В Тигровой балке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но вернемся к оленям. Помимо браконьеров, у них есть и другие враги в тугаях. Тигры теперь исчезли, но зато остались волки. Их стало даже больше, ибо вокруг возросло поголовье рогатого скота. Жертвами волков становятся обычно животные, ослабленные болезнями или ранениями.

В большом числе гибнут олени во время высоких летних паводков, но об этом речь пойдет дальше.

Наблюдателю, работающему в заповедных тугаях, олени доставляют много прекрасных минут. Я мог целыми часами не отрываясь следить на утренних зорях за группами оленей, спокойно кормящихся на мокрых от обильной росы лугах. А как красиво бегущее стадо! Испуганные олени несутся гигантскими прыжками, отталкиваясь всеми копытами враз, причем во время толчка копыта сходятся в одну точку. Взрослые животные без труда могут совершать прыжки до пяти метров в длину и больше. Таким аллюром они бегут не только по открытому месту, но и в густых зарослях, и приходится удив^ литься, как они только не расшибаются о деревья. Правда, в большинстве случаев олени спасаются бегством по уже заранее протоптанным и хорошо им известным тропам. Сквозь нетронутую камышовую чащу олень пробирается с большим трудом.

Оленьи тропы прорезают тугаи вахшской поймы во всех направлениях. Большие и маленькие, в густых тростниках и непролазных джигдовниках, они служат путями сообщения многим мелким обитателям тугаев. Во время дождей, когда твердая глинистая почва размягчается, на тропах остается масса следов. Здесь отпечатки и кабаньих копыт, и лап камышовых котов, шакалов, гиен, дикобразов и многих других животных. Исследователям тропы оказывают неоценимую помощь, позволяя без особых усилий пробираться в самые глухие уголки. Интересно, что некоторые из этих троп, так называемые «магистральные», сохраняются и действуют очень долго, в течение многих лет. Зная эти магистрали, своеобразные «проспекты» тугаев, можно не путаться на перекрестках и не блуждать по боковым «улочкам». Эти тропы остаются путями передвижения и во время летних разливов. По ним можно плыть на лодках, проникая в глубину тростниковых массивов, а под водой ими охотно пользуются рыбы.

В знойные апрельские дни в тугаях начинается отел оленей. В глухих, редко посещаемых человеком, зарослях в укромных местах появляются на свет маленькие оленята. Я не знаю более очаровательных созданий. Стройные, на тонких высоких ногах, они смотрят на окружающий мир широко открытыми влажными глазами, и их светло-коричневая шкурка, покрытая красивым узором из многочисленных белых пятен, изумительно гармонирует с солнечными зайчиками, прыгающими вокруг по бурым и зеленым стеблям. Первые два дня — самые опасные в жизни такого малыша. Он еще совершенно беспомощен и неподвижно лежит под кустом, только пугливо съеживаясь при приближении постороннего. Такого олененка можно свободно брать руками. Но буквально днем позже его нельзя догнать в зарослях даже на лошади. Неуклюже расставляя голенастые ноги и высоко подпрыгивая, он несется вслед за матерью сквозь густые заросли. Питается он некоторое время только молоком матери и лишь спустя несколько недель начинает есть траву, как и взрослые. Но растут оленята медленно. Только через год у них появляются рога, которые на втором году жизни имеют вид тонких, прямых вилок без всяких отростков. Затем уже с каждым годом прибавляется по отростку, и так до тех пор, пока их не станет пять или шесть.

Сейчас решено искусственно расширить ареал этого вымирающего животного. Думают завести его в горы Сары-Хасора в Центральном Таджикистане. Богатейшая растительность, редкое население будут способствовать успешной акклиматизации. Однако это куда легче сказать, чем сделать. Ведь с дикими животными не так легко сладить. Можно, конечно, ценой больших усилий поймать сетью, скрутить и перевезти по тряским горным дорогам взрослых животных, но будет ли от этого толк? Горы Центрального Таджикистана довольно круты, там много и скал и пропастей. Ошалевший от страха олень, выпущенный на свободу, может тут же разбиться. Для того чтобы животные успокоились, привыкли к горам, нужно некоторое время продержать их в просторных вольерах, причем олени не должны пугаться человека, они должны быть ручными. Но взрослых оленей невероятно трудно приручить. Зато оленята, пойманные вскоре после рождения, привязываются к выкармливающим их людям, как собачки, и не покидают их, даже когда совершенно вырастут.

Итак, решили начать формирование ручного стада в заповеднике из новорожденных оленят. Но для этого нужны оленята в возрасте одного-двух дней. Более взрослые с каждым днем теряли способность к приручению. В майские дни 1957 года сотрудники заповедника и Института зоологии вышли на поиски новорожденных оленят. Заранее были высмотрены все места, где держались беременные самки. Как правило, это были самые глухие уголки заповедника. День за днем пешими или на конях, группами или в одиночку мы обшаривали заросли. Устраивали пешие и конные облавы. Пастухам скотоводческих ферм, расположенных на территории заповедника, объявили, что за поимку и доставку живьем олененка выплачивается денежная премия. Однако результаты оказались скудными. За три недели непрерывных поисков было изловлено всего четыре олененка. Малышей поместили в вольеру, и сотрудники кормили их из сосок коровьим молоком. К концу лета они уже достаточно подросли и окрепли и главное сильно привязались к людям. Решили дать им свободу.

Много было волнений в тот день, когда перед оленятами распахнулись двери вольеры. Но наши страхи оказались напрасными. Держась дружной группой, оленята бродили поблизости от кордона или во дворе, аккуратно являясь на кормежки. Особенно сильным и рослым был олененок, который получил кличку Малыш. Он оказался и самым счастливым из этой группы: один из них вскоре потерялся, другого застрелил при попустительстве охраны какой-то подлец, под видом гостя пробравшийся в заповедник с оружием, так что на следующую весну осталась только пара — Малыш и самка Прима. Они были очень дружны и держались всегда вместе. Когда на следующую весну ловля оленят возобновилась и поймали еще четырех, то, прирученные и выпущенные на волю, они держались отдельным табунком. Малыш и Прима их избегали. Но в одну из ветреных октябрьских ночей от руки браконьеров пала Примка. Малыш остался один. Он очень тосковал. К этому времени у него уже появились тонкие вилочки рогов. Малыш целыми днями бродил по кордону и шутливо пихал людей, подпрыгивая и всячески заигрывая с ними. Люди сначала с удовольствием, а потом и с опаской посматривали на резвящегося зверя, ибо он в это время на отменных харчах уже вырос и накопил силенок. Люди с тревогой думали, что будет во время гона, — олень уже и сейчас сильным ударом мог пропороть человека.

У Малыша была вредная привычка, как, между прочим, и у всех прочих прирученных оленят, — жевать всякие тряпки. На кордоне нельзя было ничего из вещей оставлять открыто. У одного сотрудника олени сжевали накомарник, у другого — вывешенные на просушку после стирки штаны. Я в течение нескольких минут лишился своей новой рубахи, а один раз мне пришлось долго гоняться за Малышом, который стянул положенный мною на перила чайханы бинокль. Зажав ремень в зубах, Малыш мотал этим нежным инструментом во все стороны и шутя увертывался от моих неуклюжих преследований. Когда на кордоне появился новый мотоцикл М-72, Малыш сделал дерзкую попытку сжевать и мотоцикл. Но мотоцикл не дрогнул, и Малыш проникся к этому предмету глубоким уважением — часто можно было видеть, как он старательно его облизывает. Малыш, очевидно, принимал мотоцикл, который он видел в движении, за живое существо и искал с ним дружбы. Облизав его «с ног до головы», он укладывался отдыхать рядом, гордо оглядываясь по сторонам, а когда я выезжал, он часто бежал галопом вслед километр-полтора. За сотрудницей же, выкормившей его, он ходил по тугаям, как собачонка.

Через определенные промежутки времени Малыш исчезал с кордона. Он уходил далеко в заросли на несколько дней и бродил там в одиночестве целыми сутками, удаляясь от кордона на много километров. К концу таких отлучек мы начинали сильно беспокоиться, и скептики утверждали, что на этот-де раз олень ушел окончательно. Но Малыш неизменно возвращался за очередной порцией ячменя и после таких походов несколько дней валялся на кордоне, отдыхал, отъедался и приставал к людям, вызывая их на игру. Маленькое стадо годовалых оленят с почтением обходило юного рогача. Иногда последний снисходил до того, что шутливо бодал рогами кого-нибудь из мальцов, после чего тот в ужасе кидался наутек.

Все мы очень привязались к Малышу и волновались за его жизнь, потому что он частенько выходил в пустыню к самым границам заповедника, куда иногда пробирались браконьеры. Да вдобавок ко всему он совершенно не боялся людей и сам шел на свет фар. Я убедился в этом, когда однажды в пасмурную ветреную ночь в начале марта выслеживал на плато браконьерскую машину. Медленно объезжая песчаный бугор, я встретил Малыша, который бежал мне навстречу. Когда мотоцикл остановился, он быстро приблизился и стал со мной заигрывать, а я забеспокоился страшно. Ведь только что в этом месте «фарила»[2] браконьерская машина.

Но Малышу везло. К третьей весне он здорово вырос. В марте, как и все, он скинул вилочки-рога и, лишившись своего оружия, некоторое время ходил как потерянный, опасаясь кого-либо задирать. А потом вдруг, ко всеобщему изумлению, вместо рогов с одним отростком, у него вымахали рожища с тремя отростками, целая крона. Насколько мне известно, это первый случай подобного рода среди благородных оленей. Очевидно, тут большую роль сыграло обильное питание.

С этими рогами к осени он стал опасен. В августе, когда начался гон, Малыш из озорного, добродушного зверя превратился в яростно кидающегося на всех самца. Дошло до того, что люди по Центральному кордону вынуждены были передвигаться перебежками и не иначе как вооруженные увесистой палкой. Одного из гостей он чуть не запорол насмерть, прижав рогами к стене дома. Потом в тугаях напал на сотрудницу, своими руками вскормившую его, и гнал через заросли до самого кордона, непрерывно сбивая с ног ударами рогов. Сотрудница была так избита и натерпелась такого страха, что сгоряча велела даже пристрелить Малыша. Некоторые работники просто боялись работать в тугаях из-за боязни встретиться с Малышом. Но с окончанием гона он опять присмирел, хотя от былого добродушия не осталось и следа. Однако главное было достигнуто. Взрослый олень бродил по двору Центрального кордона вместе с табунком молодежи, и все они совершенно не боялись людей.

Интересно было проследить, как Малыш и другие прирученные оленята относились к диким оленям. На первых порах, по-видимому из-за посторонних запахов, дикари не подпускали их к себе, держась на почтительном расстоянии. Но впоследствии сначала Малыша, а потом и компанию прошлогодних оленят стали то и дело встречать в обществе их диких собратьев. Однажды я был свидетелем такого свидания. На большой поляне пасся олений табун. Когда я появился на опушке, весь табун обратился в поспешное бегство. Осталось на месте только четверо молодых оленей, судя по рогам-вилочкам, второгодников. Сначала я даже не сообразил в чем дело и оторопело смотрел, как эта четверка, уставившись на меня и недоуменно поглядев вслед убегавшим собратьям, лениво тронулась прямо к моей особе. Они окружили меня и стали теребить за куртку, игриво прыгая вокруг, как бы предлагая и мне порезвиться. Здесь, среди диких джунглей, эта сцена произвела на меня большое впечатление.

Все оленята очень не любили собак, а Малыш их прямо-таки ненавидел. Когда олени были маленькими, то спасались от пастушеских собак бегством, но как только подросли, сами стали гоняться за собаками. Интересно было видеть, как трехнедельные оленята отбивались от собак. Подпрыгнув, они всеми четырьмя ногами били по собаке, а сами падали при этом на бок и отчаянно верещали. Одно время у нас жил здоровенный пес — туркменская овчарка довольно красивой масти. Этот пес был отчаянный трус и рохля. Днем он спал где-нибудь в тени, — а ночью гордо стоял посреди Центрального кордона и беспрерывно гавкал в ответ на все шорохи ночных тугаев, не давая никому спать. Как-то раз, попав на Пионерский кордон, где в то время находились в вольере оленята, этот дурной пес увидел их и сразу же, угадав в них слабых и беззащитных существ, ринулся в атаку. Был поздний вечер. В кромешной тьме пес не разглядел решетки вольеры и врезался в нее на полном ходу. Увидев такое страшилище, оленята отчаянно перепугались. Взвившись, как ласточки, они перемахнули через двухметровый барьер и кинулись наутек в тугаи, где проклятый барбос гонял их до утра.

Когда Малыш подрос, то в первую очередь свел свои счеты именно с ним. Мы поняли это, услышав душераздирающий визг, несшийся из соседних кустов, где Малыш напал на пса, когда тот предавался дневному отдыху. Он нанес ему жестокий удар острым копытом, едва не выпустив из собаки дух.

Малыш вообще очень тонко разбирался в окружавших его существах, будь то собаки или люди. К некоторым он питал явную неприязнь и при встречах вскидывал голову вверх и, приподняв верхнюю губу, презрительно шипел сквозь зубы. Он испытывал также крайнюю неприязнь к шакалам. Я неожиданно обнаружил это, когда сидел ночью в засаде у своего окна. Дело в том, что зимой и ранней весной шакалы каждую ночь посещали кордон и обшаривали все его уголки, чтобы полакомиться отбросами. Если бы они делали все это молча, то нас бы это не особенно трогало, но свои поиски шакалы сопровождали отчаянным воем прямо под нашими окнами. Этот вой мог поднять с постели даже покойника. Мы иногда, чередуясь, караулили этих мародеров, выставив уголок стекла в окне и высунув наружу ружейный ствол. Делались такие засады в полнолуние, когда лунный свет был достаточно ярок для прицельной стрельбы.

И вот однажды ночью я сидел с ружьем у окна, борясь с дремотой. Временами я клевал носом, затем вновь пробуждался, прислушиваясь и стряхивая обрывки снов. Некоторое время под окном лежал Малыш. Потом это ему надоело, он фыркнул и ушел куда-то, Луна поднималась все выше, а шакалов все не было. Я уже задремал, когда где-то поблизости тявкнул шакал, затем другой, а потом вся стая залилась отчаянным плачущим воем. Сон слетел мгновенно. Я насторожился и взялся за ружье. Свет луны был очень слаб, и шакалы, передвигавшиеся среди деревьев, казались призрачными тенями. Вот пара из них бесшумно подскочила к приманке, брошенной метрах в 15 от окна, но не успел я нажать курок, как они опрометью кинулись прочь. В тот же момент промелькнул еще десяток их собратьев. Почти одновременно раздался дробный топот, и вслед за шакалами промчался Малыш. Он выгнал их за кордон, постоял там немного, фыркнул и тем же аллюром двинулся на другой конец кордона, где шакалы появились опять. Это происшествие решило тогда наш спор о том, заводить нам нового пса взамен старого, отданного на скотобазу, или нет. Малыш в этой роли нас вполне устраивал.

В третью весну было поймано еще четыре олененка. Чаще всего их ловили пастухи. Когда на конях они рыскали по зарослям в поисках отбившегося от стада скота, то время от времени натыкались на новорожденных оленят. Итак, теперь их было девять штук, количество, на первых порах достаточное для переброски в Сары-Хасорские леса. Второй этап — переброска ручного стада в горы — начнется в следующем году. И надо надеяться, что леса Центрального Таджикистана скоро обогатятся еще одним редким животным — благородным тугайным оленем.

НОЧНЫЕ ТУГАИ

Ночью в тугаях почти столь же оживленно, сколь и днем, особенно летом, когда жестокая жара заставляет переходить на ночной образ жизни многих животных. Ночная жизнь в вахшских зарослях крайне своеобразна и всегда привлекала мое внимание своей таинственностью. Много километров пришлось пройти по ночным тропам, долгие часы пролежать в засадах, но в конце концов ночной мир тугаев стал мне почти так же знаком, как и дневной.

Когда раскаленное, мутное от пыли небо начинает темнеть и пылающее солнце скрывается за скалой Хаджи-Хазиана, ночные жители выходят из своих убежищ и отправляются на поиски пропитания. В темных глубинах озер поднимаются из омутов великаны-сомы. Они почему-то особенно активны в безлунные ночи. В прибрежной тине возится масса лягушек, оглашая тугаи многоголосым кваканьем. Громко трещат цикады. Змеи, тихо извиваясь, скользят среди стеблей или замирают где-нибудь в засаде, прижавшись к теплой земле и подкарауливая добычу. Призрачными тенями мелькают в воздухе козодои и летучие мыши. Козодои иногда сидят на пыльных дорогах и медленно ходят по ним, склевывая переползающих через колеи жуков. Но главную часть корма они берут на лету, носясь низко над землей с широко открытым ртом — разнообразных мелких насекомых в ночном воздухе очень много. Достаточно зажечь лампу или фонарь, чтобы убедиться в этом. Полет козодоя совершенно бесшумен, и глубокой ночью он выдает себя лишь редкими короткими криками и своеобразной песней. Эта песня — непрерывное монотонное трещание, которое висит над тугаями летом все темное время суток. В пустынях среди саксауловых зарослей встречается более редкий египетский козодой; его песня другая — резкие, картавые выкрики.

К голосам козодоев примешивается «хуканье» пустынных совок, таким же бесшумным полетом облетающих лесные опушки. Большей же частью они сидят неподвижно на нижних сучках деревьев, высматривая свою добычу — мелких грызунов или крупных насекомых. На окраинах джунглей вдоль пойменных обрывов все голоса перекрывают заунывные протяжные крики домовых сычиков. Это очень забавная любознательная птичка. Она гнездится в глубоких норах, где и проводит день, а на охоту вылетает в сумерках. Слышны голоса серых цапель и выпей — они особенно активны в первой половине ночи.

Звери тоже не дремлют. Если ехать ночью по глухой дороге в тугаях с включенными фарами, можно увидеть многих из них. Забавно переваливаясь с боку на бок, разбегаются в разные стороны ушастые ежи. Ошалело мечутся пустынные зайцы. Часто свет фар выхватывает из непроницаемой тьмы застывших, как изваяния, оленей. Ночью в тугаи приходят гости и из пустыни. Джейраны, например, идут в это время на водопой к озерам поймы. Жажда гонит их в страшные и непривычные для них заросли. Они идут друг за дружкой, чутко прислушиваясь и кидаясь прочь при малейшем шорохе. Тропы джейранов всегда пролегают кратчайшим путем от окраин пустыни к ближайшему озеру. Утолив жажду, эти пугливые, стройные антилопы стремительно уходят назад, в родные пески.

В отличие от джейранов дикобразы навещают ночные тугаи охотно, здесь они находят обильную пищу. Норы большинства дикобразьих семейств на территории заповедника расположены в пустыне, среди нагромождений песчаных бугров. От этих нор идут тропы, пробитые в пухлых солончаках и песках к ближайшим зарослям. Дикобразы появляются в них с наступлением ночи и кормятся до утра, роясь по опушкам зарослей и окраинам болот. Здесь же пасутся обычно и кабаны. В темноте кабаны очень похожи по силуэтам и повадкам на дикобразов.

Прошли уже, к сожалению, те времена, когда ночные тугаи оглашались время от времени могучим ревом тигров. Этот рев заставлял дрожать от страха и удваивать осторожность многих жителей зарослей. Никто, даже могучие самцы-хангулы не чувствовали себя в безопасности. Но и без тигров в тугаях много ночных хищников.

Один из самых хитрых, ловких и смелых — камышовый кот, сила которого соперничает с его кровожадностью. За свой крупный рост он получил прозвище «болотная рысь». Этот зверь — настоящий бич пернатых обитателей тугаев. Да и многие четвероногие часто становятся его жертвой. Особенно стало доставаться от него разводимым здесь нутриям. Охотясь за ними, он пробирался даже в нутриевые вольеры. В природе же он настигает их всюду. Нутрии могут укрыться от него только в своих глубоких узких норах, где этот хищник бессилен против встречающих его острых, как бритва, резцов. Камышовый кот, иначе хаус, одинаково свободно чувствует себя и в воде и на суше. Хаус легко переплывает крупные озера, забирается в тростниковые крепи, в случае нужды отдыхая на тростниковых завалах. Он передвигается бесшумно в самых глухих дебрях и часто подкрадывается вплотную к таким осторожным птицам, как фазан. Однако в зимние месяцы даже хаус не всегда может добыть достаточно пропитания, и тогда он выходит к человеческим поселениям, посещая ночью свалки и окраины, вместе с шакалами разыскивая остатки пищи. Это — сугубо ночной зверь, и днем его можно встретить только в зимнее время, когда он теряет свою обычную осторожность. Но остатки его пиршеств, подчас совершенно свежие, приходилось видеть часто.

В расположенном в верхней части вахшской поймы нутриевом промхозе камышовый кот был объявлен одним из основных врагов, и работникам хозяйства платили за каждого уничтоженного зверя. Ловили их обычно зимой, когда голодные коты были не столь осторожны и попадали в капканы, расставленные вокруг приманок — тушек нутрий, забитых на шкурки.

Вдоль пойменных обрывов располагаются охотничьи угодья другого кота — пятнистого. Он значительно меньше и слабее камышового, да и встречается несравненно реже. Мне как-то раз повезло обнаружить его логово. Разыскивая на крутых обрывах птичьи гнезда, я заглянул в одну пещерку, откуда на меня кто-то злобно фыркнул. Отскочив и вооружившись палкой, я вновь осторожно стал всматриваться в темноту пещеры. Скоро я разглядел в чем дело и запустил туда руку, однако тут же, вскрикнув от боли, поспешно выдернул ее назад. В пещере находились два маленьких очаровательных котенка, у которых только-только прорезались глаза. Они еще едва держались на ногах, но уже яростно фыркали на подозрительный шум у входа, а один из них столь энергично вцепился в мою руку, что она кровоточила до вечера. Оставив все как есть, я покинул обрывы и тем же вечером пришел туда с фотоаппаратом и импульсной лампой. По моим расчетам, мать обязательно должна была навестить ночью своих котят. Пройти к логову она могла только по узкому карнизу, с которого я тщательно соскреб остатки своих следов. Место для засады было удобным, и я еще засветло устроился среди густых кустов, поставил аппарат на штатив и прицелился им на вход в логово, так что только оставалось нажать кнопку. Успеху предприятия помогала полная луна, хорошо освещавшая высокие обрывы. Половину ночи я просидел, прислушиваясь к шороху и возне в густых зарослях под обрывами, к крикам совок и сычей, и до боли в глазах всматривался в голубоватый полумрак, окутывавший карниз. В призрачном лунном свете мне все время чудились какие-то тени, может быть, это носились сычики или козодои. Неподалеку с истошным криком взлетел перепуганный кем-то фазан. На ближайшем болоте с шумом плюхнулись на воду утки. Всю вторую часть ночи я отчаянно боролся с дремотой, тер глаза, щипал себя за нос и все время смотрел на карниз — только бы не прозевать! Но все же я, по-видимому, продремал несколько минут, ибо, когда стало светать и я вылез из своей засады, в логове кошки никого не оказалось. Почуяв неладное, мать выбрала подходящий момент и утащила своих котят в другое место.

Довольно шумливы ночью шакалы. Когда я еще только-только начинал знакомиться с животным миром тугаев, то на первых порах иногда путал, особенно на большом расстоянии, волчий и шакалий вой. Однако вскоре я настолько научился разбираться в оттенках воя тех и других хищников, что не только без труда угадывал, кто воет, но даже мог определить и число «певцов». И не мудрено. Три года ночь за ночью, работая в лаборатории или пытаясь заснуть в удушающе влажной жаре, я слышал этот вой сотни раз, и он всегда стоит в моих ушах, когда я вспоминаю ночные тугаи. В холодные зимние вечера шакалы собирались со всех сторон к кордону и, как только сумерки переходили в полную темноту, приветствовали ночь отчаянным воем, лаем и тявканьем. Часто они «плакали» голосами, столь похожими на человеческие, что поневоле становилось жутко. Уведомив нас таким образом о своем появлении, они умолкали, после чего шныряли вокруг дома целую ночь, время от времени разражаясь очередным концертом. Уходили они от кордона поздно, задерживаясь в окрестных зарослях до восхода солнца. Так, однажды один из наших гостей, вставший на рассвете и делавший утреннюю зарядку-пробежку вокруг кордона, наскочил «на задремавшего в кустах шакала, от неожиданности запнулся и полетел кубарем.

[2] «Фарить» — охотиться ночью с автомашины, ослепляя животных светом фар. Способ охоты, категорически запрещенный в нашей стране.