Владимир Орлов
Венеция. 1. Воспоминание о первом утре («Каких еще мне ждать подарков…»). Двенадцать дряхлых стариков – возможно, (неточное) описание «Тайной вечери» Тинторетто в церкви Сан-Джорджо Маджоре; 2. Прощание («Нет, не восемь, а уже двенадцать!..»). – Печ. по: Орлов В. Н. Дым от костра. Л., 1988. С. 179–180. Вдруг колокол – и все уяснено… – из стихотворения А. А. Фета «Грезы» («Мне снился сон, что сплю я непробудно…»). Восемь лет в Венеции я не был – первая строка стихотворения И. А. Бунина (см. наст. изд., с. 205).
Молча постоять возле тетрархов – на боковом фасаде базилики Св. Марка «фигуры четырех обнявшихся воинов, высеченных в Египте из двух кусков порфирного камня, предназначавшегося в то время исключительно для богов и царей. Они изображают императора Диоклетиана и его соправителей-тетрархов: хорошо заметные отверстия спереди их головных уборов показывают, где крепили знаки их царского достоинства.
Но венецианцам хочется думать, что это не кто иной, как четверо сарацинов – или мавров, – превращенных в камень при попытке ограбить сокровищницу Сан-Марко» (Тозо Феи А. Венецианские тайны: история, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках / Пер. с итал., подгот. и коммент. М. Визеля. М., 2015. С. 248).
Под конец у «Гарри» посидеть… – «Бар Гарри» – недешевый ресторан, основанный в 1931 году, числивший среди своих посетителей Эрнеста Хемингуэя, введший в обиход коктейль «Беллини» (просекко с персиковым нектаром) и карпаччо – сырое мясо, нарезанное тонкими ломтиками, подаваемое как стартер. См. главу «Harry’s Bar»: Бильжо А. Моя Венеция: книга с фотографиями и рисунками автора, написанная более чем в тридцати венецианских точках общепита, хорошо ему известных не понаслышке. М., 2013. С. 189–193.
У графа Чини – фонд Чини (Fondazione Giorgio Cini), основанный в 1951 году и создавший Институт по изучению «венецианской цивилизации», расположенный на острове Сан-Джорджо.
См. письмо Н. А. Павлович к З. Г. Минц от 15 ноября 1964 года: «Орлов уезжает в „дальний вояж по блоков<скому> маршруту“, как он написал мне» (ТГУ. Ф. 135. № 1056. Л. 43).
Алексей Охрименко
Отелло («Венецианский мавр Отелло…»). – Печ. по машинописи с авторской правкой: РГАЛИ. Ф. 3138. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 49.
Николай Павлов
«Слышишь, играет виола…» – Печ. по: Павлов Н. Распятые тени. Одесса, 1917. С. 5.
Валентин Парнах
«Иду в улыбки и в толпу беспечных…» – Печ. по: Parnak Valentin. Le Quai. <Paris, 1919>. C. 9. Цепляется за пуговицы встречных – «Выражение tacarboton (attaccare bottone, „зацепиться за пуговицу“), обозначающее начало разговора, который может стать романтическим, появилось благодаря любопытному обычаю. В 1761 году Джованни Зивальо получил заказ на „производство платков, какие носят в Индии, а также женщины Шаха Персидского“. Таким образом обозначались шали (zendali по-венециански) – из шелка или кружевные, пестрые и с длинной бахромой, которую в „народном“ варианте делали из шерсти. Когда девушка встречала парня, который ей нравился, она резким движением запахивала шаль на плечо – но ловко подстраивала так, чтобы длинная бахрома зацепилась за пуговицы на куртке потенциального кавалера… В 1848 году венецианские шали все стали черными – в знак траура по жертвам восстания против австрийцев» (Тозо Феи А. Венецианские тайны: история, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках / Пер. с итал., подгот. и коммент. М. Визеля. М., 2015. С. 347).
«Аравитянки иль индуски…» – Печ. по: Парнах В. Самум. Париж, 1919. С. 17.
София Парнок
«Я не люблю церквей, где зодчий…». – Печ. по: Парнок София. Стихотворения. Пг., 1916. С. 11–12.
Пять куполов – пятикупольная система над планом в форме равностороннего «греческого» креста считается заимствованной из храма-мавзолея византийских императоров в Константинополе – церкви Cвятых Апостолов. Ср.: «Поэтесса противопоставляет „колючей готике“ Миланского собора „благостный“ Сан-Марко, увиденный, возможно, сквозь призму известной оценки, принадлежащей перу В. В. Розанова („…так он весь мягок и нежен, что никакое, кажется, другое здание нельзя сравнить с ним <…> св. Марк – точно обливает душу материнским молоком“ (Розанов В. Итальянские впечатления. СПб., 1909. С. 227–238). Для Блока и для А. Белого тот же собор св. Марка не послужил поводом для религиозно-мистических медитаций, подобных тем, которыми завершается стихотворение С. Парнок. А. Белый, сочувственно цитируя Блока („На башне с песнею чугунной, / Гиганты бьют полночный час. / Марк утопил в лагуне лунной / Узорный свой иконостас“), далее пишет: „Великолепие Марка блистательно давит: религиозное чувство молчит: так и кажется: быстро рассыплется Марк в многоцветные горсти холодных стекляшек“ (Белый А. Путевые заметки. 1. М., 1922. С. 24). В споре между византийским типом собора и готическим он явное предпочтение отдает последнему, поскольку купола Византии якобы тяготеют к „окаменелости духа“» (Багно В. Русская поэзия Серебряного века и романский мир. СПб., 2005. С. 18–19).
Борис Пастернак
Piazza S. Marco («Я лежу с моей жизнью неслышною…»). – Печ. по: День поэзии. М., 1981. С. 161–162 (публ. Е. Б. Пастернака; с пояснением: «Три ранних, написанных в 1912 году <стихотворения>, недавно найдены среди бумаг университетского друга Пастернака К. Г. Локса, сохраненных его ученицей С. В. Суховаловой»).
Венеция <редакция 1913 г.> («Я был разбужен спозаранку…»). – Печ. по: Пастернак Б. Близнец в тучах. М., 1914. С. 23–24. Адресат посвящения – А. Л. Штих; о нем см. с. 1034–1035 наст. изд.
Венеция <редакция 1928 г.> («Я был разбужен спозаранку…»). – Печ. по: Пастернак Б. Поверх барьеров. Стихи разных лет. 2-е изд. М.; Л., 1931. С. 15–16.
Ср. впечатление венециефила, отправляющееся от цитаты из автобиографии Пастернака: «„Моя постоянная забота обращена была на содержание, моя постоянная мечта, чтобы само стихотворение нечто содержало, чтобы оно содержало новую мысль или новую картину… Например, я писал стихотворение „Венеция“ или стихотворение „Вокзал“. Город на воде стоял передо мной… Или вдали, в конце путей и перронов, возвышался, весь в облаках и дымах, железнодорожный прощальный горизонт… Мне нужно было, чтобы одно стихотворение содержало город Венецию, а в другом заключался Брестский, ныне Белорусско-Балтийский вокзал“.
Иначе говоря, уже и тогда он добивался того, что можно назвать сходством, уже и тогда, вопреки покаянным словам о себе, искал „сущности“, а не „посторонней остроты“. По внутреннему устремлению своему он и тогда уже не был модернистом, поскольку модернизм состоит в отсутствии всякой заботы о сходстве, т. е. о соответствии слов тому, что не исчерпывается словами и в искании „остроты“ при полном отожествлении ее с сущностью. <…> Сходство, в каком бы то ни было искусстве, никогда не бывает буквальным, относящимся к такому-то материальному предмету; всегда бывает сходством не с вокзалом, а с воспринятым, почувствованным вокзалом, не с Венецией, а с пережитой Венецией, недаром даже и в беглом упоминании, на которое я только что ссылался, Пастернак хоть и в прозе, но словами поэта говорит о Венеции, как и о вокзале, и его работа над этими двумя стихотворениями 1913 и 1914 года, не удовлетворявшими его и переделанными в 1928 году, показывает, что только такое сходство его и привлекало, но было недостижимо без отказа, частью от чрезмерной, частью же, по правде сказать, и от мнимой „остроты“. В новых версиях сходства больше, чем в прежних, внутренний целостный образ отчетливей проступает сквозь их словесную ткань, но не все побрякушки и выкрутасы из нее изъяты и потому сама эта ткань все еще слишком задерживает на себе внимание» (Вейдле В. Пастернак и модернизм // Мосты. 1961. № 6. C. 123–124).
О связи второй «Венеции» со стихотворением Р. М. Рильке «Venezianischer Morgen» см.: Смирнов И. П. Порождение интертекста: элементы интертекстуального анализа с примерами из творчества Б. Л. Пастернака. Wien, 1985. С. 35–36. О соотношении первого и второго вариантов «Венеции» см.: Иблер Р. Автоинтертекстуальные соотношения в лирике Бориса. Пастернака // Opera Slavica. Slavistické rozhledy. Brno, 1996. H. 1. S. 18–23; Сергеева-Клятис А. Две «Венеции» Бориса Пастернака // Арион. 2018. № 3. С. 104–113.
Петр Перцов
Венеция («Ты дорог мне, реликвия святая…»). – Печ. по: НВ. 1899. 19 декабря. № 8554. С. 3 (второй в цикле из трех «Путевых сонетов»). В рукописи (РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 26–26 об.) посвящено З. Н. Гиппиус.
Венеция. Дворец дожей ночью («В этой мраморной аллее…»). – Печ. по: Литературное приложение к Торгово-Промышленной газете. 1900. № 2. 9 января. С. 3.
Впечатление от экстерьера и интерьера самого знаменитого венецианского дворца П. Перцов изложил в своей известной книжке: «При первом взгляде на Дворец дожей кажется, что это здание опрокинуто фундаментом вверх и крышею вниз: два этажа колонн внизу и сплошная стена наверху. Это здание тоже unicum, как и собор. Готические стрелы сочетались здесь с романскими кругами, и толстые, низкие, египетские колонны первого этажа не имеют базы, но увенчаны капителями из листьев, животных и человеческих голов. Во всех подробностях здания проявляется то же господство случайности: из шести громадных готических окон фасада, выходящего к морю, два правых пробиты ниже других и в свою очередь не согласованы между собой. Фасад Пьяцетты правильнее, но у него одно окно оказывается ниже остальных. Среди каменной резьбы неожиданно вкраплены аллегорические барельефы. Скульптурные украшения вообще оригинальны, не только по месту нахождения, но и по выполнению. Почти все они – примитивной средневековой работы. <…> Вхожу во дворец. Ряд пустых торжественных покоев. Золотые резные потолки, в которые, как в драгоценные камни, вправлены великолепные плафоны; стены, покрытые картинами; громадные мраморные камины; мраморные ворота вместо дверей, с колоннами, со статуями – целые триумфальные арки. Я читаю на этих дверях: „Сенат“, „Совет Десяти“, „Зал Большого Совета“, – и невольно овладевает робость. Опять думаешь о старой Венеции, о величавых хозяевах этого дворца, о шелесте пурпурных платьев на этом полу. Представляются сцены, которых могли быть свидетелями эти залы, – речи, которые они должны были слышать. Тогда люди жили полнее и ярче, чем теперь. Жизнь вызывала наружу все силы, напрягала все способности человека» (Перцов П. Венеция. М., 2007. С. 41–42, 54–55).
Дмитрий Петровский
Венеция в природе. 1. «Каждый вечер, дышавший прохладой…»; 2 «О земля, каждый шаг тех ристаний…»; 3. «И под каждым кустом и над каждым…». – Печ. по автографу: РГАЛИ. Ф. 1646. Оп. 1. Ед. хр. 30. На рукописи сделана передаточная запись: «Оставляю Музе Николаевне черновик „Венеции“ неоконченный совсем. Дм. Петровский». Адресат ее – Муза Николаевна Кузько (1891–1954; в адресных книгах 1920‐х годов она титулуется «Владимирова-Кузько»), стенографистка, машинистка, сотрудница «Красной звезды»; в 1941–1952 годах – личный секретарь К. М. Симонова; о ней см. предисловие О. К. Переверзева к публикации писем А. А. Барковой к супругам Кузько (De visu. 1994. № 5/6. С. 49); Чуковская Л. Процесс исключения. М., 2007. С. 549, 558–559, 571–574 и др. Ср. инскрипт Петровского на книге «Святослав»: «Дорогой и глубокоуважаемой Музе Николаевне Кузько со старой 27-летней дружбой – певец Русской Античности Дм. Петровский 14/II 1946 г. Москва» (собр. Л. М. Турчинского). Мариечке – адресат посвящения – Марика (Мария Павловна) Гонта (1904? по др. версиям 1900, 1907–1995) – журналистка, сценаристка, актриса; важное действующее лицо в биографии Д. Л. Андреева; автор воспоминаний о Пастернаке (Пастернаковский сборник: статьи и публикации. Вып. 2. М., 2013. С. 223–259); жена Петровского. «То, что вверху, то и внизу» – формула из «Изумрудной скрижали» Гермеса Трисмегиста («То, что находится внизу, соответствует тому, что пребывает вверху; и то, что пребывает вверху, соответствует тому, что находится внизу, чтобы осуществить чудеса единой вещи». – Гермес Трисмегист и герметическая традиция Востока и Запада. М., 2013. С. 319) была соединена с именем Леонардо во второй части трилогии Д. С. Мережковского «Христос и Антихрист», где одна из героинь декламирует его ученику: «Небо – вверху, небо – внизу, / Звезды – вверху, звезды – внизу. / Все, что вверху, все и внизу, – / Если поймешь, благо тебе» (Мережковский Д. С. Христос и Антихрист. Т. 2. Воскресшие боги (Леонардо да-Винчи). СПб., 1908. С. 676). Эта апофегма сделалась исключительно популярной в русском модернизме, став, в частности, заглавием стихотворения Вяч. Иванова.