В Тигровой балке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В общем я воочию убедился в правильности слов наших работников, что джейранов в заповеднике осталось мало. Вряд ли я ошибусь, если скажу, что весной 1959 года в пределах пустынной части заповедника бродило не больше трех десятков этих антилоп. А ведь каких-нибудь двадцать лет назад человек, попавший в эти места, мог наблюдать многочисленные крупные стада джейранов. Во время сезонных перекочевок джейраньи табуны двигались один за другим, поднимая густые тучи пыли. Что же произошло?

Многие объясняют резкое падение численности джейранов в низовьях Вахшской долины необычайно суровой зимой 1944/45 года. Тогда, действительно, жестокие холода и глубокий снег погубили тысячи этих антилоп. Но подобные бедствия случались и раньше, и все же численность джейранов после таких катастроф довольно быстро восстанавливалась. Нет, причина явно не в погодных передрягах. Главный виновник — браконьер. Еще свежи в памяти те времена, когда, пользуясь отсутствием каких-либо ограничений, обнаглевшие мародеры набивали полные автомашины антилопами. Да и сейчас, хотя этих прекрасных животных осталось считанное число, преступники не унимаются. И вряд ли уймутся, пока не прикончат последнего джейрана или их не обуздает твердая рука советского закона.

В заповеднике джейран отнюдь не избегает пойменных лесов. Сюда он ходит прежде всего на водопой, ибо все пресные озера расположены среди тугаев. Вдобавок он еще и кормится здесь, чувствуя себя в сравнительно большей безопасности, чем в песках.

В жаркие майские дни в укромных уголках пустыни, где-нибудь под крутыми склонами оврагов и лощин, у самок появляются на свет маленькие джейранята. Мне, к сожалению, не пришлось видеть новорожденных ни разу. Но как-то, поднимаясь по одной из расщелин скалистого холма, я вспугнул самку. До этого она лежала в выбитой копытами ямке на крутом склоне под кустом саксаула. Самка была на последней стадии беременности и бежала с большим трудом. До сих пор так близко мне видеть джейрана не приходилось.

Весной 1959 года, закончив свою работу в заповеднике, я должен был уезжать. Все уже уложили в машину, и завтра на рассвете мы трогались в путь. В этот вечер я бродил в последний раз по ставшим мне такими близкими звериным тропам, выходил на полянки, озера и прогалины, навещал особенно памятные для меня места — словом, прощался с тугаями, где незаметно пролетело три года. Под конец я вышел на окраину зарослей и тронулся по песчаному плато среди кустов солянок. Мне хотелось посмотреть на гнездо скотоцерки — маленькой кустарниковой птички. Солнце садилось. Холмы Песчаного Перевала окрасились розовым светом. Я стал кольцевать птенцов. В это время со склона холма спустились на плато три джейрана. Меня они, к счастью, заметили и начали преспокойно пастись, время от времени оглядывая местность. Их серая с белым окраска менялась от розовой и ярко-коричневой до нежно-желтой в переливающихся красках заката. Для прощального вечера это было отрадное зрелище. Тут я впервые почувствовал, что все эти беспокойные ночи, проведенные в дозорах и патрулях, жестокая борьба с преступниками-браконьерами не прошли даром. И когда наутро наша машина, подпрыгивая на ухабах, шла ‘ через Песчаный Перевал, я смотрел на пески с робкой надеждой, что скоро здесь опять появятся табунки быстрых обаятельных антилоп.

ЗВЕРЬ С АМАЗОНКИ

С ним я познакомился в первый же день пребывания в заповеднике. С трудом пробившись сквозь густые заросли колючек и эриантусов на берег озера, я увидел голову зверька, который неторопливо отплывал от этого места и недовольно оглядывался на меня. Он остановился в тростниковых зарослях неподалеку и глухо заворчал. Как следует разглядев зверя, я догадался, что передо мной та самая нутрия, о которой я столько наслышался.

Нутрия — это испанское название зверька, имеющего туземное название «коипу», отсюда и его латинское наименование «Myocastor coipus». У нас его называют также болотным бобром. Родина болотного бобра — Амазонка. Там он живет по болотистым берегам рек и озер, устраивая гнезда в густых зарослях водной растительности или роя норы в обрывистых берегах. Вся жизнь зверька связана с водой, и он очень напоминает бобра, отличаясь от него несколько более мелкими размерами и круглым голым хвостом, как у водяной крысы. Отдельные самцы коипу достигают веса в 16 килограммов. Мех коипу гораздо дешевле бобрового, но тем не менее он сравнительно дорог (до 14 рублей за невыделанную шкурку) и пользуется большим спросом. По этой причине некоторые предприимчивые деятели заинтересовались болотным бобром, и вскоре он был удачно акклиматизирован в Европе. В тридцатых годах нутрия была завезена в Закавказье, где также довольно успешно акклиматизировалась. Затем наступил черед Средней Азии.

В низовьях Вахша условия для разведения зверька были наиболее благоприятны: многочисленные озера с богатой водной растительностью, жаркое лето, мягкая зима; лед на озерах образуется редко и далеко не каждую зиму. Зверек этот может выносить довольно низкие температуры, но лед для него — гибель.

Первые зверьки были завезены в Тигровую балку в 1949 году из Азербайджана. Несколько десятков их было выпущено в озера заповедника, часть же была оставлена в вольерах. Нутрии хорошо освоились с новой обстановкой, и число их в озерах стало быстро увеличиваться; через несколько лет оно достигло промыслового уровня. В 10 километрах выше заповедника, на Гуликовском озере, было основано первое в Таджикистане звероводческое хозяйство — нутриевый промхоз. В основу его работы был положен разработанный в заповеднике метод полувольного содержания нутрий. Заключался он в следующем. Все теплое время года, с марта по ноябрь, нутрии жили на воле, предоставленные самим себе. В то же время на озерах сооружались в большом числе кормовые столики, на которые регулярно выкладывалась подкормка. Здесь же ставились ловушки-живоловки, которые закреплялись в открытом положении. Кормясь в течение всего лета, зверьки постепенно привыкали и к плотику, и к ловушке, так что с наступлением сезона лова переловить их не стоило большого труда. Таким образом, к декабрю большинство нутрий оказывалось в просторных вольерах хозяйства. Здесь производилась выбраковка и сортировка зверей. Беременные самки отсаживались в отдельные домики с загонами, установленными на самом берегу озера. Значительная часть зверей забивалась на шкуры. Декабрь и январь нутрии проводили в вольерах, и никакие морозы не были им страшны. А в феврале — марте зверьков снова выпускали на волю. Метод этот оказался весьма продуктивным, поголовье нутрий все время росло. Они стали самыми обычными обитателями вахшских озер. Промхоз начал сдавать государству ежегодно по нескольку тысяч шкурок. Кроме того, этим делом удалось заинтересовать колхозы, которые тоже стали разводить нутрий на своих прудах.

На родине в условиях влажных тропиков, размножение нутрий не приурочено к какому-либо определенному сезону. В новых условиях зверьки не потеряли этого свойства. Маленькие, дружные семейства нутрий, состоящие из матери и 5–7 молодых, можно встретить на озерах в любое время года. Самец никакого участия в жизни выводка не принимает и держится всегда обособленно. Малыши растут быстро, с самого момента рождения они хорошо плавают и ныряют. Нутрия — сумеречное животное. День оно проводит в норах или на кормовых площадках в густых тростниковых зарослях, а к вечеру выплывает на кормежку. Стоя в это время на берегу какого-нибудь озера, можно слышать со всех сторон из прибрежных зарослей визг и рычание кормящихся нутрий, а зеркало воды во всех направлениях бороздят головы плывущих зверьков.

У нутрии довольно много врагов, от которых она часто гибнет, несмотря на охрану человека. Ее преследуют шакалы, волки, бродячие собаки, орланы-белохвосты, болотные луни. Но самый злейший ее враг — камышовый кот. Шакалы и волки подкарауливают нутрий, когда те переходят по суше с одного озера на другое. Судя по отпечаткам перепончатых нутриевых лап, часто встречающихся на звериных тропах, такие переходы они совершают регулярно. Однако нутрия не так уж беззащитна. Старые рослые самцы могут оказать сопротивление даже крупной туркменской овчарке. Природа снабдила этих грызунов неплохим оружием — двумя парами длинных, острых, как бритва, передних резцов, одним ударом которых зверек может перекусить довольно толстую палку. Мне однажды пришлось наблюдать схватку нутрии с собакой. Последняя напала на взрослую самку, убежавшую из вольеры и направлявшуюся к берегу озера. Зверек повернулся к противнику и глухо заворчал. Собака крутилась вокруг нутрии, стараясь напасть на нее с тыла, но нутрия поспевала всегда вовремя повернуться и наконец, в свою очередь бросившись на собаку, нанесла ей глубокую рану в плечо. С отчаянным визгом собака кинулась наутек, а нутрия с невозмутимым видом продолжала свой путь.

Несмотря на полувольный характер разведения, нутрии не совсем еще привыкли к человеку. При его приближении они принимают угрожающую позу и щелкают своими страшными резцами. Мне пришлось один раз испытать на себе их остроту, и с тех пор я отношусь к ним с должным почтением. Если нужно что-либо делать с нутрией, то зверька хватают за толстый голый хвост. Только вися на хвосте вниз головой, он не может дотянуться до человека своими зубами. Глядя на этих рослых грызунов, мы не раз задавали себе вопрос, каким образом камышовый кот, хоть немного и превосходящий их по росту, но уступающий им в весе, с ними справляется. По-видимому, коты нападают преимущественно на молодняк или на больных, ослабевших от голода или болезней зверьков.

Раз в несколько лет в низовьях Вахша случаются холодные зимы. Температура падает до -20°, озера покрываются слоем льда, выдерживающим человека. Только на самых крупных озерах остаются полыньи, не замерзающие даже в сильные морозы. Для нутрий, оставшихся по разным причинам вне вольер, такой лед — страшное бедствие. Голые перепончатые лапы плохо держат зверька на льду, беспомощно разъезжаясь в разные стороны. Еле двигающаяся по льду нутрия быстро их отмораживает и вскоре становится совершенно беспомощной, делаясь жертвой первого попавшегося хищника. Некоторые зверьки в это время уходят на Вахш, который не замерзает даже в самые сильные морозы, другие пытаются как-то продержаться на полыньях, а большинство попавших в такую переделку пережидает морозы в глубине густых тростниковых крепей, где всегда несколько теплее, лед тоньше и днем обычно тает. Плохо в это время с питанием. Растения прекращают вегетацию, нигде не увидишь свежих побегов, а корневища и водная гречиха скрыты подо льдом.

Ныряют нутрии прекрасно. Мы не раз на легких быстрых байдарках пытались нагнать плывущего зверька. И каждый раз, видя, что противник ее настигает, нутрия ныряла. Переменив под водой направление, она выныривала через несколько десятков секунд в самом неожиданном месте. Не раз приходилось наблюдать, как точно так же молодые зверьки спасались от нападения на них с воздуха болотного луня.

Сейчас перед хозяйством, разводящим нутрий, встала серьезная задача. Резко возросшее поголовье нутрий сильно обеднило бывшую когда-то богатой водную растительность, и зверьки даже в летнее время живут в значительной мере за счет подкормки. Нужно как-то обогащать водную растительность озер. К растущим здесь в естественном состоянии различным рдестам, водной гречихе, рогозу, камышу и тростнику решено добавить так называемый дикий болотный рис — дальневосточное растение, с успехом применяющееся во многих звероводческих и охотничьих хозяйствах для увеличения кормовых запасов водоемов. Однако и природные запасы кормов вахшской поймы далеко еще не исчерпаны, и можно надеяться, что поголовье нутрий в низовьях Вахша в дальнейшем еще более возрастет.

ИЗ ЖИЗНИ ПЕРНАТЫХ

ПТИЧЬИ ЗИМОВКИ

ЛЕТОМ озера Тигровой балки почти пустынны. Оживать озера начинают в сентябре. К этому времени жара медленно спадает. Однако днем термометр все еще показывает иногда 39°, не падая ниже 30°. На желтом от пыли небе по-прежнему не видно ни облачка. То и дело налетают песчаные бури — афганцы. Именно в это время и появляются первые стайки куликов и табунки уток. Население озер растет с каждым днем.

Как-то в один из дней первой половины сентября я попытался пробраться в верхний конец Дедова озера, где наблюдалось большое скопление пролетных птиц. Собственно верхний конец озера представлял собой большую лужу среди обширных площадей жидкой грязи. Тростниковые стены трехметровой высоты огораживали этот тайник со всех сторон.

Сначала я полз по кабаньей тропе, производя, как мне казалось, ужасный треск. А потом, оставшись в одних трусах, с биноклем и фотоаппаратом в руках, елозил по жидкой грязи еще метров двести. Мне удалось забраться в самую середину птичьего сборища. На расстоянии вытянутой руки хлопотливо сновали взад и вперед белохвостые кулики-песочники, то и дело втыкая в мягкую грязь свои тонкие клювы. Их было около полусотни. Среди них возвышались раза в три более крупные большие улиты — самые осторожные кулики. Дальше в воде, как на ходулях, бродили на своих высоких красных ногах ходулочники, сновали серенькие щеголи. Еще дальше все было усеяно желтозобиками, зуйками, куличками-воробьями и другой куличьей мелочью, видовую принадлежность которых я не сразу мог распознать. Примерно сотня чирков-свистунков густо усеивала всю лужу. У тростников напротив меня три десятка белоснежных колпиц своими клювами-лопатками в правильном солдатском строю ворошили жидкую грязь, выуживая оттуда себе пищу. А по краям лужи, как часовые, стояли группы серых и белых цапель. Вся эта масса птиц шумела, крякала, плескалась, свистела на разные голоса. Вдобавок ко всему из тростников стали выходить один за другим сверкающие всеми красками радуги фазаны. Шлепая по грязи, они пробирались среди сновавших куликов к воде и, добравшись до нее, жадно стали пить, не обращая внимания на плещущихся рядом чирков. Сотни изумрудных щурок с криками кружились над тростниками и хватали снующих всюду стрекоз. Картина была исключительно красочна…

В конце октября, когда уже спадет жара, начнут моросить надоедливые дожди, а небо очистится от пыли, над Балкой, сдержанно гогоча, появляются первые гусиные стаи. Гуси держатся здесь всю зиму, проводя ночи на глухих озерах, а днем кормясь в зеленеющих пустынях или отдыхая на обширных вахшских отмелях. Это, пожалуй, единственное место, где гуси чувствуют себя в относительной безопасности, ибо ни один хищник, равно как и ни один охотник, не в состоянии подобраться к этим зорким птицам по совершенно голой местности. Иногда зимой, по невыясненным причинам, проис-ходят массовые перемещения стай зимующих гусей в другие районы. Так, 29 января 1959 года с утра в небе над Балкой появились сотенные стаи гусей, двигавшихся к северо-западу. Я в это время работал на байдарке в затопленных лесах поймы. Большинство гусей, оживленно перекликаясь, прошло над долиной Вахша, не снижаясь, но часть опустилась где-то рядом на одном из озер. Ориентируясь по громкому гоготу, я вскоре выплыл на это озеро и подобрался почти вплотную к огромной гусиной стае, штук в двести, которая при моем приближении взлетела со страшным шумом. На месте отдыха стаи плавали перья и один мертвый гусь, причину гибели которого так и не удалось выяснить.

Лебедей бывает значительно меньше, и зимуют они не каждый год. Трубные голоса лебединых стай все реже звучат над Тигровой балкой. В 1957 году мне удалось заснять небольшую стаю, зимовавшую на одном из озер. Для этого пришлось потратить несколько дней, прежде чем мне удалось подобраться к ним на достаточно близкое расстояние. Снимать их можно было только утром, ибо к полудню они улетали отдыхать на обширные отмели Вахша, где подобраться к ним не было никакой возможности. На озера же они прилетали в густых сумерках. В тот удачный день ночью был сильный заморозок. Лучи взошедшего солнца едва пробивались сквозь густой туман, поднимавшийся от воды. Иней на траве быстро таял, и я полз к озеру, где кормился табун, по совершенно мокрой почве, что в значительной мере способствовало бесшумности передвижения. Скоро мне удалось, не вспугнув лебедей, выбраться на крутой берег озера. Но когда я достиг цели, то все оказалось скрытым густым молочно-белым туманом, лежащим на неподвижной воде. Я чуть не плакал с досады. Лебеди плескались и тихонько переговаривались где-то совсем рядом, метрах в тридцати от меня, и ничего, решительно ничего не было видно. Оставалось ждать. Солнце припекало все сильнее, и туман начал распадаться на отдельные клочья. В нем появились бреши, и поднявшийся ветерок стал постепенно тащить его прочь. Скоро показались силуэты больших птиц, кормящихся на воде, и наконец все стадо выступило довольно отчетливо. Я щелкнул затвором раз, второй, третий, приподнялся неосторожно, чтобы не мешала трава и… вспугнул птиц. Последний кадр я щелкнул уже в момент взлета лебедей, с тревожным криком рванувшихся в голубеющее небо. Взлетали они тяжело, сначала делая разгон по воде.

Сфотографировать гусей оказалось труднее. Хотя их было и больше, но держались они не в пример осторожнее, и мне только раз удалось заснять налетевшую неожиданно стаю.

Любопытный обитатель зимней Балки — белая цапля — красивая, стройная- птица. В отдельные зимы цапли держатся здесь сотнями. Особенно много их скапливается в заповеднике во время морозов. Эта птица еще более осторожна, чем серый гусь, и часто выполняет роль часового, охраняя многочисленные сборища кормящихся птиц. Заметив что-либо подозрительное, цапли сразу же взлетают и настораживают остальных птиц, которые при малейшем шорохе в тростниках тоже кидаются в бегство. Сколько раз я проклинал этих непрошеных караульщиков, неоднократно срывавших мне фотосъемки. Однажды я сделал на одном озере шалашик в густом тростнике, откуда собирался заснять бакланов. Птицы, ничего не подозревая, плавали совсем рядом. Вдруг прямо против меня, метрах в 15, плавно опустилась на отмель белая цапля, и не успел я и глазом моргнуть, как она сразу же уставилась на меня. Я замер и старался не дышать, надеясь усыпить ее бдительность своею полной неподвижностью. Но она не успокаивалась и продолжала стоять с вытянутой шеей и внимательно разглядывать мое укрытие. Так я и не понял, шевельнулся я или нет, но она взлетела со страшным скрипом и переполошила всех бакланов. Голос белой цапли весьма своеобразен. Это какое-то скрипучее трещание.

Как-то я возвращался после работы в густеющих сумерках и торопился до наступления полной темноты выйти на дорогу. Путь пролегал по кабаньей тропе мимо одного глухого озерка под названием «Круглое». Мое внимание привлек неумолкающий треск белых цапель. Судя по возне в тростниках, их было здесь штук двадцать. Когда я, прикрываясь ветвями, выбрался на берег, почти рядом со мной села в тростники еще одна группа цапель. После этого белые цапли стая за стаей стали бесшумно появляться из сумерек со всех сторон, опускаясь в тростники в каких-нибудь двадцати метрах от меня. По самых скромным подсчетам, их собралось здесь сотни три. На следующее утро я видел издалека, как они поднялись с этой ночевки все разом. В голубом небе появилась туча белоснежных птиц, слегка розоватых в лучах восхода. Это было красивое зрелище.

Массы зимующих птиц рассредоточивались по всем озерам вахшской поймы, перемещаясь непрерывно с одного озера на другое в поисках пищи. Небольшие группы уток и куликов всегда можно встретить на любом озере, но иногда удавалось напасть на скопления многих сотен этих птиц на глухих, мало посещаемых человеком озерах. Так, например, в середине декабря 1958 года я совершил попытку пробраться в центр затопленных дебрей. К этому времени вода из сбросных каналов ирригационной вахшской системы окончательно затопила всю пойму. Дороги покрыл метровый слой воды, и до озер в глубине этих зарослей почти невозможно было добраться. Долго мы блуждали по воде в поисках бродов, и, когда, отчаявшись, собирались уже повернуть назад, выбрались наконец куда нужно. Размеры озера Базовского сейчас были весьма солидны — около одного квадратного километра, посредине находился плоский, заросший свежей травой островок. На этом островке, радостно гогоча, паслось полторы сотни серых гусей. Им было чему радоваться, так как они были совершенно недоступны для охотников. Чуть подальше плескалось еще два табунка гусей, штук по сорок в каждом, а всю середину озера заполнили кряквы, серые утки, чирки, свиязи, всевозможные крохали и бакланы. По сторонам, ближе к берегу, торчало боевое охранение — группы серых и белых цапель. Но это было еще не все. Пока я лежал в прибрежных зарослях, отмечая в записной книжке состав и величину кормящихся стай, из рогозовых зарослей в северном конце озера стали выплывать одна за другой черные точки лысух. Число их все возрастало, и скоро добрая половина озера сделалась от них прямо-таки черной. Их было здесь не менее семи сотен. Над всем этим гомонящим и плещущимся со страшным шумом базаром в синем прозрачном небе плавно кружили орланы-белохвосты и белоголовые сипы. Иногда гуси с громким гиканьем и гагаканьем поднимались в воздух и делали рекогносцировочный круг, чтобы потом с великим шумом и плеском плюхнуться на старое место. Или лысухи вдруг начинали перелетать с одного конца озера на другой. Сначала поднимались в воздух отдельные птицы, затем десятки, а потом уже целые сотни их со страшным плеском взмывали в воздух и перелетали на другое место. В воздухе все время стоял свист утиных крыльев… Когда я возвращался назад, то наткнулся на какого-то браконьера, этакого кустаря-одиночку. Он сидел в кустах у озера и, глядя волчьими глазами на недосягаемые утиные табуны, молча глотал слюни. Я вконец испортил ему настроение, отобрав ружье.

Другой такой поход мы совершили в конце января 1959 года. Путь был долгий и трудный. Только к вечеру, чуть ли не вплавь преодолевая затопленные места, мы добрались до одного озера. Оставив бричку и лошадей, я пошел на разведку и сразу же попал в какой-то волшебный мир. Густые прибрежные заросли рогоза были полны различной водяной птицей. Поодаль на открытых плесах плескалось множество лысух, а еще дальше, на середине, воды не было видно от красноносых нырков. Красноносый нырок, по-местному краснобаш, птица весьма крупная, по размерам не уступающая крякве, а по весу даже ее превосходящая. Она очень красива и имеет золотисто-рыжую голову и огненно-красный клюв. Так вот этого самого краснобаша на плесе кормилось, по самым скромным подсчетам, не менее шести сотен. Время от времени вся масса птиц взлетала и, сделав круг, снова садилась на воду с шумом и грохотом большого водопада. При полете же стая производила такой шум, как будто над головой проходило звено реактивных самолетов. У нас не было лодки, и мы могли только лазить по берегу и любоваться этой картиной с крыши маленького сборного домика, где остановились на ночлег.

Домик-кабинка был установлен здесь осенью, во время отлова нутрий, и сейчас пустовал. Вечер был незабываемый. Теплые сумерки (было 15°) медленно сгущались, наполненные тысячеголосым криком птиц. Звенящие трели поганок, поросячий визг водяных пастушков, стоны и хныканье лысух, кряканье разнопородной утиной массы долго не давали нам заснуть. Воздух все время дрожал от свиста утиных крыльев, время от времени над водой разносился громкий орлиный клекот, со стороны Вахша долетал отдаленный гогот гусиных стай. Когда последние краски заката догорали на черной, как смоль, воде, меня, все еще сидящего на крыше, укусил в шею комар. Это было весьма необычно и неожиданно даже для Тигровой балки — комар в январе.