Судьба земель, до колонизации принадлежавших лично мусульманским правителям (ханам, эмирам) или же считавшихся государственными (мамлака) и принадлежавших казне (байт ал-мал), представляется неясной.
Когда Российская империя завоевала Туркестан, большая часть земель Кокандского ханства и Бухарского эмирата находилась в распоряжении местного населения, которое возделывало ее на правах узуфрукта. Следует подчеркнуть, что местные жители не были простыми арендаторами. Они имели возможность получить право на вечное поселение (хакк ал-карар) и действительно пользовались этой возможностью, приобретая во владение элементы благоустройства земли, в том числе насаждения и постройки. Таким образом, проживающие на этой земле люди получали на нее некоторые права, которые закреплялись официально в виде квазиправ собственности. Однако как частные лица, так и целые сообщества могли получить право лишь на элементы благоустройства, при этом земля как сущность (ракаба) оставалась во владении государства.
Можно было бы предположить, что с потерей власти местными правителями население, проживавшее на государственной земле, оказалось в выгодной позиции и попыталось убедить русских, что обрабатываемая ими земля им и принадлежит. Однако дело обстояло сложнее. Установив власть в Туркестане, Российская империя принесла с собой бюрократический режим, в рамках которого определяющую доказательственную ценность получили официальные юридические документы.
При Кауфмане, первом генерал-губернаторе, в Туркестане были учреждены различные комиссии по изучению поземельного вопроса и налогового статуса коренного населения. Нам известно, что при оценке информации, собранной среди коренного населения, эти комиссии столкнулись с серьезными трудностями. Неясно, каким образом фактически проходила проверка землевладельческого статуса на основе документов, написанных на мусульманском юридическом языке[569]. Уже при первом генерал-губернаторе одним из самых масштабных проектов российской администрации стал проект «поземельно-податного устройства». Для определения налогового статуса земель были предприняты «организационные работы»[570], которые начались с Ташкентского уезда, а затем охватили Самаркандскую и Ферганскую области. Необходимость проведения поземельно-податных работ в регионе повлекла за собой создание кадастровых учреждений, которые предоставляли подробную информацию о том, кто возделывает тот или иной участок земли, о размере урожая с участка и сумме взимаемого с него налога. Б. Пенати утверждает, что, согласно данным кадастровых учреждений, земля в Ферганской области, прежде принадлежавшая членам ханской семьи, была зарегистрирована как «казенная»[571].
Что касается других областей русского Туркестана, то в них судьба бывших земель Бухарского эмирата и Кокандского ханства сложилась не так просто, как в Ферганской области. К примеру, в шариатских судах Самаркандской области продолжали соблюдать различия между теми землями, что до российского завоевания находились в частном владении (мулк), и землями, прежде принадлежавшими казне Бухарского эмирата (мамлака). Казии продолжали старательно заверять все сделки, связанные с переходом права собственности на элементы благоустройства, находящиеся на государственной земле[572]. В основном в этих документах оговаривались права на постройки и насаждения на землях сельскохозяйственного значения. Если бы российское государство объявило земли мамлака казенными, то лица, имевшие подтвержденные шариатскими судами права собственности на посадки и постройки, существующие на этой земле, превратились бы в арендаторов имущества Российской империи. При отсутствии иных свидетельств сложно сказать, какой именно договор аренды заключила бы российская администрация с арендаторами. Эти люди проживали на землях сельскохозяйственного значения, то есть в сельской местности; вероятно, поземельно-податные органы отнесли бы этих арендаторов к категории «сельское общество».
Сельское общество в Туркестане представляло собой бюджетную единицу, аналогичную российскому «миру». Сельские общества самостоятельно проводили раскладку поземельной подати, которая рассчитывалась «на основе выборки урожаев с местных земель, умноженной на среднюю рыночную цену выращенной продукции за последние пять лет»[573]. В то время как поземельно-податным устройством руководила русская военно-гражданская администрация, распределение налогов было обязанностью деревенских старейшин. Термин «сельское общество» представлял собой колониальное изобретение, не имевшее аналогий ни в местном языке, ни в юридическом языке народных судов. По этой причине регистрация прав членов сельских обществ на земельные участки осталась в ведении казийских судов[574]. Обмен участками между частными лицами мог происходить не только в пределах одного сельского общества, но и между членами разных обществ. Однако для утверждения права собственности на землю недостаточно было одного акта за подписью и печатью народного судьи. Поправки к Положению об управлении Туркестанского края, принятые в 1900 году, позволили частным лицам выходить из состава сельских обществ, оставляя себе право владения личным участком земли – выделом. Право собственности на выдел закреплялось в документе, называемом «данной на владение»[575]. При этом не наблюдается никакой очевидной связи между правовыми актами, которые оформлялись в народных судах, и данными на владение, которые выдавались членам сельских обществ колониальной администрацией. Эти два типа документов относились к различным бюрократическим жанрам, а оговоренные в них права на землю частично пересекались между собой, что создавало ситуацию хаоса. Местным жителям оставалось только применить свои знания и смекалку, чтобы воспользоваться данной ситуацией в личных интересах.
При российском правлении казии стали на страже земель, прежде принадлежавших Бухарскому эмирату и Кокандскому ханству. Между тем существовали и другие действующие лица, которые стремились воспользоваться слепыми пятнами нового поземельного устройства и завладеть государственными землями. Я надеюсь продемонстрировать, помимо прочего, что местные группы были заинтересованы в доступе к неорошаемым («малодоходным») землям, таким как пастбища (йайлав), и стремились обратить их в свою частную собственность[576].
Обратимся к показательному случаю. Рассмотрим дело о земельном участке, ранее принадлежавшем казне Бухарского эмирата. Спорный участок представлял собой сто танабов богарной земли (замин-и лалми-кар) в местности Калта-Сай в низине долины в округе (тумане) Шираз Самаркандского уезда. Хотя корни спора восходят к середине 1850-х годов, конфликт обострился лишь после русского завоевания, когда спорная территория перешла в ведение колониальной администрации.
Наиболее ранние источники, относящиеся к данному судебному разбирательству, описывают следующую ситуацию. В марте – апреле 1856 года джамаат (община) Мулла-Кик рода Туяклы подтвердил в шариатском суде округа Шираз свое право пользования родником, находящимся в местности Ляй-Чашма того же округа, для орошения 50 кошей[577] земли. Члены джамаата сделали коллективное заявление, что родник был ими раскопан, вода направлена в оросительные каналы, а земля, окружающая родник, орошена в соответствии с установленными порядками (ба-кадр-и расм-и хвудха). Кроме того, джамаат Мулла-Кик в присутствии казия подтвердил, что заключил с соседним джамаатом Джангал, относящимся к тому же роду Туяклы, соглашение о передаче (таслим) права собственности на родник в местности Узун-Сай в той же низине для орошения 20 кошей земли. В результате сделки джамаат Джангал получал возможность раскапывать родник в Узун-Сае, орошать земли его водой и заниматься определенными видами земледелия (гашт ва зара‘ат). Очевидно, два джамаата провели раздел государственных земель в местности Калта-Сай, поделив при этом между собой два соседних водных источника: первый джамаат получил право пользования родником в Ляй-Чашме, второй распоряжался родником в Узун-Сае. В исламском юридическом документе ясно указывается, что стороны не имели упомянутую землю в частной собственности, но лишь получали в пользование родники и воду для орошения окружающих земель[578].
Таково было положение дела, когда российские завоеватели пришли в Среднюю Азию. В 1897 году ситуация значительно ухудшилась. Три члена джамаата Мулла-Кик – Бегим-Кул Мирза-бай, Кул-Бегим и Хасан Назар – продали 68 танабов богарной земли в местности Узун-Сай нескольким членам «рода тюрк»[579]. Так как было известно, что в прошлом Узун-Сай был территорией Бухарского ханства, народный суд засвидетельствовал продажу не самой земли, но элементов благоустройства, в данном случае насаждений. Иными словами, правовой документ гласил, что Бегим-Кул Мирза-бай, Кул-Бегим и Хасан Назар продают лишь права узуфрукта на землю. Однако спустя почти месяц после оформления этого документа[580] три продавца земли убедили начальника Туя-Тартарской волости и местного аксакала заявить, что 68 танабов земли, указанные в документе, на деле являлись частной собственностью продавцов – мулком[581].
В конце 1897 года двадцать два жителя кишлака Иничка Чашмаобской волости Джизакского уезда подали прошение военному губернатору Самаркандской области. Все просители являлись членами джамаата Джангал. Они заявили, что с незапамятных времен имеют в распоряжении около 400 танабов богарной земли (бахари-карлик), унаследованной от предков (кадим ал-аййамдан ата-бабалармиздан), ссылаясь на якобы имевшееся у них правовое свидетельство. Кроме того, члены джамаата разъяснили, как они используют землю: каждый год они якобы обрабатывают площадь и живут за счет урожая. Трудности начались, когда Бегим-Кул и Кул-Бегим, живущие в кишлаке Бидана, продали около 100 танабов роду тюрк в Усмат-Катартальской волости. Сделка была якобы заверена ширазским народным судом, который и выдал соответствующее свидетельство[582]. Жители Инички просили русскую администрацию вмешаться и помочь установить истину.
Предварительное расследование по делу было поручено подполковнику Кулчанову, заведующему пригородным участком Самаркандского уезда. Кулчанов ознакомился с подтверждающим свидетельством народного суда, упомянутым в прошении, и усмотрел в «туземном документе» следующее содержание: «Земля в местностях Ляй-Чашма и Узун-Сай мерою двадцать кошей признана за обществом рода Туяклы, которому принадлежат [обе] тяжущиеся стороны». Кулчанов добавил, что 20 кошей, по всей видимости, частично принадлежат жителям Инички и частично – жителям Биданы. Российский чиновник посчитал, что жители Биданы давно продали свою долю земли и теперь пытаются захватить долю, по праву принадлежащую жителям Инички; поэтому теперь они секретно продали тюркской общине 100 танабов этой земли.
По всей видимости, Кулчанов не воспользовался услугами переводчика. Из рапорта очевидно, что подполковник неверно понял большую часть шариатского судебного документа, предоставленного ему жителями Инички. Чиновник посчитал, что жители Инички и Биданы «поделили» землю в местности Узун-Сай. В действительности же в документе указано, что на эту землю имеют права жители Инички, а другая сторона спора – жители Биданы из джамаата Мулла-Кик – обладает правами узуфрукта на землю в местности Ляй-Чашма. Плохое знание местного языка также помешало Кулчанову восстановить правильную последовательность документов и понять стратегию, которую построили Бегим-Кул и Кул-Бегим вместе с волостным управителем и аксакалом, чтобы осуществить продажу государственной земли так, как если бы она состояла в их частной собственности. Когда Кулчанов вызвал на допрос казия, заверившего акт продажи, тот ответил, что согласился оформить подтверждающий документ, так как волостной управитель и аксакал кишлака подтвердили наличие этой земли в собственности продавцов. Очевидно, Кулчанов не смог понять смысл документов на персидском и чагатайском языках и, соответственно, не выявил между документами значительных расхождений. Между тем запись народного суда утверждала, что объектом продажи являются элементы благоустройства, расположенные на богарной земле, в то время как заявления волостного управителя и главы сельского общества касались земли как таковой[583].
Исход дела демонстрирует, что российские власти не всегда могли предотвратить захват коренным населением земель, до завоевания принадлежавших мусульманскому государству. Русская администрация постановила, что дело будет принято к рассмотрению на внеочередном съезде казиев. Краткий доклад съезда сообщает нам следующую информацию. После того как жалоба жителей Инички на захват земли была отклонена, судьи-участники съезда запросили у истцов свидетельства в поддержку своего заявления. Любопытно, что судьи проигнорировали при этом свидетельство шариатского суда, оформленное в доколониальный период. Когда же истцы не смогли представить дополнительные доказательства, судьи попросили ответчиков принести по мусульманскому закону клятву, что они не совершали того, в чем их обвиняют. В этот момент вмешалась третья сторона с предложением уладить дело мирным путем. В результате ответчики заплатили за участок земли сумму в 1500 таньга[584]. Как мы далее убедимся, мирное урегулирование было успешным инструментом, посредством которого местные жители добивались получения прав собственности на захваченные земли.
Так окончилась история о том, как одна семья пыталась захватить государственные земли в горах Джизакского уезда, до российского завоевания принадлежавшие казне Бухарского эмирата. Это не история героического сопротивления угнетенных коренных жителей российскому господству в Средней Азии. Скорее, данный эпизод является последним актом драмы, центральными действующими лицами которой были местные сообщества, с эмоциональным жаром утверждавшие свои права на земельную собственность, которые не могли ничем подтвердить.
История данного конфликта насчитывает более двадцати лет. По меньшей мере на протяжении целого поколения два джамаата, Джалаир и Турк, конкурировали за водные и земельные ресурсы вдоль реки Джалаир. Река протекала с юга на север по маловодным землям примерно в 20 км от города Заамин. У реки находились деревня (мавза‘/кишлак) и летнее пастбище (йайлав), которые также носили название Джалаир. В результате столкновений между джамаатами Джалаир и Турк один из них завладел летним пастбищем по соседству с деревней. Члены джамаата стали культивировать эти земли для своих целей и не допускали к ним других людей. Впоследствии история осложнилась, когда права на пастбище заявила третья сторона. Однако давайте начнем с самого начала.
Наиболее ранние данные по делу мы находим среди документов, собранных русскими чиновниками, в записи, датируемой маем 1861 года, то есть за несколько лет до российского завоевания. Согласно документу, двадцать четыре человека пришли к казию Ура-Тюбе – небольшой полуавтономной области, отличающейся политической нестабильностью[586] и, по всей видимости, формально находившейся под контролем Бухарского эмирата. Истцы намеревались зафиксировать существенные изменения порядка совместного пользования водой реки Джалаир. Прежде речная вода была доступна всем и распределялась по древнему обычаю местного населения, а именно: каждый джамаат имел право на 20 объемов воды в день (муштамал бар давра-и бист шабана руза ба расм-и кадим-и ахали). Группа владельцев (маликин) воды решила обратиться к услугам казия Ура-Тюбе, чтобы увеличить свою долю воды на три дневных объема. При этом они передавали право владения (тамлик) одним дневным объемом воды (йак аб) трем лицам: Раджаб Али-баю, Субханкули и Савир Кули-баю. Эти трое человек заплатили 14 000 таньга виднейшему из владельцев воды – Мусе-диванбеги, тем самым погасив старый долг[587]. Как предполагает титул «диванбеги», Муса занимал высокий административный пост и прежде заведовал налоговыми вопросами в Бухарском эмирате[588]. Должно быть, Муса, воспользовавшись своим авторитетом, потребовал, чтобы трое членов группы заплатили ему столь значительную сумму за право владения водой. Через несколько месяцев Муса-диванбеги пришел к тому же казию и заявил, что он имеет обязательство выплатить Раджабу Али-баю, Савиру Кули-баю и Мулле Рустаму (брату упомянутого Субханкули) ровно ту же сумму в 14 000 таньга. Нам неизвестно, почему Муса был вынужден вернуть деньги. Однако данный момент представляет интерес, поскольку он демонстрирует выделение из джамаата Джалаир маленькой автономной группы. Внутренний баланс сил этой группы склонялся в пользу потомков (авлад) некоего Файзуллы. Двое сыновей Файзуллы, Мулла Рустам и Субханкули, имели во владении по два объема воды каждый. Через несколько лет они с семью братьями закрепили за собой право владения (мулк) 200 маннами[589] земли в местности Джалаир. Эта земля граничила с другим родовым имением (муша‘), принадлежавшим сыновьям Файзуллы; таким образом, расширились владения всей семьи[590].
Потомки Файзуллы во главе с Муллой Рустамом не скрывали стремления завладеть землей Джалаира. Они всенародно объявили о своих намерениях, присвоив после российского завоевания пастбище в горной местности Кара-Кудук и начав возделывать эту землю. Тогда джалаирцы, в частности группа людей под началом некоего Ибраима, стала жаловаться, что испокон веков эта земля использовалась под пастбища и лишь малая ее часть была отведена под сельскохозяйственное производство. В начале 1884 года другая группа истцов обвинила Муллу Рустама и еще шестерых человек в том, что они незаконно захватили земли и отказывают джалаирцам в доступе к ней. Противники Муллы Рустама привлекли к делу внимание русских властей. Обратившись к колониальной администрации с прошением, недовольные джалаирцы заявили, что имеют в собственности около 1000 батманов унаследованной от предков земли, включающей в себя пашни и летние пастбища (тахминан минг батманлик ер кадим ал-аййамдан ата-бабамиздан килган экин ва яйлав джайларимиз эди). Согласно прошению, Мулла Рустам и его соратники распространяли слухи, что земля в Кара-Кудуке была якобы ими куплена (сатиб алдук диб). Данный документ, важность которого для исхода дела мы обнаружили уже многим позже свершившегося факта, помещает последовавшие события в контекст имперского законодательства: мог ли Мулла Рустам со своими родственниками действительно купить эти земли?[591] За прошением последовала инспекция, в ходе которой Мулла Рустам, пытаясь отстоять право собственности на земли, проявил резкое поведение. Однако главным оружием в этой войне стали не ножи, а документы. С течением времени количество документов росло, а вместе с ним росло и богатство Муллы Рустама.
Расследование возглавил капитан Рыбушкин, помощник начальника Джизакского уезда. Рыбушкин пришел к заключению, что спорная земля никогда не была пахотной, но представляла собой летнее пастбище, принадлежащее джалаирцам. Если бы землю стали возделывать под сельскохозяйственные культуры, то кочевники лишились бы летних пастбищ. Соответственно, Рыбушкин решил, что обеим сторонам было запрещено превращать спорные земли в пашни; при этом джалаирцы были вправе использовать их под пастбища для скота. В этой связи русские власти распорядились запретить распашку земель до проведения поземельно-податных работ; джалаирцам разрешалось пасти на этих землях скот. Данное решение было отражено в Постановлении № 2674 генерал-губернатора от 22 апреля 1882 года[592].
Группа под началом Ибраима была недовольна решением российских властей. Через несколько месяцев члены этой группы направили администрации жалобу, что новый запрет на пахотные работы якобы ударил по их финансовому благосостоянию, поскольку урожаи значительно снизились. Ибраим и его сородичи просили русских чиновников дать разрешение на распашку того же участка, заявляя, что он «принадлеж<ит> нам»[593]. Начальнику Джизакского района Панкратову данный аргумент показался убедительным. Районный начальник решил, что Ибраим защищает бедняков от нападения группировки богатых, возглавляемой Муллой Рустамом. Панкратов был убежден, что прошение Ибраима «справедливо», и заключил, что разумным будет выделить часть пастбищ в распоряжение группы под распашку и засев[594]. Прямой руководитель Панкратова, начальник Ходжентского уезда, в целом согласился с наблюдениями своего подчиненного, однако заметил значительное противоречие между предложением относительно участка земли и информацией по делу, представленной Панкратовым[595]: означенная земля никогда не обрабатывалась плугом и испокон веков находилась «в пользовании кочевников». «Следовательно, – спрашивает начальник Ходжентского уезда, – если эту землю распашут, то не стеснено ли будет кочевое пастбище? В отрицательном случае, если кочевники имеют достаточно земли для пастбища, то прошу разрешить запашку бедной партии»[596]. Мы видим, что русские автоматически подразумевали, что те, кто пользовался пастбищами, непременно были кочевниками.
Как и в предыдущем случае с землей в Узун-Сае, тяжущиеся стороны в итоге обратились в народный суд за мирным разрешением спора. Мулла Рустам, выступая от сорока домохозяйств, подписал документ о разрешении спора с группой Ибраима по поводу территории в Кара-Кудуке, представляющей собой необрабатываемые и пастбищные земли (замин-и буз-и мар‘ат ва йайлав). В обмен на снятие претензий значительная часть земли в Кара-Кудуке передавалась в совместную собственность Муллы Рустама, его брата Хасана и сообщества, от имени которого они выступали (ба майан ва джама‘а-и му‘аккалин махсус гарданида)[597].
Таким образом, подав жалобу на односельчан, мусульмане могли добиться права на пастбищные угодья, впоследствии заверив данное право актом о мирном урегулировании спора. Для обоснования своей позиции перед русскими властями достаточно было продемонстрировать документ народного суда, подтверждающий право на землю. Джалаирцам было известно, что бюрократическое оформление права собственности сыграет ключевую роль в захвате пастбищ. Едва только Мулла Рустам получил копию документа о праве собственности на пастбища, двое членов его группы вновь подали жалобу русским властям:
Немедленно на место был выслан зааминский аксакал для проведения расследования. В докладе джизакским властям он объясняет, что в борьбе за Кара-Кудук жители поселения Джалаир разделились на две группы, первая из которых составила шестьдесят домохозяйств, а вторая – сорок. Первая группа заявила о намерении распахать спорную землю. Вторая группа во главе с Муллой Рустамом утверждала, что землю нельзя распахивать, но следует ее сохранить в качестве летнего пастбища. Однако Мулла Рустам солгал; получив землю в собственность, его люди начали ее возделывать:
Чтобы закрепить свое право на пахотную землю, Мулла Рустам сообщил членам своей группы, что уплатил за нее налог, и попросил их поучаствовать в налоговых расходах. Двадцать одно домохозяйство из сорока отказалось платить; кроме того, они потребовали выделить им надел (хисса) в собственность, чтобы обрабатывать его независимо от остального сообщества (ира‘ат киламиз). Мулла Рустам был против и потребовал от несогласных сперва уплатить долю налога на пашни в Кара-Кудуке. «Если двадцать одно домохозяйство не сможет заплатить, – решает Мулла Рустам, – пусть продолжают использовать землю под летнее пастбище».
Зааминский аксакал первым осознал, что если молва об этом деле распространится, то и другие джамааты попытаются захватить пастбища под сельскохозяйственные нужды. Поэтому он проинформировал русских чиновников, что кара-кудукскими землями пользуется и другое сообщество, а именно джамаат Турк, имеющий право пасти скот на этих землях в течение двух летних месяцев ежегодно. Аксакал также предупредил военно-гражданскую администрацию, что если с двадцати одного двора действительно будет собран налог и Мулла Рустам с джалаирцами получат право обрабатывать пастбищную землю, то туркцы могут выдвинуть аналогичные требования. Очевидно, старейшина Заамина предлагал российским властям оставить землю в Кара-Кудуке под пастбища, чтобы избежать конфликтов и народных волнений[600].
За день до того, как зааминский аксакал выслал доклад уездному начальнику, члены джамаата Турк сделали стратегический ход и обратились к российским властям с прошением:
И снова зааминский аксакал был отправлен в Кара-Кудук. Старейшина выяснил, что каждый год по заведенному обычаю члены джамаата Турк раскапывают в Кара-Кудуке родник для водопоя скота. Однако в этом году Мулла Рустам со своими людьми помешали им это сделать. Русские решили арестовать Муллу Рустама на семь дней по обвинению в незаконном захвате земли и поручили аксакалу принять меры, чтобы другие собственники не ограничивали менее зажиточных жителей в доступе к пастбищу[602].
Тем временем правосудие торжествовало. Народный суд в составе шести казиев вынес решение по делу Муллы Рустама, его братьев и других жителей поселения Джалаир против джамаата Турк. Казии сопоставили копию решения, более года тому назад выданную джамаату Турк, с записью в регистровой книге народного суда. Дело в том, что за год до этого суд нашел доказательства определенным заявлениям Муллы Рустама и его брата: как-то раз эти два человека признали, что с древних времен туркцы использовали кара-кудукские земли под пастбища, а водные источники на них – для водопоя скота; кроме того, братья заявили, что никто из них двоих не ограничивал джамаат Турк в доступе к означенной земле. В свете этой информации члены джамаата Турк согласились снять с джалаирцев все претензии, если Мулла Рустам и его люди согласятся не мешать им пользоваться землей. Таким образом, конфликт разрешился мирно[603]. Однако после этого Мулла Рустам занял другую позицию и потребовал зарегистрировать кара-кудукские земли как собственность (милкиййат) его джамаата, хотя и нельзя было с полным основанием утверждать, что земли принадлежат ему. Казии объяснили Мулле Рустаму, что четыре свидетельства о снятии претензий (турт хат васика-и ибра’), которые он предоставил суду, не доказывают его право распоряжаться землей как собственностью (мулк булмайдур). По словам правоведов, местность Кара-Кудук является государственной землей (падишахлик мамлака), а право пользования ею принадлежит обеим сторонам – при том условии, что она будет использоваться под пастбища (иккави хам яйлав килиб мутасарриф булмаклари даркар)[604].
После решения народного суда областное управление издало постановление, согласно которому любую группу людей (кайси джама‘адан булса), желающую оформить в народном суде любой документ, касающийся прав на землю, был обязан сопровождать элликбаши (староста). В отсутствие элликбаши казии не имели права заверять такие документы. Очевидно, русские осознали, какую угрозу представляют местные носители власти, желающие присвоить земли, ранее принадлежавшие ханству[605]. Русские оказались совершенно правы: Мулла Рустам между делом обратился в другой народный суд и потребовал оформить документы, подтверждающие его право на большой земельный участок. Народные судьи не захотели поддержать инициативу Муллы Рустама и отказались подписывать документы (это еще раз доказывает, что не все казии были склонны к коррупции). Тем не менее Мулла Рустам просто так не сдался. Через два года после описанных событий до джизакских уездных властей дошли слухи, что некий человек использует кара-кудукские земли в сельскохозяйственных целях[606] и даже построил там несколько амбаров[607]. Стычки между джамаатом Муллы Рустама и джамаатом Турк продолжались до тех пор, пока начальник Джизакского района не приказал изгнать Муллу Рустама из местности[608]. Районный начальник заявил, что этот человек представляет собой угрозу для авторитета российской власти в регионе. В официальном письме начальник описал Муллу Рустама как «богатого местного кулака», отказывающегося подчиняться российской власти. Глава района уточнил, что если не принять мер и не наказать нарушителя за крамольное поведение, то его популярность среди местного населения безмерно возрастет[609].
Война Муллы Рустама и джалаирцев за орошаемые земли (замин-и аби-кари) не ограничилась борьбой за Кара-Кудук с Ибраимом и удержанием джамаата Турк на безопасном расстоянии. Еще одним неприятелем стал соседний джамаат Балгалы. Земля, по поводу которой возник конфликт, находилась в нескольких километрах от Джалаира, рядом с поселением Шаид-Кутчи (иногда называемым Шаид-Балгалы), стоявшим на реке Ак-Булак. Ситуация была особенно невыгодна для джамаата Балгалы, поскольку спорная земля была окружена родовыми имениями (муша’) членов других общин, в том числе джалаирцев. Первый раунд конфликта окончился в 1881 году в народном суде, где представители джамаатов Балгалы и Джалаир заключили между собой соглашение. По этому соглашению половина спорной земли и соответствующий объем воды реки Ак-Булак переходил в собственность (хакк ва милк-и халис) Муллы Рустама, Ибраима и возглавляемых ими групп джалаирцев[610].
[569] Penati B. Notes on the Birth of Russian Turkestan’s Fiscal System… Р. 744.
[570] Следует заметить, что поземельно-податные работы проводились методом кадастровой съемки, не имеющим юридической силы. См.: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 30291/23.
[571] Penati B. Notes on the Birth of Russian Turkestan’s Fiscal System… Р. 759.
[572] Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Docs. 131, 461a, 463, 464, 465, 467, 468, 470, 498, 501, 515, 525, 534, 547, 568, 598, 599, 600, 616.
[573] Penati B. The Cotton Boom and the Land Tax in Russian Turkestan (1880s – 1915) // Kritika. 2013. Vol. 14. № 4. Р. 747.
[574] При оформлении прав собственности членов сельских обществ на земельные участки казии игнорировали кадастровые номера участков. Мы узнаем это из собрания документов о земельных сделках в Махрамской волости Кокандского уезда в 1909 году. См.: Kollektsiiai fondi shaxsii Mullomuhammad Sharif ibni Abduzalil [sic! – Мулла Мухаммад Азим Мулла Мухаммад Шариф оглы]: qozii volosti Mahram. ОбАХ. Ф. I-145. Оп. 1. Д. 58. Л. 1–20.
[575] О выделах см.: Sartori P. Colonial Legislation Meets Sharī‘a: Muslims’ Land Rights in Russian Turkestan; Penati B. Beyond Technicalities: On Land Assessment and Land-Tax in Russian Turkestan // JFGO. 2011. Vol. 59. № 1. Р. 1–27.
[576] Пастбища как малодоходные земли получили при российской власти особый налоговый статус. В соответствии с Положением об управлении Туркестанским краем налог на богарную землю составлял 10 % фактического урожая; после поправок 1900 года налоги стали рассчитываться пропорционально площади участка. Неясно, как это изменение сказалось на стремлении коренных жителей присвоить малодоходные земли; имеющиеся свидетельства представляют противоречивую картину.
[577] Кош – чагатайский вариант термина «джуфт», означающего количество земли, которое можно обработать на одной паре волов (джуфт-и гав). См.: Семенов А. А. Очерк поземельного податного устройства б. Бухарского ханства. Ташкент: Изд-во Средне-Азиатского государственного университета, 1929. С. 53. О коше как мере площади см.: Давидович Е. Материалы по метрологии средневековой Средней Азии. С. 122–123.
[578] ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 475. Л. 5.
[579] 30.06.1897. Там же. Л. 6.
[580] 27.07.1897. Там же. Л. 6 об.
[581] «ушбу васика ичида язилган 68 танаб ир ваджхидан тафтиш килдум ушбуни ичида мазкур Бигим Кул <…> хакк ва мулки экан»: там же.
[582] Там же. Л. 9.
[583] ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 475. Л. 4–4 об.
[584] 13.01.1899. Копия решения съезда народных судей: там же. Л. 38.
[586] Материалы по истории Ура-Тюбе. Сборник актов XVII–XIX вв. С. 4.
[587] ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 56. Л. [8].
[588] Мирза Бади‘ ал-Диван. Маджма‘ ал-Аркам (Предписания Фиска). (Приемы документации в Бухаре XVIII в.) / Ред. А. Б. Вильданова. М.: Наука, 1981. С. 54, 97.
[589] Манн (или ман, от «батман»), как правило, означает меру веса: Давидович Е. Материалы по метрологии средневековой Средней Азии. С. 85–94. Однако, как в приведенном случае, термин также мог обозначать площадь, которую можно засеять определенным объемом семян. См.: Каюмова Х. А. Народная метрология и хронология таджиков Каратегина, Дарваза и Западного Памира XIX – нач. XX в. Автореферат диссертации. Худжанд, 2009. С. 16, 18.
[590] ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 56. Л. 9 об.
[591] Там же. Л. 1.
[592] Там же. Л. 3–4.
[593] Б. д. ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 56. Л. 13. Мы также находим аналогичные прошения от 31 июля и 22 августа 1884 года.
[594] 24.08.1884. Там же. Л. 16.
[595] Там же. Л. 4 об.
[596] Там же. Л. 16 об.
[597] Январь – февраль 1885. Там же. Л. 2 об.
[600] Начальнику Джизакского уезда. 24.11.1885. Там же. Л. 24.
[602] См. решение чиновника на полях справа: там же. Л. 31 об.
[603] «ушбу тарикада ибра’ ва мусалаха буйинча саф булган». 15.03.1887: ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 56. Л. 36.
[604] Там же.
[605] Старейшины кишлака Джалаир – начальнику Джизакского уезда. Б. д. Там же. Л. 20.
[606] Некий Мулла Дарвиш доложил, что постройки так и не были снесены и что четыре месяца спустя община так и продолжала обрабатывать устроенные в Кара-Кудуке поля. Ср.: там же. Л. 40.
[607] Начальник Джизакского уезда – помощнику начальника Рыбушкину. 19.09.1887. Там же. Л. 41–42 об.
[608] 15.01.1888. Там же. Л. 68.
[609] Начальник Джизакского уезда – военному губернатору Самаркандской области. 10.10.1888. Там же. Л. 78.
[610] Свидетельство о подтверждении права собственности с пятью казийскими печатями. 24.05.1881. ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 634. Л. 27 (на персидском языке). Краткая версия на чагатайском языке: там же. Л. 21.