Подача колониальными субъектами прошений в административные органы, учрежденные колонизаторами, является одной из форм так называемого «форум-шопинга» (forum-shopping) – выбора юрисдикции по принципу личной выгоды. Данная практика возникает в условиях правовых режимов, установленных империями в колониях. Под форум-шопингом я понимаю движение просителей от одной юрисдикции к другой в поисках наиболее благоприятного для них решения вопроса. В работе, посвященной сообществу парсов на территории британских владений от колониального Бомбея до княжества Барода (на западе Индии), Ирана и самих Британских островов, Митра Шарафи исследует неудачные попытки форум-шопинга, которые имеют значительное сходство с ситуацией в русском Туркестане. По словам Шарафи, несмотря на то что британские и российские колонии географически удалены друг от друга, общим для них является «поток просителей, преисполненных надежды». Описывая механизм форум-шопинга, исследовательница использует термин «правовая лотерея»: «…перспектива на этот раз выиграть, даже если вероятность выигрыша невелика»[463]. Например, для человека, признанного виновным в краже животного, было заманчивой идеей обратиться к колониальным властям с жалобой на подкупность судей, принявших решение не в его пользу[464]. Как мы выяснили выше, процедура обжалования в русском Туркестане стоила недорого и проходила, как правило, медленно; в процессе расследования российские власти могли найти и другие поводы обвинить народного судью в недобросовестности.
Термин «правовая лотерея» подчеркивает эфемерный характер большинства прошений, с которыми колониальные подданные обращались к властям. Данный термин вполне применим в случае русского Туркестана, где большинство жалоб, поданных российским чиновникам, основывались на ложных обвинениях, быстро аннулировались и не приносили подателям желаемых результатов. Таким образом, данные прошения и жалобы могут рассматриваться как «акты микроскопического агентства»[465] на фоне значительных финансовых и эмоциональных вложений, которые требовались для их подачи.
Однако у данного феномена есть и другие важные аспекты, которые концепция правовой лотереи оставляет за кадром. В этой книге мы перемещаем фокус на отношения, связывающие просителей с имперскими властями, и таким образом проливаем свет на формирование колониальной правовой культуры посредством социальных отношений. Уездные и областные управления Туркестанского генерал-губернаторства представляли собой места правового диалога между коренным населением и государством. Именно в этих институциональных рамках, вне зала суда, русские бюрократы и среднеазиатские мусульмане развивали и изменяли свои представления о «законном» и «незаконном».
Колониальные подданные вели активную дискуссию об интерпретации процессуальных норм. Время от времени они обращались за консультацией к профессионалам, специализировавшимся на вопросах права, как в вышеописанном случае. При этом «жонглирование юрисдикциями»[466] не обязательно происходило с подачи колониальных адвокатов или местных посредников, писавших петиции по поручению подданных, не знающих грамоты. Представляется, что границы между колониальным государством и местным обществом были настолько размыты, что коренное население смогло позаимствовать у властей соответствующий моральный лексикон, связанный с действующими по собственному усмотрению шариатскими судами. Процесс заимствования проходил постепенно, по мере того как жители Средней Азии подавали прошение за прошением, получая все больше опыта общения с системой и оттачивая навыки взаимодействия с колониальной администрацией.
Колониальный государственный закон и мусульманское общество были взаимосвязаны. Это означает, что осведомленность мусульман в правовой сфере росла в ходе диалога с местными чиновниками, но в то же время представления коренных жителей о справедливости оказывали влияние на практики русских бюрократов, разбиравших жалобы. Формулируя свои аргументы различным образом, колониальные подданные могли определить, как обрабатываются их прошения на различных уровнях государственной администрации. Они могли также влиять на процесс принятия решений русскими чиновниками и в конечном счете на представления о справедливости и несправедливости, в свете которых рассматривалось то или иное дело.
Садык-джан и Майрам-Биби подали жалобы на Мухитдина Ходжу именно потому, что закон Российской империи позволял им обращаться с прошениями к административным властям. Сами прошения, как и бюрократические документы, вышедшие из-под пера российских чиновников, являют собой отражение нормативных практик, укреплявших колониальную власть и содействовавших колониальному культурному проекту[467]. Обращаясь с прошениями к администрации колонии, Садык-джан и Майрам-Биби в определенном смысле легитимизировали авторитет колониального государства в вопросах права. Помимо этого, ответчиком по их жалобам выступало исламское учреждение – шариатский суд во главе с казием, чья мнимая недобросовестность подлежала расследованию со стороны областной прокуратуры по общеимперскому законодательству. Тем не менее, воспользовавшись системой апелляций и впутав русских бюрократов в заговор против мусульманского судьи, истцы смогли вынудить колониальную администрацию действовать в плоскости исламского права. В то время как Садык-джан и Майрам-Биби успешно осуществляли нормативные практики империи, русские чиновники в ходе судебного контроля показательно ссылались на исламское процессуальное право. Подобная правовая гибридизация не относилась к компетенции российской административной власти, что областной прокурор не преминул подчеркнуть, перенаправив дело в шариатский суд.
Таким образом, беспочвенные обвинения казиев в должностных преступлениях подрывали их авторитет в вопросах права, однако лишь частично. Как было объяснено выше, в ходе институциональных нововведений, принесенных российской колонизацией, казии получили беспрецедентную власть, так как теперь они могли рассчитывать на помощь полицейских сил в исполнении приговоров. Кроме того, после падения мусульманских правителей в областях, прежде принадлежавших Кокандскому ханству и Бухарскому эмирату, казии стали монополистами в вопросах шариата в русском Туркестане; то есть они больше не соревновались за авторитет в вопросах права с представителями ханских судов.
Глава 3
Бюрократизация землевладения и землепользования
Введение
Как колониальные державы относились к существовавшим до колонизации формам землевладения и землепользования? Как империи извлекали из них (преимущественно финансовую) выгоду? Данные вопросы являются ключевыми для всех, кто стремится понять, каким образом империи продвигали политику колонизации, во что выливались попытки конфискации земель и какие новые инструменты налогового управления разрабатывали колониальные правительства для извлечения прибыли. Эти вопросы также представляют важность для историков права, поскольку имущественные отношения находятся на пересечении нескольких юридических сфер – договорного права, семейного права и права наследования. Поэтому, поняв, каким образом в Средней Азии проходили засвидетельствование, защита и обеспечение прав на землю, мы сможем пролить свет на изменения и элементы преемственности в правовой культуре мусульманских сообществ, попавших в сферу влияния немусульманского правительства. Цель данной главы – исследовать влияние нового имперского законодательства и русских бюрократических практик на имущественные отношения мусульман Туркестанского генерал-губернаторства. В этой главе мы рассмотрим, как жители Средней Азии вступали во взаимодействие с колониальным режимом собственности с целью приобретения в личное пользование земель, прежде принадлежавших ханской казне. При этом я намереваюсь продемонстрировать, каким образом введение колониальных бюрократических практик привело к более подробной текстуализации форм землевладения, что в свою очередь стало причиной более узкого понимания собственности туркестанскими мусульманами.
Мы будем рассматривать имущественные отношения и земельное право в рамках культурной сферы, где российские правовые и административные практики в соседстве с мусульманским юридическим мышлением порождали новые налогово-бюджетные практики. Какой подход здесь представляется наиболее целесообразным? Это особенно сложный вопрос, поскольку колонизаторы, согласно большинству источников, стремились сохранить статус-кво и избежать народных волнений в регионе, а следовательно, старались не вносить изменений в существующую систему землевладения. Несколько русских чиновников пытались разобраться в налогово-правовых аспектах землевладения в Туркестане, чтобы в дальнейшем обеспечить соответствие устоявшихся туземных практик новой налоговой политике[468]. Другие чиновники, напротив, выступали за полное упразднение налоговых практик коренного населения. Тем не менее как консерваторы, так и сторонники глубинных реформ никогда не действовали в одиночку; их действия поддерживались некоторыми колониальными подданными, игравшими важную роль культурных брокеров. Местные ученые-правоведы обладали привилегированным знанием мусульманского имущественного права. Как мы увидим ниже, именно эти люди стали ключевым звеном в цепи взаимодействия между двумя правовыми культурами. Они формировали восприятие правовой системы русскими чиновниками и оказывали влияние на их логику. Согласно доступной нам информации, перед нами типичная колониальная ситуация культурного наложения, в которой имперские законодательные нововведения формулировались, как правило, на местных языках (в нашем случае – на персидском и чагатайском), но при этом использовался словарь общепринятых терминов и клише исламской правовой терминологии. Если мы хотим разобраться в смысловой нагрузке исламского земельного права, связанных с ним концепциях и точках зрения, то нам необходимо прояснить, какие принципы и социальные практики определяли формы землевладения и землепользования в Средней Азии до российского завоевания.
В последние двадцать лет появилось большое количество научных работ на эту тематику. Растущий корпус литературы о землевладении в Средней Азии, однако, кроет в себе методологическую проблему, которая препятствует формированию ясной картины доколониальных имущественных отношений. Во-первых, исследования землевладения и землепользования в значительной степени полагаются на источники, обычно называемые «документальными»; однако исследователи при этом не имеют четкого представления о культуре делопроизводства, породившей эти источники. Так, большинство ученых читают «документы», предполагая, что те говорят сами за себя, а соответственно, уклоняясь от решения проблем интерпретации, возникающих в ходе извлечения смысла из источников. Однако наивно подходить к историческим текстам без знания концептуального репертуара и социального контекста, обусловившего их появление. Данный подход к «документальным источникам» отчетливее всего проявляется в каталогах и календарях юридических текстов, которые издаются начиная с советских времен и где нередко встречаются вопиющие ошибки интерпретации[469]. Из данного наблюдения, впрочем, не следует, что составление каталогов вовсе не имеет смысла. Тем не менее большинство историков выработало «лексический» подход к материалам: они предполагают, что между словами и делами существует однозначная эквивалентная логическая связь, а термины, употребляемые в одном источнике в некотором значении, имеют то же значение и в других источниках. Таким образом, игнорируется зависимость значения от контекста. Поэтому классификации имущественных отношений, которые мы находим в глоссариях каталогов, попросту повторяют друг друга. Составители игнорируют тот факт, что значения терминов могли измениться со временем, а социальные обстоятельства, в которых были созданы те или иные тексты, могли разниться[470]. Необходимо помнить об этом при сопоставлении текстов юридических документов с мусульманскими правовыми трактатами.
Во-вторых, исследования аграрной истории, как правило, придают большой эпистемологический вес документальным источникам, предполагая, что они имплицитно являются точным отражением реальности. При этом игнорируется тот факт, что ханские йарлики, грамоты и юридические документы были написаны на языке клише, который, как мы увидим, по сути своей консервативен и не отражает изменений фискальной логики. Допуская, что указанные тексты обеспечивают прямой, ничем не опосредованный доступ к прошлому, исследователи пренебрегают вероятностью, что более достоверная информация о практиках землевладения может содержаться в других текстах: например, в правовых трактатах или повествовательных источниках. Именно к последним я хочу обратиться в этой главе. Источниковая база главы прежде всего включает в себя тексты, ведущие происхождение из Бухарского эмирата XVIII–XIX веков. Устанавливая свою власть в Мавераннахре, русские колонизаторы предполагали, что практики землевладения и землепользования, распространенные в Бухарском эмирате, являются отражением более широких тенденций, характерных для Средней Азии в целом[471]. Соответственно, изучение бухарских доколониальных правовых источников, посвященных землевладению, является ключом к пониманию того, какую область туркестанских аграрных отношений русские власти считали исконно «туземной» и «традиционной».
В-третьих, большинство источников, анализируемых с целью иллюстрирования ситуации до завоевания Российской империей, в действительности относятся к периоду после 1860 года, а следовательно, содержат различные условности[472]. Нередко при поиске информации о доколониальных порядках мы вынуждены полагаться уже на русскоязычные тексты, написанные военными чиновниками, административными служащими и востоковедами. В стиле этих текстов формулировки исламских правовых доктрин переплетаются с обиходным канцеляризмом; однако в таких источниках не всегда явно прослеживаются стилевые ориентиры. (Данный колониальный жанр будет подробно обсужден ниже, в части 2.) Между тем в персо– и чагатайскоязычных источниках XIX – начала XX века мы встречаем элементы мусульманского словаря, которые ведут свое происхождение от правовых формул шариата, но с точки зрения языкового значения отражают нововведения колониального законодательства и колониальные же бюрократические практики. Перед нами стоит задача осмысления данной структуры языковых практик. Данной целью задавались и другие исследователи колониальных контекстов[473]; некоторые из них так и не смогли установить, какие правовые и налоговые характеристики соответствовали той или иной форме земельной собственности.
Данная глава состоит из четырех частей. В первой части я проведу обзор существующих научных работ, посвященных кардинальной трансформации юридического смысла землевладения, которая явно прослеживается в доступных нам источниках XVIII–XIX веков. В этот период термин «милк» обозначал право собственности на доход от сельского хозяйства, а не на саму землю. Данный семантический сдвиг привел к тому, что мусульманские правители посредством налогов стали собирать часть урожая, таким образом приобретая право на земли, находящиеся в частном владении подданных. Это породило ситуацию «совладения», в рамках которой правитель, землевладелец и арендатор обладали правом узуфрукта на один и тот же участок земли. Во второй части главы я рассмотрю законодательные нововведения русских колонизаторов в области землевладения и землепользования. Я продемонстрирую, как намерение колониальных законодателей выстроить новую систему, опираясь на существующую туземную концепцию «собственности» (или же ее отсутствие), привело к манипулированию юридическими традициями Средней Азии. В третьей части я продемонстрирую введение русскими властями более строгого понятия собственности, основанного на договоре, имеющем доказательственную силу. Новая концепция, внедренная имперской администрацией, привела к бюрократизации среднеазиатских аграрных отношений. Наконец, в последней части я рассмотрю два судебных разбирательства, где жители Средней Азии пытались обратить новую правовую ситуацию в свою пользу и сделать своей собственностью земли, прежде принадлежавшие мусульманскому хану.
1. Формы землевладения в Бухаре в период до российского завоевания
Прежде чем выяснить, как при российской власти изменились практики землевладения и землепользования в Средней Азии XIX века и что в них осталось неизменным, необходимо провести краткий обзор факторов, определяющих различия между формами землевладения. Одним из подходов к этой задаче является рассмотрение принципов, в соответствии с которыми местные правоведы классифицировали типы земли и земельных отношений. Данный подход позволит нам прояснить правила, определявшие юридический статус того или иного земельного участка. Он предоставит в наше распоряжение инструменты, с помощью которых мы определим, как эти правила формировали локальные нотариальные практики и отражались в актах, подтверждающих право собственности. Необходимо уделить внимание вопросу интерпретации документов, поскольку большинство сохранившихся источников, свидетельствующих об имущественных практиках Средней Азии, представляют собой именно акты о праве собственности. Можно было бы назвать этот подход «юридическим», однако, с моей точки зрения, это будет ошибочным. Не требуется большой работы воображения, чтобы увидеть, что юридические источники, к которым я обращаюсь в данном исследовании, опираются на локальные практики и напрямую связаны с локальной социальной ситуацией. В отличие от закона в действии, юридические источники не представляют собой отражение юридической теории[474].
Другие исследователи пользуются иными подходами к проблеме интерпретации. Например, Юрген Пауль высказывает мнение, что любую дискуссию о землевладении следует начинать с того, что в Средней Азии земля всегда представляла собой товар, то есть предмет обмена и купли-продажи, и если нечто можно передать другому лицу, то этот объект следует называть «собственностью» (property)[475]. Идея Пауля привлекательна своей логичностью, однако основывается на анахроничной либеральной концепции собственности, появившейся на Западе после Французской революции. Также представляется проблемным то, что Пауль концептуализирует отношения собственности в рамках узкого спектра транзакций: если одно лицо может передать другому права на землю, то эта земля является его собственностью. Эта концепция соединяет вместе несколько форм землевладения, которые, с точки зрения коренных жителей Средней Азии, кардинально различались, поскольку были связаны с различными типами земли. Например, правила владения пастбищем отличались от правил владения полем; кроме того, земли могли иметь различный налоговый статус. Действительно, в доколониальной Средней Азии существовало множество юридических схем, позволявших арендаторам распоряжаться государственной или вакфной землей так, как если бы она находилась у них в собственности. Исследователи региона постоянно сталкиваются с источниками, которые подтверждают, что частные лица и сообщества имели возможность распоряжаться землей, принадлежавшей ханской казне или вакфам, по собственному усмотрению. Как мы увидим далее, распоряжение участком земли как личной собственностью было обычной практикой для лиц, проживавших на этом участке в течение долгого времени и обладавших потомственным правом распоряжения им. Они были вправе продавать, закладывать и передавать право собственности на такие элементы благоустройства (ускуна/сукнийа), как постройки и посадки на земле, даже если сама земля принадлежала государству или вакфу[476].
В документах, регистрирующих такие транзакции, особо указывается, что земля, то есть почва, принадлежит государственной казне или же вакфу. Иными словами, даже если поменяется собственник элементов благоустройства, владелец-арендодатель – государство, вакф или землевладелец – не потеряет права собственности на землю в результате каких-либо сделок со стороны арендатора. Чтобы лучше понять эту сложную юридическую схему, будет целесообразно подробнее рассмотреть порядок землевладения и землепользования в Средней Азии и причины, по которым разрабатывались подобные схемы. Проведение различий между индигенными определениями собственности облегчит реконструкцию значений, которыми колониальные державы и подданные наделяли термины, связанные с имущественными отношениями, в период после завоевания.
Тем не менее подробное рассмотрение юридических источников представляет некоторый риск. Крис Ханн замечает, что «фокус на имущественных отношениях не должен ограничиваться формальными правовыми кодексами, играющими главную роль в нашем обществе; необходимо расширить область рассмотрения и включить в нее институциональные и культурные контексты, в которых работают эти кодексы»[477]. Это неоценимое предупреждение о том, что может появиться искушение рассматривать наш материал и аграрные отношения в Средней Азии с европейской точки зрения. Кроме того, данное замечание также ставит перед нами сложную задачу по толкованию источников. Мы не находим формализованных правовых кодексов в Средней Азии XIX века; однако в то время в регионе существовало большое количество юридических трактатов, заключений, нотариальных руководств и устоявшихся практик, которые и формировали единый концептуальный репертуар (то есть систему) имущественных отношений. Системность здесь проявляется в наличии строгого юридического лексикона. Его формирование в данных условиях представляется практически неизбежным, тем более что стиль исламских правовых документов (араб. ед. ч. васика, мн. ч. васа’ик), регистрирующих большинство земельных сделок, характеризуется большим количеством клише и неизменностью на протяжении столетий. Однако в совокупности материал исламских правовых документов, по сути, представляет собой пример систематизации законодательства эпохи раннего Нового времени. Несмотря на отсутствие строгих правовых кодексов, налицо четкое описание норм и нормотворческих процессов, заключенное в формалистическую терминологическую базу.
Некоторые термины юридического языка землевладения мусульманской Средней Азии, вероятно, уже знакомы читателю. Один из этих терминов – мамлака (или замин-и падишахи) – обычно переводится как «государственная земля». Не следует путать земли мамлака с землями хасса (частными владениями правителя), хотя иногда эти два понятия могут значительно пересекаться[478]. Термином «милк» обозначается частная собственность; мамлака и милк являются одними из основных правовых концепций шариата[479]. В бюрократическом языке среднеазиатских канцелярий мы находим и другие термины, с которыми столкнемся ниже в этой главе. В распространенном среди историков Средней Азии XIX века понимании термин «милк» указывает на частное землевладение. Иными словами, милк, как правило, понимается исследователями в его классическом смысле, то есть как право собственности на землю; в прошлом я также придерживался этого взгляда[480]. Однако для историка, изучающего Среднюю Азию XIX и XX веков, такое толкование будет ошибочным. Уже во второй половине XVIII века термин «милк» начал обозначать право собственности не на саму землю, но на доходы от нее. Этим пересмотром толкования термина мы обязаны советскому нумизмату Елене Давидович. В переписке 1960-х годов с Ольгой Чехович – знаменитым историком аграрных отношений в средневековой Средней Азии[481] – и позже в докладе на Бартольдовских чтениях в Москве в 1975 году[482] Давидович отметила, что начиная по крайней мере с XV века[483] местные правители стали заявлять более широкие права на частную земельную собственность подданных. Неясно, когда точно и при каких условиях начался этот процесс; можно вслед за О. Чехович предположить, что конфискация земель и агрессивная налоговая политика ханства являли собой эффективный способ давления на землевладельцев. К примеру, когда Шейбани-хан в 1515 году завоевал Герат, он поделил хорасанские владения (мамалик) между тремя своими сыновьями и ввел налог на частную землю, называемый расм ас-садра и эквивалентный десятине (дахьяку), чем лишил землевладельцев доходов от земельной собственности[484].
Однако вне зависимости от конкретного курса земельной и налоговой политики решения правителя повлекли за собой множество последствий. Например, степень контроля землевладельца над находящейся у него в собственности землей (то есть милком) теперь стала пропорциональна уровню налогообложения этой земли[485]. Иными словами, имел место переход от режима собственности к режиму узуфрукта, а «землевладельцы» превратились в «арендаторов», землепользователей. В результате перехода сформировалось представление о милке как о форме «совладения», предполагающего, что как правитель, так и землевладелец обладают правом собственности на различные доли дохода с земли[486]. Это представление играет ключевую роль в контекстуализации информации о среднеазиатских формах землевладения и землепользования, собранной русскими чиновниками. Более подробно вопрос совладения будет рассмотрен ниже.
Утверждение Давидович, что милк в посттимуридский период являлся формой совладения земельной собственностью, базируется на одном любопытном исламском юридическом источнике. Это трактат об облагаемых налогами землях «Ар-рисала фи тахкик арази ал-‘ушриййа ва ал-хараджиййа»[487], составленный в 1768–1769 годах. Данный текст был включен автором, бухарским казием по имени ‘Ибадаллах бин Ариф Ходжа ал-Бухари, в сборник по ханафитскому праву «Джами‘ ал-ма‘мулат». Трактат более широко известен как «Рисала-йи Хабибийа»: это название автор дал труду в честь своего сына Хабибуллаха. Хотя трактат «Рисала-йи Хабибиййа» известен исследователям аграрной истории Средней Азии с 1970 года[488], его важность так и осталась недооценена. Обратимся же к этой работе, чтобы выяснить, как формулировались юридические положения, определявшие права собственности и владения в Мавераннахре за столетие до российского завоевания.
‘Ибадаллах начинает рассказ с объяснения, что в категорию «государственной земли» (мамлака) переходят любые земельные владения (мамлук), после смерти хозяев которых не осталось наследников. По словам автора, в этом случае владения переходят в «казну» (байт ал-мал) и автоматически становятся государственными землями[489]. Здесь я перевожу термин «мамлук» как «владения», чтобы отделить его от понятия «милк» (собственность): в трактате этими терминами обозначаются разные земельные категории.
Далее казий проводит классификацию владений в соответствии с двумя основными налоговыми категориями, называемыми ‘ушр и харадж. Соответственно, частные владения подразделяются на мамлук-и хараджи и мамлук-и ‘ушри. Чтобы понять смысл этих категорий, мы должны помнить главное правило, умалчиваемое автором нашего трактата как нечто само собой разумеющееся: султан забирает 30 % урожая, выращенного на любом участке государственной земли[490], в качестве налога, а 70 % урожая остаются землевладельцу. Описанная налоговая ставка разделяется на три части: одна ее треть называется ‘ушр, оставшиеся две трети – харадж[491]. Очевидно, что харадж в два раза больше, чем ‘ушр: ‘ушр – одна десятая от всего урожая, а харадж – одна пятая. Эти соотношения были в то время общеизвестны, и мы должны помнить о них, читая текст трактата «Рисала-йи Хабибиййа» и изучая колониальные документы. Вот как описывается переход земельных владений в категорию мамлук-и ‘ушри:
Логика этого абзаца может показаться на первый взгляд запутанной и непонятной. Однако ниже мы увидим, что именно она лежит в основе специфического подхода к систематизации локальных форм землепользования, принятого на вооружение русскими чиновниками.
Об исламской теории землевладения ‘Ибадаллах рассуждает в настолько же конвенциональных юридических терминах. Однако истинная новизна трактата «Рисала-йи Хабибиййа» состоит в том, что в нем подробно рассказывается об особой дополнительной земельной категории. К этой категории относится государственная земля, жалуемая исламским правителем (падишах-и ислам) подданному в обмен на экземпляр Корана. По завершении этой символической сделки покупатель получал право на десятину (‘ушр) с этой земли[492]. В основе описанной процедуры жалования земельных угодий лежит простой юридический принцип, состоящий в том, что правитель вправе распоряжаться государственной землей с позиции управляющего (мутавалли-йи ‘амма), а следовательно, ему полагается комиссия за управление в размере десятины. Будучи управляющим, однако, султан имеет право продать долю, полученную им в качестве оплаты[493]; при этом по исламскому закону он обязан использовать налог харадж на благо всех мусульман. Следовательно, по заключении сделки покупатель земельного участка получал в собственность десятину, то есть ‘ушр[494], фактически проданный ему султаном. Однако при этом новый землевладелец сохранял обязанность по уплате в казну хараджа с земельного участка[495]. В этом контексте мы наблюдаем значительный семантический сдвиг понятия «милк»: если ранее термин обозначал сами земельные владения, то теперь он описывает доходы или урожай с земли. Именно трактат «Рисала-йи Хабибиййа» яснее всего артикулирует идею, что термин «милк» обозначает право на долю налога[496].
‘Ибадаллах утверждает, что подобная сделка между правителем и подданным также лежит в основе другой формы землевладения, традиционно называемой «милк-и хурр». Земля милк-и хурр возникает следующим образом: землевладелец, купивший землю у правителя, продает обратно в казну две трети (сулсан) земли за плату в виде права на харадж с «оставшейся третьей части» владений (сулс-и баки). Первый вид сделки, описанный выше, дает землепользователю право собственности на ‘ушр с участка земли. В результате второго вида сделки, помимо права собственности на ‘ушр, землепользователь получает право собственности на харадж с участка земли. Таким образом, его собственность теперь называется термином хурр, то есть «освобожденная» от уплаты двух видов налога[497]. Флориан Шварц, однако, полагает, что данная процедура не ведет к полному освобождению землевладельца от налогов[498]. Согласно Шварцу, в этом случае земля освобождалась лишь от хараджа, в то время как владелец все равно был обязан платить в казну ‘ушр. Данное прочтение, однако, упускает тот факт, что земля приобретала статус милк-и хурр в результате двух сделок, а не одной. В ходе первой сделки происходила покупка земли у государства: купленный участок облагался хараджем, но был свободен от ‘ушра. В ходе второй сделки землевладелец продавал две трети купленного участка в обмен на освобождение от выплаты хараджа на оставшуюся в его собственности треть. В результате у землевладельца оказывался земельный участок, не облагаемый ни ‘ушром, ни хараджем[499]. При этом в ходе юридического сопровождения покупки оформлялся документ о фиктивном обмене, в результате которого землевладелец приобретал у государства полное освобождение от земельных налогов и право на три десятых дохода с земли, которой он владел[500].
Описанный способ образования земли милк-и хурр упоминается во многих актах о передаче права собственности, составленных не позднее второй половины XV века и ставших предметом пространных научных комментариев[501]. В частности, Елена Давидович[502] приходит к тому же заключению, что было приведено мной выше: милк, облагаемый налогами и называемый в трактате «Рисала-йи Хабибиййа» термином «мамлук-и хараджи», предполагает «совладение»[503] частью дохода от земли со стороны правителя и землевладельца. По Давидович, земельный статус милк-и хараджи предполагает, что землевладелец и правитель делят право на долю (около 30 %) дохода с земельного участка, однако при этом распоряжаются участком как единой, неделимой собственностью. Нетрудно найти доказательства этому. Правовая процедура, в результате которой возникала земля милк-и хурр (то есть землевладелец приобретал у правителя землю, не облагаемую налогами), состояла в формальном разделении между правителем и землевладельцем земельного участка, прежде являвшегося единым и целостным. Мы видим упоминания об этой процедуре в казийских документах, оговаривающих внутренние «границы» (махдудат) между частями участка, находящимися в распоряжении правителя и землевладельца соответственно[504]. Сам акт проведения границы внутри земельного владения предполагает, что до процедуры создания земли милк-и хурр участок никоим образом не разграничивался; отсюда и понятие совладения. Помимо информации, представленной в трактате «Рисала-йи Хабибиййа», в правовых документах можно найти бесчисленные свидетельства о том, что земля милк-и хараджи предполагала режим совладения. Множество доказательств этому мы также находим при изучении повседневных актов купли-продажи. Несмотря на консервативный характер исламского договорного права, единственными источниками, где термином «милк-и хараджи» обозначается владение собственно землей (почвой), являются акты о передаче права собственности, оформленные в Бухарском эмирате[505]; в документах других среднеазиатских государств мы не встречаем терминов «милк-и хараджи» и «милк-и ‘ушри». Данное применение термина «милк-и хараджи» предполагает, что имущественные права покупателя и продавца на харадж определяются, а следовательно, и обусловливаются правом эмира на десятую долю урожая (‘ушри).
Рассмотрим еще один аспект, демонстрирующий новизну подхода Давидович. Эмир обладал правом собственности на любые частные владения и при желании мог передать их в пользование третьего лица[506]. Разумеется, это фактически можно назвать фискальным правом правителя, которое распространялось на долю ренты с земли, равную хараджу. Соответственно, необходимо признать, что владелец частного имения, как и объясняется в трактате «Рисала-йи Хабибиййа», в действительности обладал правом собственности лишь на долю ренты в размере ‘ушра. Вот как это описывается в следующем отрывке:
[463] Sharafi M. The Marital Patchwork of Colonial South Asia… Р. 1009.
[464] ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 144. Л. 1–26.
[465] «acts of microscopic agency»: Sharafi M. The Marital Patchwork of Colonial South Asia… Р. 981.
[466] Здесь я использую терминологию Л. Бентон: в оригинале – jurisdictional jockeying; см.: Benton L. Law and Colonial Cultures… Р. 3, 13, 29.
[467] Benton L. Law and Colonial Cultures… P. 148–149; Sharafi M. The Marital Patchwork of Colonial South Asia… Р. 1009.
[468] Penati B. Notes on the Birth of Russian Turkestan’s Fiscal System: A View from the Fergana Oblast’ // JESHO. 2010. Vol. 53. № 5. Р. 679–711.
[469] Каталог хивинских казийских документов…; Каримов Э. Регесты казийских документов и ханских йарликов Хивинского ханства XVII – нач. XX в. Ташкент: Фан, 2007; Kazakov B. Bukharan Documents…
[470] Здесь я привожу аргумент Флориана Шварца. Исследователь заметил, что каталоги не отражают динамику отношений собственности и потому представляют ограниченную пользу. См.: Schwarz F. Contested Grounds: Ambiguities and Disputes over the Legal and Fiscal Status of Land in the Manghit Emirate of Bukhara // CAS. 2010. Vol. 29. № 1. Р. 53.
[471] Отношение русских колонизаторов к землевладению в Средней Азии было обусловлено предположением, что данному региону свойственно некоторое культурное единство. Улфатбек Абдурасулов демонстрирует, что практики землевладения в Бухаре и Хиве кардинально отличались друг от друга. См.: Абдурасулов У. А. Правовая и фискальная динамика землевладения в Хорезме (XIX – нач. XX в.) // Восток-Ориент. 2015. № 4. С. 32–46.
[472] Пример этому приводится у А. Моррисона, см.: Morrison A. Amlākdārs, Khwājas and Mulk Land in the Zarafshan Valley after the Russian Conquest // Explorations in the Social History of Modern Central Asia (19th–20th Century) / Ed. P. Sartori. Leiden: Brill, 2013. Р. 23–64. Как будет показано ниже, консультация с источниками эпох Тимуридов и Шейбанидов, к примеру в переводе О. Чехович, не проясняет ситуацию. Вероятно, причиной этому является тот факт, что в период от монгольского завоевания до российской колонизации среднеазиатские отношения собственности не подвергались изменениям.
[473] Cohn B. S. The Command of Language and the Language of Command // Writings on South Asian History and Society, Subaltern Studies / Ed. R. Guha. Delhi: Oxford University Press, 1985. № 4. Р. 276–329.
[474] Диаметрально противоположное мнение высказывает А. К. С. Лэмбтон, см.: Lambton A. K. S. Landlord and Peasant in Persia: A Study of Land Tenure and Land Revenue Administration. London: Oxford University Press, 1953. Р. 53.
[475] Paul J. Recent Monographs on the Social History of Central Asia // CAS. 2010. Vol. 29. № 1. Р. 126.
[476] Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Docs. 162, 163, 330, 345, 362.
[477] Hann C. Introduction: The Embeddedness of Property // Property Relations: Renewing the Anthropological Tradition / Ed. C. Hann. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. Р. 7.
[478] Здесь я привожу формулировку М. Сабтельни: Subtelny M. E. Timurids in Transition… Р. 206.
[479] McChesney R. Central Asia. XI. Economy from the Timurids until the 12th/18th Century // EIr. Vol. V. P. 218–219.
[480] Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 59 и повсюду; Sartori P. Il waqf nel Turkestan russo tra legislazione e pratica amministrativa coloniale // Quaderni Storici. 2009. Vol. 132. № 3. Р. 802; Sartori P. Colonial Legislation Meets Sharī‘a: Muslims’ Land Rights in Russian Turkestan. Р. 43–60; Penati B. Notes on the Birth of Russian Turkestan’s Fiscal System… Р. 744; Morrison A. Amlākdārs, Khwājas and Mulk Land in the Zarafshan Valley after the Russian Conquest. Р. 30. Здесь Моррисон ссылается на Шварца: Schwarz F. Contested Grounds… Р. 35.
[481] Abdurasulov U. Ol’ga Chekhovich: Two Facets of a Soviet Academic // IS. 2015. Vol. 48. № 5. Р. 785–804.
[482] Давидович Е. А. Феодальный земельный милк в Средней Азии XV–XVIII вв.: сущность и трансформация // Формы феодальной земельной собственности и владения на Ближнем и Среднем Востоке. Бартольдовские чтения 1975 г. / Ред. Б. Г. Гафуров, Г. Ф. Гирс, Е. А. Давидович. М.: Наука, 1979. С. 39–62.
[483] Там же. С. 50.
[484] См.: Гийас ад-Дин бин Химам ад-Дин ал-Хусейни Хондемир. Та’рих-и хабиб ал-сияр фи ахбар-и афрад-и башар. 2-е изд. / Ред. Дж. Хума’и. Тегеран: Хайям, 1333/1954. Т. 4. Р. 383. Данное заключение также встретилось мне в собрании записей Ольги Чехович: ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 531. Л. 54. О конфискации земель при Шейбанидах см. также: Мукминова Р. Г. К истории аграрных отношений в Узбекистане XVI в. Вакуф-наме. Ташкент: Фан, 1966. С. 40–41. О политике конфискации в истории исламского мира см.: Johansen B. The Islamic Law on Land Tax and Rent: The Peasants’ Loss of Property Rights as Interpreted in the Hanafite Literature of the Mamluk and Ottoman Period. London: Croom Helm, 1998.
[485] «уравняв их права на землю и ренту»: Давидович Е. А. Феодальный земельный милк в Средней Азии XV–XVIII вв… С. 50.
[486] Там же. С. 44.
[487] Две рукописи данного текста находятся в Ташкенте: ИВАНРУз. № 6196/II; № 4976/III.
[488] Абдураимов М. А. Очерки аграрных отношений в Бухарском ханстве. Ташкент: Фан, 1970. С. 8. См. также: СВР. Т. XI. С. 307–308. Фрагмент, посвященный трактату «Рисала-йи Хабибиййа», ссылается на неопубликованные переводы двух советских востоковедов, А. Вильдановой (на русский) и А. Джавонмардиева (на узбекский).
[489] «арази-йи мамлака ан-аст ки <…> малик-и ан фавт шуда ва аз вай вариси на манда ва байт ал-мал шуда аст ва мамлака хакк-и ‘амма-и муслимин гардида аст».
[490] В Бухаре XIX века мы также встречаем случаи, когда государство забирало себе 40 %. См.: Чехович О. Д. О размере хераджа в Бухаре XIX века // ОНУ. 1961. № 3. С. 38–44.
[491] Cahen C. Kharādj // EI2. Mol. IV. Р. 1031.
[492] «хисса-и ‘ушр-и ан мамлук муштари мишавад: Рисала-йи Хабибиййа»: Ташкент. ИВАНРУз. № 6196/II. Л. 262a.
[493] «хакк ат-тавлийа-и худ ра ки ‘ушр-и ‘ан вилаят-и бай‘ дарад»: там же.
[494] «‘ушри-йи ‘ан та‘аллук ба-муштари ва милк-и вай шуда аст»: там же.
[495] «харадж-и анра аз барай-и ‘амма аз муштари-йи мазкур мигирад»: там же.
[496] Давидович Е. А. Феодальный земельный милк в Средней Азии XV–XVIII вв… С. 43.
[497] «ва агар мийан-и падишах-и ислам ва муштари-йи мазкур мубадала ваки‘ шавад бар ваджх ки сулсан-и ин арази ра муштари-йи мазкур бар бадал-и харадж-и сулс-и баки ба-падишах-и ислам ба-дахад ма‘ кабулихи ин сулс-и баки милк-и хурр-и халис аз харадж ва ‘ушр шавад»: Рисала-йи Хабибиййа. Ташкент. ИВАНРУз. № 6196/II. Л. 262a.
[498] См.: Schwarz F. Contested Grounds… Р. 36.
[499] Рисала-йи Хабибиййа. Ташкент. ИВАНРУз. № 6196/II. Л. 265a.
[500] См. также: Давидович Е. А. Феодальный земельный милк в Средней Азии XV–XVIII вв… С. 41; Subtelny M. E. Timurids in Transition… Р. 222.
[501] Документы к истории аграрных отношений в Бухарском ханстве / Ред. О. Д. Чехович. Ташкент: Фан, 1954. Т. 1. Акты феодальной собственности на землю XVII–XIX вв. С. xix. М. Сабтельни отмечает, что подобные акты составлялись по шаблонам, указанным в нотариальных руководствах XV века, см.: Subtelny M. E. Timurids in Transition… Р. 222. См. также: Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 99; Schwarz F. Contested Grounds… Р. 35.
[502] См.: Давидович Е. А. Феодальный земельный милк в Средней Азии XV–XVIII вв…
[503] Первая публикация Давидович, где встречается данное определение: Давидович Е. А. Усиление феодальной раздробленности. Жизнь таджиков в Бухарском ханстве в XVII и первой половине XVIII в. // История таджикского народа / Ред. Б. И. Искандаров, А. М. Мухтаров. М.: Наука, 1964. Т. 2: Поздний феодализм (XVII в. – 1917 г.). С. 37. По словам Юргена Пауля, идея «совладения», предложенная Давидович, является «ее собственным измышлением», поскольку «она не представила никаких подтверждений из области среднеазиатской исламской юридической мысли». Кроме того, согласно Паулю, «можно сказать, ее доказательства в определенный момент истощаются» (см.: Paul J. Recent Monographs on the Social History of Central Asia. Р. 126). Пауль совершенно верно отмечает, что в своих работах Давидович ни разу не упоминает трактат «Рисала-йи Хабибиййа». У О. Чехович мы также не встречаем ни единой ссылки на этот трактат, хотя в 1963 году исследовательница и перевела несколько отрывков из него. Неясно, почему обе исследовательницы обошли данный источник вниманием, ведь множество опубликованных в работах Чехович актов о передаче права собственности относятся именно к XVIII веку, когда был написан трактат «Рисала-йи Хабибиййа». Сознательное решение Чехович и Давидович не обращаться к данному источнику, вероятно, было связано с соперничеством между группами узбекских специалистов по аграрной истории, которые добивались определенной интеллектуальной монополии на некоторые темы и источники. Например, уже в конце 1960-х годов Елена Давидович в письме посоветовала своей коллеге Чехович написать объемную монографию о милке. Если у Чехович и были планы на подобный труд, то они были расстроены публикацией М. Абдураимова «Очерки аграрных отношений в Бухарском ханстве». На полях личной копии упомянутой публикации Чехович оставила несколько замечаний, в которых обвиняет Абдураимова в плагиате ее работ и работ Давидович: «дословное мое», «это же Давидович!».
[504] Давидович Е. А. Феодальный земельный милк в Средней Азии XV–XVIII вв… С. 49; Документы к истории аграрных отношений в Бухарском ханстве. Т. 1. Док. 11, 12, 18, 19, 21, 25.
[505] Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Docs. 34, 68, 97, 161, 162, 248b.ii, 254, 259, 260, 262, 264, 266, 267, 312, 327, 331, 344, 346, 354, 369, 376.
[506] Давидович Е. А. Феодальный земельный милк в Средней Азии XV–XVIII вв… С. 47.