В Тигровой балке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Случилось это в середине февраля, когда в пустыне стали распускаться первые цветы. Пробродив целый день среди зеленеющих холмов, я возвращался на кордон. Солнце уже почти касалось горизонта. В одном месте мое внимание привлекла пара беспокоящихся скотоцерок. Тревожно треща, они перепрыгивали по сучкам кустарника, подергивая своими длинными хвостиками. Я взглянул вверх на склон бугра и неожиданно для себя сразу же увидел гнездо. Оно резко выделялось черным шаром на силуэте куста, насквозь пронизанного лучами заходящего солнца. И вот я стал на восходе и закате бродить по холмам, внимательно просматривая просвеченные солнцем кусты, и в короткий срок нашел два с половиной десятка гнезд.

Много хлопот доставили мне поиски гнезда тонкоклювой камышовки, маленькой птички серо-бурой окраски с беловатой бровью над глазом. Гнезд ее в Таджикистане еще никто не находил. Камышовки с начала марта наводняли тростниковые заросли заповедника, оглашая воздух звучными щебечущими песенками, журчащими, как ручеек. Так продолжалось до конца апреля, после чего почти все они вдруг исчезали из заповедника за исключением немногих пар, остающихся на гнездовье в самых глухих уголках. Сколько я изорвал одежды, рыская в этих тростниках, возвышавшихся плотными трехметровыми стенами вдоль берегов озер и проток! Передвигаться внутри подобных зарослей было очень трудно. Среди острых жестких прошлогодних листьев и стеблей любое резкое, неосторожное движение кончалось порезом, а шум при передвижениях распугивал все живое далеко вокруг.

Только на следующее лето, исследуя рогозовые заросли вдоль северных границ заповедника, я обнаружил массу ютившихся здесь камышовок, которые, весело распевая, занимались постройкой гнезд. На второй день непрерывных поисков, которые я вел среди густых рогозовых зарослей по пояс в теплой воде, мне удалось наткнуться на камышовку, тащившую в клюве клочок растительного пуха. Через несколько минут, проследив за птицей, я увидел и гнездо. Оно было подвешено к трем рогозовым стеблям сантиметрах в 15 над водой и было насквозь мокрым. Тут же выяснилось, что обе камышовки, вьющие гнезда в основном из растительного-пуха рогозовых головок, прежде чем вплести очередной пучок в стенку гнезда, смачивают его, макая в воду. Мокрый пух более плотен и пластичен, вить из него намного легче. К сожалению, это гнездо погибло через три дня — его затопила внезапно поднявшаяся вода.

Много пришлось повозиться с гнездами бухарской большой синицы. От европейской большой синицы она отличается только меньшими размерами и отсутствием в окраска желтого цвета. Она довольно многочисленна в туранговых лесах заповедника, где гнездится в дуплах деревьев, как и все синицы. Но на первых порах никак не удавалось найти дупло, занятое-этой птицей. Повальный осмотр всех встретившихся дупел также не давал результата. А дупел было множество — большие и маленькие, глубокие и узкие или настолько широкие, что туда можно было просунуть голову. При обследовании дупел я натыкался то на гнездо дятла, то на компанию летучих мышей, то на змею, а однажды даже столкнулся с вараном, имевшим не меньше метра в длину. Но чаще всего дупла были пустыми. Гнезд синиц не было нигде.

Положение усложнялось еще тем, что я не знал сроков размножения этой птицы. Задорные птичьи песни начинали звучать в заповеднике уже с середины января. Весь февраль и март по зарослям сновали синичьи пары, ничем не выдавая своего намерения приступать к гнездованию. И вот однажды днем, когда солнце пекло уже достаточно сильно, я шел по лесной дороге и услышал знакомый жужжащий позыв, несшийся из глубины зарослей. Такой позыв обычно издают слетки[3] большой синицы, выпрашивающие корм. Я даже вспотел от волнения — неужели прозевал гнездовой сезон? Неужели эти синицы уже кончают вывод птенцов? Осторожно пробираясь среди кустов, подошел поближе и с удивлением увидел вместо выводка одну-единственную синицу, сидевшую на сухой ветке. Вскоре к ней подлетела другая, сунула ей в клюв какого-то червяка, а потом они обе упорхнули в заросли. Продолжив слежку, я убедился, что передо мною пара взрослых птиц и что я видел своеобразную брачную игру, где самка стимулировала выкармливающий инстинкт самца, в точности воспроизводя позыв голодного слетка. В это же время начались частые драки между отдельными парами. Я расхаживал по зарослям с топором, выстукивая подозрительные деревья, непрерывно следил за отдельными парами птиц, но безрезультатно.

Наконец на помощь мне пришел случай. Как-то я проходил вдоль опушки турангового леса, и вдруг из низкого пенька с выгнившей сердцевиной почти прямо из под моих ног с тревожным стрекотанием вырвалась большая синица. Я никак не мог поверить, что в этом пеньке, едва возвышавшемся над землей, может быть чье-либо гнездо. Однако при осмотре оказалось, что выгнившая сердцевина уходит глубоко под землю и продолжается дырой в толстом корне. На дне дыры оказалось гнездо синицы с шестью пестренькими яичками. Впоследствии при своих поисках я стал осматривать и дупла, открытые сверху, сердцевины выгнивших пней, которые раньше пропускал, и вскоре смог обнаружить еще несколько гнезд.

Но далеко не достаточно найти гнездо. Нужно проследить все развитие птицы с момента обкладки яйца и до вылета птенца из гнезда. Выполнить такие наблюдения не менее трудно, чем обнаружить гнездо. Причин тут несколько: иногда птица пугается частых визитов и бросает гнездо, иногда гнездо разоряется каким-либо хищником. Неоднократно подходя к гнезду, человек привлекает к нему внимание различных хищников, и поэтому процент разорения гнезд, находящихся под наблюдением, гораздо выше. С этим явлением мне пришлось столкнуться уже в первую весну при изучении гнездовой жизни сорок.

Чуть ли не в половине наблюдаемых гнезд в какой-то определенный момент начинали исчезать яйца или птенцы (если они еще маленькие) по одному-два вдень. Сначала я подумал; что сороки могут перетаскивать их из потревоженного гнезда в другое место, но это предположение скоро пришлось отбросить. Сороки, с гнездами которых приключилась подобная беда, построили новые гнезда недалеко от первых и снова приступили к откладке яиц. Потом такие же истории происходили с гнездами фазанов, скотоцерок и многих других птиц.

Помню, как я нашел первое гнездо фазана с десятком яиц, стал наблюдать за гнездом, и вдруг яйца начали исчезать по одному в день. Самка упорно продолжала их насиживать даже после того, как осталось всего два яйца. В этот день я пытался сфотографировать на гнезде фазаниху, которая во время насиживания подпускала к себе очень близко. Гнездо было устроено под большой кучей валежника и совершенно скрыто сверху. Сбоку сквозь переплет сучков была видна только голова насиживающей птицы. Спугнутая щелчком затвора, фазаниха слетела с гнезда. Решив пронаблюдать, через какое время она вернется, я залез на стоявшую поблизости турангу и неподвижно сидел там около 20 минут. Мне удалось заметить возвращавшуюся самку. Она шла в невысокой траве осторожно, то и дело вытягивая шею и оглядываясь. Она подошла к той куче, где находилось гнездо, юркнула в нее, через минуту вышла и вдруг, шумно взлетев, исчезла среди раскидистых крон леса. Заподозрив неладное, я поспешно соскочил с дерева и подбежал к гнезду. Пусто! 2 яйца, лежавшие там 20 минут назад, исчезли. Кто их мог стащить? Варан? Но если он натыкается на фазанье гнездо, то съедает сразу всю кладку. Так же поступают и крупные хищники млекопитающие. Скорее всего это проделки змей. У них есть такая привычка — таскать яйца по одному. Я не раз был свидетелем того, как кобра таскала яйца из курятника и именно по одному в день…

Разгорается жаркое майское утро. Я лежу в мокрой от росы траве и слежу в бинокль за тугайным соловьем — стройной небольшой птичкой с длинным рыжим хвостом. Она только что пролетела мимо, держа в клюве клочок пуха. Поиски птичьих гнезд продолжаются.

БУШУЮТ СТИХИИ

ЛЕТНИЙ ПОТОП

С ИЮЛЯ над заповедником повисла одуряющая жара. Нигде ни облачка. Уровень воды в озерах падает на глазах.

Зато на берегах реки совсем другая картина. Мы приходим сюда чуть ли не каждый день и с нетерпением смотрим, как постепенно прибывает вода. Вахш бурлит, моет берега, на стремнине крутятся водовороты. По реке несет всякий мусор. Вода густого, кирпично-красного цвета, совершенно непрозрачная. Налитая в стакан, она остается мутной целые сутки, так как до предела насыщена илом. Основной исток Вахша, Кызылсу, берет свое начало в Алайской долине, зажатой между снежными вершинами высоченных хребтов — Алайского и Заалайского. Река питается водой за счет таяния снегов Заалайского хребта, северная сторона которого несет мощные ледники. Один из притоков Кызылсу стекает со склонов пика Ленина.

Другой исток Вахша, бурная Муксу, начинается в самой высокой части Памира, среди ледников узла Гармо и хребта Зулумарт. Сейчас, в июле, там наконец-то наступило лето. Жаркое солнце плавит вековые льды, из-под грязных ледниковых языков бурными каскадами вырываются клокочущие потоки. Утром — это спокойные ручейки, но с восходом солнца они быстро начинают вздуваться, и к вечеру узкие и глубокие ущелья заполняются потоками, которые несутся с тысячеголосым грохотом. Мутно-грязная вода сплошным каскадом идет вниз, таща с собой гигантские валуны, дробя в порошок скалы, сокрушая берега и мосты. Потоки сливаются, превращаются в многоводные реки, пока все они не вливаются в Вахш, собирающий талые воды почти всей северо-западной окраины Памира. Стиснутый в узких ущельях, он ревет и беснуется; недаром таджики зовут его «Вахши» — дикий. Наконец вся эта масса воды вырывается из каменного плена гор и разливается по широкой плоской равнине, затопляя обширную вахшскую пойму. Вахш несет массу ила, который, осаждаясь, поднимает постепенно русло реки, так что оно оказывается расположенным выше многих пойменных озер и берега выполняют роль своеобразных плотин. Но вот прибывающая вода прорывает их, и в озерные котловины врываются буйные потоки. Вода в озерах начинает стремительно прибывать, а уровень Вахша все повышается и повышается, пока вода совершенно не скрывает берега. В середине июля разлив в полном разгаре. Русло едва угадывается среди огромных морей, образовавшихся на месте озерных впадин. Они сливаются друг с другом, и только затопленный лес возвышается над водной гладью живописными островами.

Разливы бывают различными по силе и не каждый год. Так, в 1957 году разлива совсем не было, и многие озера поймы так сильно усохли, что превратились в небольшие лужицы, а некоторые высохли вовсе. Зато следующим летом разлив оказался рекордным. Вода залила три четверти заповедной поймы и половину кордонов, в том числе и Центральный, чего до сих пор не было никогда. Начало разлива я прозевал, так как работал в экспедиции, исследовавшей Центральный Памир. Работая там, я видел, как с каждым днем все больше вздуваются реки, чувствовал, что там, внизу, начинался разлив, и разлив не маленький, но действительность превзошла все мои ожидания.

Наша машина прибыла в заповедник ночью. Последние километры по пустынным пескам — и мы спускаемся к Балке, залитой светом полной луны. Первый кордон. Он стоял на берегу небольшого озерка в сто метров длиной, а сейчас сразу же от шлагбаума далеко в темноту уходит серебрящаяся гладь воды. Нам навстречу в свете фар показываются люди. Здесь собрались жители двух затопленных кордонов — Пионерского и Центрального. В воздухе, как только стих шум мотора, стал слышен громкий комариный звон. Работники заповедника рассказывают о последних событиях. На Центральном кордоне осталась одна лаборантка с ручными оленями. Кордон хоть и залило, но дом — на высоком фундаменте, до пола вода не достала каких-нибудь два сантиметра. Вчера вода с кордона ушла, оставив слой липкой грязи. Вся дорога до него — под водой, путь туда только на лодке. Разморенные ездой по жарким, пыльным дорогам, мы решили спать здесь же, однако я вспомнил про свой накомарник, находящийся на Центральном, и решил туда плыть. Ко мне присоединилось еще двое.

Мы мерно гребли по тихой воде и совершенно не узнавали местности. По сторонам чернели острова затопленных тугаев; отражения корявых туранг, залитых водой, причудливо сплетались между собой, образуя на сверкающей под луной поверхности воды замысловатый узор. Комары оставили нас в покое. Стояла тишина, даже лягушки присмирели. Затопленные тугаи были таинственны. Три километра мы проплыли быстро, и лодка подчалила к Центральному кордону. Он являл собой сейчас островок, едва возвышающийся над водой. Только мы выбрались на землю — липкую солонцовую грязь, — как комариные полчища накинулись на нас со всех сторон со злобным воем. Был час ночи — самый разгар комариной кормежки. Яростно размахивая руками и жалобно повизгивая, мы растянули в чайхане накомарники, забрались под них и сразу же заснули, вопреки духоте и комариному звону.

Меня разбудила яростная перекличка птиц. От этого гомона я уже успел отвыкнуть на холодных памирских склонах, где. птицы не поют, а перекликаются вполголоса. Солнце еще не встало, но вот-вот должно было показаться. Сквозь перила я увидел в пяти метрах от себя спокойно расхаживавших фазанов. Их было около десятка. Когда я встал, то обнаружил, что небольшой островок, освободившийся от воды, вокруг Центрального кордона буквально кишит ими: пойма была затоплена почти целиком, и вся живность концентрировалась по окраинам и на немногих островках, вроде нашего.

Следующие три дня я не покидал лодки, путешествуя по затопленным тугаям. Пробираясь среди раскидистых деревьев, в глухих, ранее непроходимых тростниках, я наверстывал упущенное время, стараясь понять, как живет сейчас многочисленное население затопленных зарослей, как оно переносит потоп.

Много плохо плавающего зверья погибло, особенно зайцев. Когда начался разлив, многие птицы еще не успели вывести птенцов, и их гнезда затопило. Только сверкающие яркими красками зимородки да грузные серые цапли и кваквы, неподвижно сидевшие на макушках затопленных деревьев, по-видимому, чувствовали себя прекрасно. Неплохо было и змеям, хотя и они, переплывая открытые пространства, подвергались многим опасностям. Так третью в этом сезоне гюрзу я убил именно на воде. Птицы, проводящие обычно все время на земле, вроде фазанов и козодоев, теперь вынуждены были обитать на деревьях.

По зорям, когда спадал дневной зной, тугаи наполнялись плеском воды — оленьи стада брели на кормежки в затопленные тростники, где их привлекала свежая зелень побегов. Им приходилось явно туго, не хватало корма. Но настоящее бедствие для них, да и для кабанов тоже, началось гораздо позже, когда вода пошла на убыль.

Вахш, заливая пойму, несет с собой массу ила. Ил в тихих местах осаждается метровыми слоями, и, когда вода начинает убывать, эти залежи подсыхают и постепенно превращаются из жидкой каши в вязкие, смертельно опасные ловушки. Особенно часто попадают в них на своих тонких ногах олени, кабаны и домашний скот, в особенности коровы. Попав в такую ловушку, животное долго бьется, стараясь освободиться, но тщетно. С каждым рывком его только затягивает все глубже и глубже. Быстро обессилев от бесплодных усилий, животное замирает и в таком состоянии, залепленное грязью, ссыхающейся в корку под палящими лучами солнца, с остывшими в сырой глине ногами, оно проводит здесь несколько жутких дней, пока не погибает от голода и жажды или его не приканчивают волки, которые на своих широких лапах свободно передвигаются по трясине. Днем попавший в такую переделку окружен зловещим караулом из сидящих вокруг грифов, белоголовых сипов и воронов, ждущих его конца. Зачастую хищники начинают клевать еще живого зверя.

В эти дни хватает работы пастухам, ибо тащить из подобной ловушки корову — дело нелегкое. Сотрудникам заповедника часто приходится спасать завязших оленей и кабанов. Я не знаю ни одного случая, чтобы наши люди не оказали помощи гибнущим животным. Но спасти удается лишь малую часть попадающих в беду зверей. Из-за вязкого ила многие районы поймы совершенно недоступны. Зимой же, когда эти места достаточно подсохнут, наши сотрудники то и дело встречают там выбитые в засохшем иле площадки, посреди которых торчат из глины обглоданные оленьи скелеты.

Однажды я и сам попал в опасную переделку. Это случилось в конце октября, когда уже было достаточно прохладно. Я шел в резиновых сапогах, пробираясь к зарослям джигды вокруг большой лощины, затянутой сохнущим илом. Решив по звериным следам, что он уже достаточно высох, я хотел сократить путь и пошел прямо. Я миновал уже середину и приближался к другому берегу, как подо мной все поплыло. Рванулся вперед, но глинистая масса ухватила за сапоги, как медвежий капкан. Все это происходило какие-то секунды. Я отчаянно забился, чувствуя, что проваливаюсь все глубже. Мне удалось выскочить из сапог и на четвереньках, ценою большого мускульного напряжения, кое-как выбраться из этой западни. Потом, оправившись от страха и срубив несколько жердей, я долго выуживал сапоги.

Глядя на эти вязкие илистые поля, я стал лучше понимать, каким путем образовывались те гигантские захоронения различных животных, которые обнаруживают палеонтологи в древних слоях земной коры. Ведь тогда все масштабы были несравненно крупнее, и то, что происходит на вахшских разливах, — только миниатюрная копия тех грандиозных процессов, которые развертывались в долинах могучих древних рек и обширных озерных котловин.

Чем еще неприятен разлив — так это комарами. Масса их во время наводнений неизмеримо возрастает. И если в другое время они активны только в сумерках, то в разлив свирепствуют и днем. Кроме того, влажность воздуха делается настолько высокой, что при жаре в 40° почти невозможно дышать.

Зато вместе со свежей водой в озера заходит множество всякой рыбы. А осенью на обширных пространствах мелководий появляются сотенные стаи всевозможных водоплавающих птиц.

Разлив — это обновление тугаев. Все старое и неприспособленное гибнет. Водой сносятся целые массивы старого леса, заносятся илом и сенокосы и озера, а на вновь отложенных площадках плодородного ила начинает развиваться богатая растительность. От реки от-шнуровываются новые озера. Заново происходит перераспределение животного мира, и опустошенные заросли вновь начинают заполняться всевозможными жильцами, переждавшими паводок на островках или на коренном берегу поймы. Жизнь постепенно входит в свою нормальную колею, и так до следующего разлива.

[3] Слетками орнитологи называют птенцов, только что покинувших гнездо, которых еще усиленно кормят родители.