Термином «вакф-и авлади» может также обозначаться вакф, основатель которого поставил условие, что мутаваллия следует выбирать из его потомков[650]; при этом мутаваллий имеет право получать комиссионные за управление делами (хакк ат-тавлийа), обычно в размере десятой части (‘ушр) доходов вакфа. Должность мутаваллия в данном случае передается по мужской линии от поколения к поколению до тех пор, пока род не прекратится[651]. Основное различие между двумя вышеописанными интерпретациями категории «вакф-и авлади» состоит в следующем. В первом случае подразумевается вакф, доходы от которого расходуются на благо конкретной семьи; во втором, хотя определенные потомки учредителя и получают право на комиссионные, доходы вакфа идут на содержание мусульманских институтов и заработную плату их работникам[652]. Таким образом, второй тип «вакф-и авлади», в отличие от первого, направлен на благо мусульманского общества. Одним из примеров является вакф ‘Аскар-бия ‘Инака, учрежденный в поддержку медресе и мечети в бухарском квартале Камбар-бий Аталик в начале XIX века. Согласно условиям вакф-наме, позицию мутаваллия должны были занимать потомки основателя по мужской линии (мутавалли-йи ин вакф аз авлад-и зукур-и вакиф). В то же время документ подчеркивает общественную полезность вакфа (ва вакф карданд худжарат-и мадраса ра аз барай-и талаба-и ‘илм ва масджид-и мазкур аз барай-и ‘амма-и муслимин)[653].
Среди документов об основании вакфов второго типа мы находим примеры, в которых оговаривается, что родственники основателя не имеют права занимать должность мутаваллия. К примеру, учредитель мог передать свое имущество мечети и назначить мутаваллием человека, с которым он не состоял в родственной связи – например, имама мечети. Таким образом, должность переходила по наследству уже наследникам имама, а семья основателя была отрезана от вакфных доходов[654].
Существовали и вакфы, которые производили материальные блага и предусматривали права, не передающиеся по наследству. В среднеазиатских источниках данная категория носит название вакф-и ‘амм[655]. Мутаваллии этих вакфов, как правило, назначались местным правителем или специалистом по вопросам права (например, казием). После смерти мутаваллия должность передавалась другому человеку любым лицом, имевшим на это право.
Некоторые улемы (‘улама’, ученые-правоведы) проводили различие между вакф-и махсус, основанными с целью содержания конкретного учреждения – медресе, мечети или мазара, – и вакф-и ‘амм, включавшими в себя имущество, предназначенное для общественного пользования (‘амма манфа‘ати учун) – «фонтаны, мосты, станции, туалеты и т. п.»[656].
Несомненно, семейный вакф типа «авлади» мог вызвать соперничество между потомками основателя по мужской линии. Вот одно из условий вакф-наме, нотариально заверенного по поручению Ходжи Ахрара (1404–1490), знаменитого шейха суфийского тариката Накшбандийа: «Если между потомками и другими [людьми] происходит конфликт по поводу управления вакфом, необходимо обратиться к закону» (агар низа‘и дар мийан-и авлад ва гайр хам дар амр-и ин мавкуфат ваки‘ шавад руджу‘ ба-шар‘ намайанд)[657]. Чаще всего противостояние возникало между родственниками по женской и мужской линии. Тот факт, что по вопросам прав женщин-потомков на доходы вакфа типа «авлади» выпускались фетвы, означает, что данный вопрос поистине вызывал множество споров. Одна из бухарских фетв XIX века гласила, что женщины имеют право на долю доходов от вакфа типа «авлади»[658]; в то же время в сборнике отредактированных фетв, составленном, по всей видимости, в Бухаре в XVI веке, мы находим заключение, что женщины-потомки по закону не имеют этого права (авлад-и инас-и вакиф ра ки дар тавлийат-и ин вакф дазл кананд била сабаб-и шар‘и)[659]. При этом, чтобы избежать конфликтов между потомками, основатель вакфа мог указать в вакф-наме, что пост мутаваллия предназначается только потомкам по конкретной линии[660] или же что женщины-потомки могут быть назначены на этот пост, лишь если не останется потомков по мужской линии[661]. Как я надеюсь показать ниже, если основатель назначал мутаваллием человека, не являющегося его родственником, то потомки основателя могли повести себя крайне агрессивно, вследствие чего сам основатель мог попытаться аннулировать вакф.
Не так просто реконструировать подобные агрессивные выступления, имевшие место в доколониальный период, поскольку до нас дошло очень мало исторических свидетельств. Однако если собрать воедино такие исторические материалы, как нотариальные руководства (шурут) и сборники фетв, то мы увидим, что наследники основателя часто представляли собой серьезную угрозу для вакфа. Например, один из разделов исламского нотариального руководства начала XVI века приводит указания, каким образом должен поступить шариатский суд, защищая тот или иной вакф в случае попытки незаконного завладения вакфным имуществом. В частности, источник рекомендует мутаваллиям обращаться в суд с жалобой на лиц, заявляющих права на распоряжение (сахиб ва мутасарриф) имуществом, принадлежащим определенному вакфу. Согласно руководству, мутаваллий имеет право на такое правовое действие лишь в том случае, если у него на руках находится вакф-наме[662]; если же документа у него нет, то потомки основателя смогут доказать право собственности на основании свидетельских показаний (гувах). Данный пример вовсе не является упражнением в казуистике; очевидно, автор руководства зафиксировал широко распространенные практики, свидетельства о которых мы встречаем в источниках более позднего периода. К примеру, мы находим документ, который утверждает следующее: в 1862–1863 годах бухарские власти постановили, что женщина по имени Аим-джан не имеет права распоряжаться двором, который ее покойный муж завещал мечети. В документе были четко оговорены права и условия, связанные с вакфом (хавли-йи мазкур дар гузар вакф буда аз ру-и вакфийа джари шавад)[663].
Другие источники показывают, какие беды ожидали мутаваллия, на которого подали в суд наследники основателя вакфа. Из ташкентской фетвы середины 1860-х годов мы узнаем, что мутаваллий одного вакфа, на средства которого содержалась мечеть, решил продать вакфную собственность, находящуюся под его управлением. Вероятно, мутаваллий решил, что средства фонда находились под угрозой захвата со стороны родственников основателя, желающих получить вакфное имущество в личную собственность. Правоведы, составлявшие фетву, охарактеризовали мутаваллия как человека, «испугавшегося наследника» (хавфан мин ал-варис) основателя[664].
До нас дошли юридические документы, составленные таким образом, чтобы предупредить возможные необоснованные нападки со стороны наследников основателя в будущем. Данные источники свидетельствуют о многочисленных случаях, когда наследники незаконно пытались присвоить вакфное имущество[665]. К примеру, в 1916 году некий Ахмад-джан передал свое имущество в Бухаре (тогда бывшей под российским протекторатом) в вакф в поддержку ежедневных собраний по чтению Корана в мазаре ‘Абд ал-Кадира ал-Гилани, основателя суфийского тариката Кадирийа. Вакф-наме, заверенное лишь после смерти учредителя, гласило, что пост мутаваллия должен занять аксакал махалли. Основатель оставил после себя трех наследниц (вараса-и вакиф). Женщины пришли в суд и независимо друг от друга подтвердили, что вакф был оформлен в соответствии со всеми условиями учредительного документа (ба-шараити ки мин худжджат ал-вакф). Нотариус (или работавший при нем писец) отдельно указал, что женщины действовали совершенно добровольно (аз гайр-и икрах ва иджбар); также из текста видно, что они отдельно попросили включить их заявления в вакф-наме (тасвид фармуданд тасвид намуда дада шуд). Тем не менее возникает вопрос, что же в действительности послужило причиной включения в документ всей этой дополнительной информации, ведь она не представляла непосредственного интереса ни для кого, кроме мутаваллия. Вероятно, мутаваллий посчитал, что избыточные формулировки послужат защитой от возможных будущих исков.
Дела о (вымышленном или реальном) отчуждении вакфного имущества с участием наследников основателей, имевшие место в русском Туркестане, легко поддаются анализу, так как до нас дошло достаточно свидетельств. Обилие источников связано с тем, что с приходом колониальной эпохи многие мусульмане стали обращаться к русской администрации, чтобы посредством выборочного применения российских имперских законов ликвидировать тот или иной вакф.
2. Русский колониальный подход к среднеазиатским вакфам
Большинство дел, которые будут рассматриваться далее в главе, происходили в Ташкенте – административном центре Туркестанского генерал-губернаторства. Судя по дошедшим до нас архивным документам, мы имеем дело с единым колониальным обществом, в котором вращались и «мусульмане», и «русские»[666]. Плотная сеть коммерческих отношений связывала оба сообщества практически во всех областях Средней Азии. Интеграция мусульман в колониальное общество была достигнута посредством создания административных рамок, призванных сократить дистанцию между колонизаторами и колонизованными[667]. В предыдущих главах книги мы узнали, что одной из успешных стратегий русских колонизаторов по сокращению дистанции между русскими и мусульманами было установление нетривиального плюралистичного правового режима. Начиная с 1867 года сферы юридической компетенции государственных судебных органов для различных сообществ определялись в соответствии с имперским Положением, регулирующим управление регионом. Для русского сообщества действовали судебные законы Российской империи с учетом поправок, внесенных судебной реформой Александра II, в том числе относительно мировых судей. Для коренного населения предназначалась система народных судов. Исследователи истории империй, несомненно, смогут найти аналоги данной институциональной организации и в других колониальных ситуациях[668]. Существует мнение, что именно сохранение народных судов до самых последних дней Российской империи в итоге и дестабилизировало форму правления, задачей которой было установление в колонии верховенства имперского права[669]. По всей видимости, институт народного суда только подчеркивал различия между сообществами коренных жителей и русских поселенцев. Однако, как представляется, план русских властей по распространению правовых норм империи на мусульманские сообщества Средней Азии не обернулся полным провалом. Плюралистичный правовой режим не предполагал полного разграничения юрисдикций между судебными инстанциями для поселенцев и коренных жителей; в некоторых правовых областях сферы компетенции двух судебных систем значительно пересекались. В первую очередь, сообразно с имперской идеей о справедливости, туркестанские нормативные положения позволяли мусульманам обращаться с гражданскими исками в русские суды при согласии обеих тяжущихся сторон. Помимо этого, коренные жители имели возможность подавать прошения в уездное и областное управления. Благодаря такой организации русские власти получили рычаг воздействия, позволявший им разрешать споры среднеазиатских подданных по любым вопросам. Исходя из этого, можно сказать, что русские власти стали действовать подобно мусульманским правителям, так как теперь они могли отправлять правосудие по вопросам, имеющим отношение к шариату[670]. Тем не менее, слушая дела, сторонами в которых выступали мусульмане, русские чиновники руководствовались имперскими сводами законов, таким образом содействуя формированию гибридного колониального права[671] и внедряя нормы, задающие новые поведенческие стандарты[672]. Несмотря на то что в данной главе рассматриваются дела, касающиеся исключительно вакфного права, из них отчетливо видно, насколько активно русские колониальные бюрократы (в основном военные чиновники) вмешивались в судебные споры, связанные с широким кругом вопросов исламского права. Как я надеюсь показать, жители Средней Азии нередко обращались с делами о вакфах в русские судебные инстанции и таким образом невольно поддерживали российский колониальный проект.
С самого начала русского правления в Средней Азии должностные лица Российской империи были осведомлены, что значительная часть сельскохозяйственных угодий формально принадлежит мусульманским благотворительным фондам. Русские также знали, что в собственности вакфов может находиться и другое имущество, например лавки на базаре или караван-сараи. Тем не менее разработка политики по извлечению прибыли из вакфов и производство знаний, облегчающих понимание феномена вакфа для колониальных чиновников, привели к тому, что имперские власти поместили вакфы в более широкий контекст колониального землеустройства.
С точки зрения русских законодателей, такое решение позволяло сохранить институт вакфа на основании существующих правовых и налоговых принципов[673]. В стремлении обеспечить преемственность между русскими практиками и более ранними практиками мусульманских ханств Проектом положения 1867 года было введено два налога на продукты сельского хозяйства – харадж и танап[674]. Харадж был приравнен к десятине, танап же представлял собой установленную генерал-губернатором ежегодную подать, выплачиваемую наличными[675]. В Положении об управлении Туркестанским краем 1886 года мы видим неудачную попытку упрощения системы налогообложения: доходы вакфов стали облагаться поземельным налогом, составлявшим 10 % от средней валовой доходности земли. В действительности система стала не проще, а сложнее, поскольку сумма налогообложения каждой налоговой единицы теперь стала зависеть от раскладки[676].
Положение 1886 года оставалось действительным до самого краха империи в 1917 году. Данный документ определял следующие правила касательно вакфов:
Исторический очерк института вакфа в регионе представлен в статье востоковеда В. П. Наливкина о влиянии поземельно-податных работ на вакфы, опубликованной в «Ежегоднике Ферганской области». Наливкин отмечает, что Положение 1886 года предлагает лишь налоговые инструменты регулирования и вмешательства в сферу мусульманских вакфов. Статьи Положения, связанные с вакфами, определяют правила налогообложения благотворительных фондов, но ничего не говорят об их правовом статусе[677]. Тем не менее Положения внесли некоторые изменения в отношения между государством и вакфами. Как мы увидим далее, новое законодательство ограничило возможности вакфов по использованию земельного имущества в своих целях. Одновременно оно непрямым образом наделило большей властью сельские общества, которые получили возможность распоряжаться вакфными землями по своему усмотрению.
Рассмотрим несколько главных налоговых последствий, к которым привело введение обоих русских Положений. Первая половина статьи 265 Положения об управлении Туркестанским краем гласит: «Населенные земли, входящие в состав признанных правительством вакуфов, остаются во владении сельских обществ, на основаниях, определенных статьями 255–261, 263 и 264». Кроме того, согласно Положению, сельские общества, обрабатывавшие вакфную землю, получали бессрочное наследуемое право владения и пользования этой землей[678]. Результат введения данных правил был предсказуем с точки зрения налоговой практики. Вместо того чтобы платить налог на урожай или ренту мутаваллию, сообщества и частные лица, работающие на вакфных землях, уплачивали в российскую казну поземельный налог в размере «десять процентов со средней валовой доходности подлежащей оному земель»[679].
Перейдем ко второй половине статьи 265: «Ненаселенные земли, составляющие признанные правительством частные вакуфы, оставляются за теми лицами, в пользу которых вакуфы учреждены, и наследников этих лиц до пресечения их потомства». Данный фрагмент критически важен для понимания судьбы вакфов в русском Туркестане, поскольку именно здесь появляется концепция «частного вакфа», вероятно, заимствованная из среднеазиатского юридического языка. Как мы видели в предыдущем разделе, подавляющее большинство вакфов в регионе основывалось не с целью финансовой поддержки конкретной семьи. Напротив, вакфы, как правило, создавались в благотворительных целях, то есть для финансового обеспечения мусульманского учреждения; однако при этом часто оговаривалось условие, что пост мутаваллия должен занимать потомок (авлад) основателя или же святого, в честь которого был учрежден вакф. Помимо того, право на долю доходов от вакфа получал его основатель. Существуют две причины, по которым ставились подобные условия. Во-первых, основатели стремились предотвратить разделение вакфного имущества на части, принадлежащие разным собственникам, ввиду браков или перехода по наследству. Во-вторых, теоретически, такие меры препятствовали конфискации вакфных активов правителем[680]. Следовательно, под «частным вакфом» колониальные законодатели понимали не те вакфы, которые были основаны исключительно для обеспечения потомков учредителя. Данный термин в понимании колониальных чиновников обозначал вакфы, доход которых был лишь частично предназначен потомкам. Именно эта часть, находящаяся в распоряжении потомков основателя, подлежала налогообложению по новому законодательству.
Как правило, доля вакфных доходов, предназначенная мутаваллию, составляла 10 % (‘ушр) общего дохода от вакфных активов. Лишь в редких случаях мутаваллиям полагалась плата, превосходящая эту долю. Одним из таких примеров является вакф в поддержку медресе Ходжи Ахрара, мутаваллий которого (по всей видимости, потомок основателя) получал зарплату, составлявшую треть всех доходов вакфа – столько же, сколько получали все преподаватели медресе вместе взятые[681]. Так или иначе, русские чиновники, разрабатывавшие законы о вакфах, полагали, что мутаваллий получал от вакфа значительную долю дохода, в том числе арендную плату, выплачиваемую за вакфную землю людьми, которые на ней работали. Большинство среднеазиатских вакфов, по сути, представляли собой конгломераты нескольких фондов, субсидирующих разные учреждения. Например, вакфы Ходжи Ахрара и Шейхантаура в Ташкенте в действительности состояли из нескольких более мелких вакфов: один из них обеспечивал медресе, другой – мечеть, третий – мазар и т. д. Следовательно, группа вакфов предполагала наличие более чем одного мутаваллия; то есть у каждого субсидируемого учреждения был управляющий фондовыми активами. Поэтому представляется, что в комиссионных, выплачиваемых мутаваллиям, русские власти видели потенциальный крупный источник вложений в имперскую казну.
Для внедрения новой налоговой политики необходимо было внести все вакфы в регистр, предварительно проведя проверку существующих вакфных документов и любых бумаг, связанных с налогообложением. Все владельцы документов, относящихся к вакфам, были обязаны подать их в областные управления до 1 июля 1887 года.
Колониальные чиновники пытались определить, имеет ли имущество того или иного вакфа налоговый иммунитет, проверяя, не было ли по этому поводу выпущено ханских грамот (йарлик/‘инайат-нама). Русские современники отмечали, что местный язык проводил различия между вакфами различного налогового статуса: «кара вакуф» (узб. қора вақф), то есть «черными вакфами», назывались вакфы, подлежащие налогообложению; «ак вакуф» (узб. оқ вақф), или «белыми вакфами», назывались освобожденные от налогообложения вакфы[682]. Без сомнения, существовали вакфы, временно освобожденные от уплаты налога на имущество еще до российского завоевания[683]. Однако на данный момент не существует четких доказательств того, что понятия «ак вакуф» и «кара вакуф» встречались в бюрократическом языке среднеазиатских ханств до 1865 года[684]. В документах, составленных после 1865 года и связанных с вакфами, не подлежащими налогообложению, мы встречаем выражение ак йир вакфи (букв. вакф белых земель)[685]. Тем не менее неясно, является ли данная формулировка калькированным переводом термина, который обозначал новую налоговую категорию, введенную колониальными властями, или же она свидетельствует о том, что подобная практика имела место и до российского завоевания[686].
Проверка вакфных документов представляла собой многостороннюю задачу. Колониальное законодательство не давало четких указаний относительно сельскохозяйственных участков, документы по которым так и не были поданы в областное управление, но которые, по словам местных жителей, принадлежали вакфам. Как утверждает глава Туркестанской казенной палаты Николай Мордвинов[687], впервые данная проблема появилась в 1888 году в ходе поземельно-податных работ в Ташкентском районе. По рассказам местных жителей, четыре участка земли, зарегистрированные в качестве владений жителей местностей Хан-Абад и Халыбек-Курган, в действительности являлись вакфными землями. Так как на проверку в управление не было подано никаких вакфных документов, по которым можно было бы приписать землям иной налоговый статус, местное население решило не считать эти земли частью территории, за которую оно обязано платить налоги. Совет генерал-губернаторства рассмотрел данный случай и постановил: любые сельскохозяйственные земли, от которых население отказывается и которые «по закону» не считаются вакфными, рассматриваются как земли без владельца, а следовательно, переходят во владение государства. Генерал-майор Александр Яфимович, военный губернатор Самаркандской области[688], не был согласен с таким решением. Он представил дело перед военным министром и потребовал «разъяснения в законодательном порядке» всех мер, связанных с незарегистрированными вакфами. Яфимович решил выяснить, «какое назначение должны получить те вакуфные имущества, за которыми вакуфное право не будет признано». Более того, генерал-майор предложил русским властям регистрировать сельские угодья, по которым не было подано документов на проверку в срок, как вакфные земли. Предложение Яфимовича было основано на двух следующих принципах. Во-первых, статья 255 Положения гласила: «За оседлым сельским населением утверждаются земли, состоящие в постоянном, потомственном его владении, пользовании и распоряжении <…> на установленных местным обычаем основаниях…» Во-вторых, генерал-майор заметил, что, согласно статьям 286 и 289 Положения, целью проверки вакфных документов областными управлениями было сохранение налоговых льгот вакфов по платежу поземельного налога, а не «секвестрование» вакфных земель. По всей видимости, некоторые чиновники[689] пытались противодействовать решению Совета генерал-губернаторства, который пытался использовать проверку вакфных документов для ликвидации вакфов и конфискации вакфных земель в казну. Н. Мордвинов отмечает:
Большинство русских чиновников не имели четкого представления о том, какими правами обладают вакфы. В 1904 году между членами Особой комиссии, созванной для изучения вакфного вопроса в Туркестане, разразилась жаркая дискуссия по поводу того, что в сущности представляет собой вакф. Предметом разногласий стало толкование выражения «вакуфное право». Одни полагали, что это совокупность определяемых шариатом прав на имущество, с которого вакфы имеют доход. Другие считали вакфное право правом на «податные льготы», определяемые Положением. Большинство членов Комиссии склонялись к последней интерпретации, поскольку Государственный совет Российской империи постановил, что «для правильного разрешения вопроса о поземельном устройстве Туркестанского края необходимо прежде всего отказаться от всяких теоретических соображений, основанных на толковании мусульманского права и менталитете последователей ислама». Некоторые чиновники возражали против данного подхода. К примеру, помощник главы Туркестанской казенной палаты С. Ипатов не был согласен с тем, что необходимо исключить шариат из правовых ресурсов управления страной. Ипатов заметил, что, согласно Положению, краем следует управлять «на установленных местным обычаем основаниях», «по обычаю». Он также отметил, что Государственный совет никоим образом не запрещает рассмотрение правового статуса субъектов с точки зрения исламского права, а только указывает на необязательность применения шариата областными управлениями при проверке действительности вакфных документов. Иными словами, Ипатов отметил, что русские чиновники при желании могут пользоваться исламской правовой литературой для прояснения правового и налогового статуса того или иного вакфа: «Государственный Совет <…> высказал мысль, что <…> только упоминание о шариате (выделение мое. – Примеч. авт.) не следует вводить в текст русского закона <…> При исследовании вакуфных документов не коснуться вакуфного права невозможно, и для ознакомления с ним некуда обратиться, кроме шариата»[691].
Это был не единственный призыв к введению регламента проверки вакфных документов и усовершенствованию российского законодательства о вакфах. Тем не менее колониальная бюрократия все же представляла собой угрозу для вакфов. Например, в опасности оказался ташкентский вакф в поддержку мазара Сар-Биби, на содержание которого выделялась десятая часть доходов соседнего караван-сарая. Поскольку вакфные документы были поданы на три недели позже срока, областное управление отказалось признавать существование фонда[692].
Положение об управлении Туркестанским краем наделило доказательной силой вакф-наме и документы об освобождении от налогообложения (см. ст. 286, 289, 299). Однако указанными статьями мотивировались и попытки нанести ущерб вакфам. Проводя поземельно-податные работы в регионе, русские чиновники иногда могли посчитать какой-либо вакф «сомнительным»; в этом случае они регистрировали вакфные земли как имущество сельских обществ. В результате вместо того, чтобы платить аренду мутаваллию, сельские общества уплачивали в казну поземельный налог[693]. Подобным же образом в ходе поземельно-податных работ ненаселенные вакфные земли могли быть включены в налогооблагаемое имущество сельских обществ, то есть стать частью налоговой единицы (дачи) того или иного сельского общества. Интересно, что в таких случаях сельские общества требовали считать эти земли казенными, а это предполагало конфискацию вакфного имущества[694].
Александр Иванович Гиппиус, последний губернатор Ферганской области, проницательно заметил: русские власти так и не поняли, что сам факт арендной платы подтверждает принадлежность земель, обрабатываемых арендаторами, к вакфному имуществу. Если люди живут и работают на участке земли по договору аренды, то они, безусловно, не являются владельцами этого участка. Несмотря на стремление сохранить статус-кво, русские законы, введенные в Туркестане, привели к радикальному изменению отношений между вакфами и сообществами, работавшими на вакфных землях: «…мы сразу же прекратили всякие непосредственные связи вакуфных учреждений с арендаторами или вообще с населением»[695]. Руководствуясь той же логикой, граф К. К. Пален замечает, что русские чиновники с чрезмерной осторожностью подходят к регистрации вакфов и вопросам налогового иммунитета. Пален предупреждает петербургские институты управления, что определение аграрных отношений требует не только проверки вакфных документов, но и прояснения юридических признаков этих отношений; а именно этого явно избегали многие русские чиновники, вовлеченные в поземельно-податные работы[696].
Вскоре поземельный налог стал инструментом, позволявшим арендаторам вакфной земли уклоняться от выплаты аренды мутаваллиям. Например, 29 февраля 1896 года человек по имени ‘Абд Карим-джан подал начальнику Ташкента жалобу на мутаваллия, управлявшего вакфом ‘Исы Ходжи кази-калана. Истец заявил, что мутаваллий потребовал от него уплаты десятины с урожая, поскольку возделываемая истцом земля принадлежала вакфу[697]. Когда жалоба дошла до Сыр-Дарьинского областного управления, сырдарьинские власти стали утверждать, что арендаторы земли, входящей в указанный вакф, были освобождены от арендной платы, поскольку уже имели обязательства по уплате в казну государственного и городского поземельного налога[698]. Соответственно, русские власти постановили, что земля, о которой идет речь, не является частью вакфа ‘Исы Ходжи кази-калана, так как арендатор имеет обязательство платить лишь государству, но не мутаваллию вакфа. Очевидно, с точки зрения государства данная земля считалась частной собственностью. Таким образом, дело приобрело благоприятный оборот для арендаторов с точки зрения земельных прав (и, вероятно, налоговых выгод).
Основание новых вакфов после 1886 года также встретило сложности. Несмотря на то что по статье 266 новый вакф можно было создать лишь с санкции генерал-губернатора, во многих случаях мутаваллии в первую очередь обращались к народному судье за оформлением документа о создании вакфа и лишь затем добивались разрешения от колониальных властей. Рассматривая подобные запросы, русские чиновники часто обнаруживали, что тот или иной вакф не отвечает критериям, необходимым для регистрации[699].
Современники отмечают, что новое законодательство санкционировало дальнейшее существование в крае уже функционирующих вакфов, регламентировав их лишь с налоговой точки зрения, но не с точки зрения вакфного права[700]. По-видимому, это утверждение верно лишь в отношении первоначальных мер, направленных на снижение налогов; законодательные же нововведения 1886 года изменили аграрные отношения между лицами, действовавшими в вакфной сфере. Колониальное законодательство ограничило право мутаваллиев использовать земельное имущество вакфов по личному усмотрению, разрешая при этом захват вакфных земель государством и арендаторами. Более того, русская администрация, в сущности, обратила мусульманские доказательственные требования против мусульманской юридической практики. С точки зрения имперских властей, доказать принадлежность земли к вакфу могло лишь вакф-наме; несомненно, данный подход противоречил локальным практикам, поскольку аграрные отношения не всегда подтверждались договорами в письменной форме. Аграрные отношения представляли собой консенсус между членами большого сообщества. Для местных жителей было очевидно, что любые документы могут быть утрачены или уничтожены. До колонизации, чтобы определить принадлежность того или иного участка земли к вакфу, необходимо было расспросить об этом людей, обладавших привилегированными знаниями, и слово уважаемых лиц имело тот же доказательственный вес, что и документы, выданные шариатским судом[701].
3. Мусульманские голоса и русские уши
Ниже я проведу анализ нескольких попыток упразднения отдельных ташкентских вакфов при русском правлении. Данные случаи объединяет общая модель поведения наследников основателей вакфов. Как только наследники осознавали, что семейное состояние завещано в вакф, они начинали предпринимать шаги, ведущие к ликвидации этого вакфа, сбросив со счетов благополучие субсидируемого учреждения.
[650] Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 5.
[651] Текст: «ва авлад хам ва гайр хам хич нав‘-и тасарруф дар ан мавкуфат аджр набашад гайр-и вилайат-и тавлийат». Ср.: Самаркандские документы XV–XVI вв. С. 260. Док. 11. См. также: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Docs. 82, 171, 183, 185, 187.
[652] Два различных значения термина «вакф-и авлади» часто объединяют в одно понятие: ср. Мукминова Р. Г. К истории аграрных отношений в Узбекистане XVI в. С. 233; McChesney R. Waḳf… Vol. V. Р. 92; Subtelny M. E. Timurids in Transition… Р. 150–151.
[653] Данное вакф-наме хранится в Центральном государственном архиве Республики Узбекистан: ЦГАРУз. Ф. I-323. Оп. 1. Д. 26. Л. 1. По всей видимости, это и есть «смешанный» тип вакфа, о котором говорит Сабтельни.
[654] Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Docs. 185, 344.
[655] Аноним. Джунг. Л. 215. Краткое описание рукописи: Гуломов С. О некоторых подлинных документах из коллекции рукописных произведений фонда ИВАНРУз // История и культура Центральной Азии / Ред. Б. Бабаджянов, Я. Кавахара. Токио: Отделение исламских региональных исследований, Центр развития гуманитарных наук, Высшая школа гуманитарных наук и социологии Токийского университета, 2012. С. 141–142.
[656] Доклад о вакфах (вакфлар байанида) Комиссии по вопросу об устройстве мусульманского духовного управления в Туркестанском крае для генерал-губернатора М. Г. Черняева. 20.03.1884. ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 11. Д. 326. Л. 33. Данное употребление термина «‘амма» следует отличать от употребления, зарегистрированного советскими этнографами в Таджикистане. В последнем случае выражение «вакфи омма» обозначает передачу землевладельцем в вакф части дохода со своих земель. Советские специалисты по этнографии проводят различие между данной практикой и практикой «вакф-и мутлак», предполагающей передачу в вакф всех доходов с земель. См.: Кисляков Н. А. Патриархально-феодальные отношения среди оседлого населения Бухарского эмирата в конце XIX – начале XX в. М.: Наука, 1962. С. 99; Шаниязов К. Об основных видах земельной собственности и размерах хараджа в Бухарском ханстве в конце XIX – начале XX века (по этнографическим данным) // ОНУ. 1962–1963. С. 54.
[657] Самаркандские документы XV–XVI вв. С. 261. Согласно Чехович, данный вакф был учрежден до 1533 года, а рассматриваемое вакф-наме является копией оригинала: там же. С. 45–46.
[658] ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 12. Л. без номера. См. также следующие судебные отчеты, связанные с женщинами-потомками (авлад-и инас) основателя вакфа, заявлявших право на должность мутаваллия в одной из провинций Бухарского эмирата: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 667. Л. 8–9.
[659] Кази ‘Азизан. Сиздах гандж. Ташкент. ИВАНРУз. № 2574/IV. Л. 416б. Описание см.: СВР. Т. VIII. С. 322.
[660] «Основатель изначально поставил условие, что после вычета 10 % дохода от ренты в качестве личных комиссионных текущий мутаваллий вакфа обязывается разделить оставшийся доход на четыре равные части; одна четверть предназначается потомкам основателя по линии Мухаммада Шарифа; одна вторая – потомкам по линии Абдаллаха Ходжи; и еще одна четверть – потомкам по линии Шах-бегим и Мах-бегум. Настоящим вакф признается действительным и законным». См.: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 70.
[661] Мукминова Р. Г. К истории аграрных отношений в Узбекистане XVI в. (по материалам «Вакуфнаме»). С. 297. См. также учредительный документ вакфа Саида Амин-бая: ЦГАРУз. Ф. I-323. Оп. 1. Д. 34. Л. 1.
[662] ‘Али бин Мухаммад-‘Али бин Махмуд ал-Мухтари ал-Хорезми ал-Кубрави. Ал-Джавами ал-‘алийа фи ал-васа’ик аш-шар‘ийа ва ас-сиджиллат ал-мар‘ийа. Ташкент. ИВАНРУз. № 9138. Л. 177a: «бадан-ки сурат-и да‘ва-и вакф ба-мазмун-и чак-и вакф ки ба-даст дашта башад». Выражение «чак-и вакф» здесь обозначает учредительный документ вакфа (вакф-наме). О понятии «чак» см.: Семенов А. А. Очерк поземельного податного устройства б. Бухарского ханства. С. 48, сн. 86.
[663] Ответ мусульманского судьи бухарской канцелярии (диван-хана): ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 940. Л. 5.
[664] Аноним. Джунг. Л. 225б. Данное правовое заключение заверил ‘Абд ар-Расул муфти валад-и Мир Ашур. Печать, поставленная им на документе, датируется 1282/1865–1866 гг.
[665] Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 352.
[666] Здесь я произвожу отсылку к работе Ю. Пауля: Paul J. Recent Monographs on the Social History of Central Asia. Р. 121–122.
[667] Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent, 1863–1923.
[668] Sartori P., Shahar I. Legal Pluralism in Muslim-Majority Colonies: Mapping the Terrain. Р. 637–663.
[669] Comaroff J. L. Colonialism, Culture, and the Law… Р. 306–307.
[670] Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Ch. 5.
[671] См. гл. 2.
[672] Sartori P. Constructing Colonial Legality in Russian Central Asia: On Guardianship.
[673] «вакуфные земли признаются русским правительством и сохраняются в силе на существующем основании»: [Пален К. К.] Отчет по ревизии Туркестанского края по Высочайшему повелению сенатором гофмейстером графом К. К. Паленом. С. 6. § 309.
[674] См. с. 108 (гл. 1), прим. 1.
[675] Проект Положения об управлении Семиреченской и Сыр-Дарьинской областей // Материалы по истории политического строя Казахстана и России до Великой Октябрьской социалистической революции. Т. 1 / Ред. М. Г. Масевич. Алма-Ата: Изд-во Академии наук Казахской ССР, 1960. Ст. 279–285; Penati B. Notes on the Birth of Russian Turkestan’s Fiscal System… Р. 744.
[676] Penati B. The Cotton Boom and the Land Tax in Russian Turkestan (1880s–1915). Р. 747.
[677] Наливкин В. П. Положение вакуфного дела в Туркестанском крае // Ежегодник Ферганской области. 1904. № 3. С. 32.
[678] «Земли пожертвования в даче Имам-Ата, как фактическом владении населения, признать вакуфом населенным, как на основании ст. 265 Полож. об управ. Турк. края подлежат утверждению за населением». 20.10.1903: ЦГАРУз. Ф. I-19. Оп. 1. Д. 3498. Л. 7.
[679] Проект Положения об управлении Семиреченской и Сыр-Дарьинской областей. Ст. 287.
[680] Powers D. S. Orientalism, Colonialism, and Legal History: The Attack on Muslim Family Endowments in Algeria // CSSH. 1989. Vol. 31. № 3. Р. 536.
[681] Прошение некоего Турахана Тураджан оглы, потомка Ходжи Ахрара. Адресат не установлен. Б. д.: ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 39. Л. 1.
[682] Наливкин В. П. Положение вакуфного дела в Туркестанском крае. С. 10–11; [Пален К. К.] Отчет по ревизии Туркестанского края по Высочайшему повелению сенатором гофмейстером графом К. К. Паленом. Народные суды Туркестанского края. С. 306.
[683] См. материалы, приведенные в следующей работе: Жувонмардиев А. XVI–XIX асрларда Фарғона ер сув масалаларига доир.
[684] Говоря о «черных» и «белых» вакфах, Р. Н. Набиев дает основания предполагать, что в среднеазиатских источниках данные термины встречаются. Однако автор не представляет каких-либо доказательств в поддержку своего заявления. См.: Набиев Р. Н. Из истории Кокандского ханства (Феодальное хозяйство Худояр-хана). С. 102.
[685] Решение Ошского съезда народных судей (Ферганская область). 22.09.1899. ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 12. Д. 430. Л. 11.
[686] Данным утверждением я обязан Уктамбеку Султонову, который предположил, что выражение «ак йир вакфи» является прямым переводом российского термина «вакуф обеленных земель».
[687] Дискуссия о статусе сельскохозяйственных земель, принадлежащих вакфам, и об изъятии этих земель в собственность государственной казны основывается на докладе Н. Мордвинова военному губернатору Ферганской области от 10 марта 1893 года. См.: ЦГАРУз. Ф. I-19. Оп. 1. Д. 33346. Л. 2–7. О Н. Мордвинове см.: Penati B. The Cotton Boom and the Land Tax in Russian Turkestan (1880s–1915). Р. 751.
[688] Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 296.
[689] Доклад. Военный губернатор Ферганской области Туркестанскому генерал-губернатору. 21.09.1893. ЦГАРУз. Ф. I-19. Оп. 1. Д. 33346. Л. 10–11; Особое мнение С. Ипатова, помощника главы Туркестанской казенной палаты. 05.06.1904. ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 25. Д. 107. Л. 8 – 11 0б.
[691] ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 25. Д. 107. Л. 9 об.
[692] Сыр-Дарьинское областное управление – начальнику г. Ташкента. 16.06.1888. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2976. Л. 30–31.
[693] Ильясов С. И. Земельные отношения в Киргизии в конце XIX – начале XX в. С. 108. Здесь Ильясов говорит о поземельных работах, проводившихся в 1903 году в Ошском районе (Ферганская долина).
[694] Военный губернатор Ферганской области – генерал-губернатору. 10.08.1900. ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 12. Д. 44. Л. 1 об. В данном случае речь идет о крупном участке обрабатываемой земли в Маргеланском уезде. Данные угодья находились недалеко от российской артиллерийской части. Военный губернатор замечает в письме, что желательно было бы изъять эти земли в казну для проведения на них артиллерийских учений.
[695] [Гиппиус А. И.] Записка А. И. Гиппиуса о вакуфах. Ташкент, 1906. Ташкент. НБУз. № 10564. Л. 6.
[696] [Пален К. К.] Отчет по ревизии Туркестанского края по Высочайшему повелению сенатором гофмейстером графом К. К. Паленом. Народные суды Туркестанского края. С. 306, 328–329.
[697] Сыр-Дарьинское областное управление – начальнику г. Ташкента. 29.02.1896. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 3587. Л. 81–81 об.
[698] «все арендаторы вакуфа Кази Калян, как платящие городские и государственные [налоги], освобождены от уплаты денег за арендование ими вакуфных участков»: Сыр-Дарьинское областное управление. 29.07.1896. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 3587. Л. 4 об.
[699] См., например, запрос на разрешение учреждения вакфа в поддержку мазара Зар-Гильдак-Ата: Сыр-Дарьинское областное управление – начальнику Ташкента. 06.04.1888. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2976. Л. 17–17 об., 19. Проведение в жизнь статьи 266 встретило значительное сопротивление со стороны местных жителей. Самый яркий пример сопротивления – казий Беш-Агачской части Ташкента, который, несмотря на новое законодательство, продолжал выдавать документы, подтверждающие основание вакфов. К концу 1887 года подтверждающих документов накопилось так много, что городскому начальнику пришлось провести личную беседу с казием и потребовать от него объяснений. См. письмо начальника Ташкента казию: 19.05.1888. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2976. Л. 55.
[700] Наливкин В. П. Положение вакуфного дела в Туркестанском крае. С. 32.
[701] Уведомление для ханского суда с печатями пяти казиев г. Гурлен (Хорезм). ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 498. Л. 75. Ханский суд поручил гурленским казиям провести расследование по делу об участке земли, являвшемся предметом спора между частными лицами и вакфом. В отсутствие документов, за исключением вакф-наме, свидетельство старейшин (ахбар ва шахадат) стало решающим аргументом при установлении владельца земли. См. также: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 183. Об устном свидетельстве (шахадат) как правовом инструменте подтверждения условий вакфа см.: Reichmuth P. ‘Lost in the Revolution’: Bukharan Waqf and Testimony Documents from the Early Soviet Period // DWI. 2010. Vol. 50. № 3–4. Р. 362–396.