Мария Мара
Баркаролла («Спой мне песню, певец молодой…»). – Печ. по: Мара Мария. Миражи. Варшава, 1902. С. 202–203.
Владимир Марков
Мост Вздохов («По мрачному Палаццо Дожей…»). – Печ. по: Эхо (Регенсбург). 1946. 1 июня. С. 8. Подписано: В. М.
«Трудно пробыть полчаса в церкви Scalza на Grande Canale…» – Печ. по: Марков В. Стихи. <Франкфурт-на-Майне,> 1947. С. 17.
Scalza – расположенная рядом с вокзалом барочная церковь Святой Марии из Назарета, именуемая также Chiesa degli Scalzi («босоногих»), – аскетичных кармелитов, последователей католического святого – Иоанна Креста, украшена живописью Джамбатисты Тьеполо и Никколо Бамбини – сценами из жития св. Терезы. Ср. слова Теофиля Готье, считавшего эту церковь образчиком дурного вкуса, но оговаривавшего: «Ее широкая лестница из веронского брокателло, ее прекрасные витые колонны из красного французского мрамора, ее десять гигантских пророков, ее баллюстрады из лидита, ее мозаичные ворота обладают определенным стилем и не лишены величия» (Théophile Gautier. Italia. Paris, 1852. P. 295).
«Рада гондола, покинув каналов сырых паутину…» – Печ. по: Марков В. Стихи. <Франкфурт-на-Майне,> 1947. С. 41–42. Санта Микеле – ср. в книге Мориса Барреса: «…Сан-Микеле, остров Смерти. Это кладбище Венеции обнесено высокой красной стеной и представляет нам собор белого мрамора, с низким, также красным, домом, окна которого открываются над зелеными и бесконечно плоскими водами пленного моря. Шатобриан заметил эти окна в 1831 году, когда он ехал из Венеции в Горицу, к Карлу X. <…> Море, разбиваясь о каменную ограду кладбища, могло дать писателю широкий ритм для однообразного псалма отвращения.
Беклин написал „Остров Смерти“, знаменитый в Германии. Исходную точку он мог взять в Сан-Микеле. Его полотно ищет трагичности в длинных ломбардийских тополях, в кипарисах, тяжелых плитах, в тишине и черных водах; но в нем недостает радости привозящих сюда трупы гондольеров, которые, лежа в своей движущейся лодке, шутят, лаская длинногорлую, обложенную соломой бутыль, называемую фиаско. Чтобы привести нас в отчаяние насчет нашего последнего жилища, не нужно окружать его общим ужасом; это значит льстить нам, это ложь. Покажите мне скорее равнодушие: плачут только два или три бессильных человека, и скоро сами они будут сметены, как-будто мы и наше маленькое племя не существовали никогда» (Баррес М. Смерть Венеции / Пер. с французского кн. В. Палей // ГАРФ. Ф. 614. Оп. 1. Ед. хр. 27. Л. 16; Maurice Barrès. Amori et dolori sacrum: la mort de Venise. Paris, <1903>. P. 38–39). …недалеко от паперти Фрари… там, где лежит Тициан – ср. в беглом эскизе искусствоведа Георгия Лукомского: «В старое время Гварди и Каналетто – Венеция – густой тон, золотистая и бирюзово-зеленая, оранжево-коричневый парус на перламутровом небе, стройная белая Кампанила на розовом облаке и плеск мелких волн, и маски и плащи Пьетро Лонги; модная теперь Венеция Лидо, голубей, Hôtel Danieli, кафе; все скуднее серенады на Canale Grande, бесцветнее фонарики иллюминаций – весной, летом центр жизни за 10–20 лет переместился на Лидо.
Да, утром San Marco, Academia – это необходимо; прогулка на гондоле по 4–5 каналам, ну еще у кого есть совесть – Фрари и Сан-Джованни и Паоло – но больше – нет. Тем более и Академия закрыта. Но туристов много. Слышится всюду голос гида. „Гондола, гондола“, – зазывает итальянец. Подплывают эти черные, стройные лодки к бело-черной набережной из мрамора, едут к Фрари памятник Тициана смотреть. Да стоит ли? К Канове монументы. Да стоит ли? Ведь Тициану надгробье 1850–60 годов очень плохо. Кановы памятник – сух, академичен в плохом смысле слова; есть же лучшие надгробья Дожей. Нет! Популярен тициановский. А он просто смешон, как трагикомичны и львы на Канове. И в то же время как прост и благороден бюст Веронеза в Сан-Себастиано! Как хороши там же росписи, но многие ли поедут туда?!» (Лукомский Г. Путевые впечатления // Накануне. 1922. № 100. 6 августа. С. 4; памятник Тициану создан учениками Кановы в 1838–1852 гг.).
Мальвина Марьянова
«Венеция влечет твои взоры…» – Печ. по: Марьянова М. Голубоснежник. М., 1925. С. 30. Адресат посвящения – почти наверняка – Петр Семенович Коган (1872–1932) – критик и литературный функционер, президент ГАХН; «добрый человек, незамысловатый литературовед и критик без больших амбиций» (см.: Поливанов М. К. Очерк биографии Г. Г. Шпета // Лица. Биографический альманах. Кн. 1. М.; СПб., 1992. С. 28). В середине 1920‐х годов неоднократно бывал в Италии, входя в советскую делегацию на международных выставках (в частности, был комиссаром Русского павильона на Венецианской биеннале 1924 года); ср. в письме Гершензона к нему 1924 года: «У нас здесь, кроме нестерпимого зноя и городской пыльной духоты, – событие: приезд Вяч. Иванова. И вообразите: почти на днях Вы обнимете его в Венеции» (наст. изд.; с. 681). Ср., кстати, открытку, отправленную им Вяч. Иванову из Милана 27 мая 1927 года: «Дорогой Вячеслав Иванович. Не писал Вам – все рассчитывал приехать. Но, по видимому, не выйдет – вернисаж в понедельник и работы перед ним масса. Очень жаль, что не удается еще раз побывать у Вас – чудный уголок и какой контраст с московским кипением. Этот приют для размышлений» (РАИ. Оп. 5. Карт. 5. Ед. хр. 19).
Алексей Масаинов
Венеция («Привет твоей священной седине…»). – Печ. по: Мимозы льна. Поэзоальманах 2-х. Пг., 1916. С. 47–48.
Блестя над Марком, также дремлют кони – над аркой центрального портала «четверка коней позолоченной меди – это единственная дошедшая до наших дней квадрига античной эпохи. В Венецию они попали прямиком с высоких башен ипподрома Константинополя после <…> IV крестового похода в 1204 году. Наполеон был ими очарован и увез с собой в 1807 году в Париж. Но, по счастью, в 1815 году кони вернулись обратно и с того времени остаются на своем месте (за исключением кратких периодов двух мировых войн, когда их прятали из соображений безопасности). Народная легенда гласит, что в глазницы коней испокон веков были вставлены крупные рубины – бесследно пропавшие при путешествии через Альпы. И с того времени, в период самых темных ночей, можно было услышать, как древние кони ржут и скачут по площади вдоль и поперек, ища свои прекрасные глаза» (Тозо Феи А. Венецианские тайны: история, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках / Пер. с итал., подгот. и коммент. М. Визеля. М., 2015. С. 244).
Каллеоне (Коллеоне) – конная статуя наемного полевого командира Коллеони на кампо Санти Джованни э Паоло работы Андреа Верроккьо (бронзовая копия в натуральную величину – в Музее изобразительных искусств им. Пушкина). В «Письмах Асперна» Генри Джеймса рассказчик вспоминает: «…подняв голову, всматривался в квадратный подбородок Бартоломео Коллеони, грозного кондотьера, что так твердо сжимает бока своего бронзового жеребца на высоком пьедестале, куда вознесло его признание благодарных венецианцев. Это несравненный шедевр, лучшая из конных статуй мира, которая уступает в совершенстве разве что изваянию Марка Аврелия, царственно восседающего на коне перед Римским Капитолием». У этой статуи Казанова назначил свидание влюбленной в него монахине из монастыря на острове Мурано. «Она сказала, что придет только в два, но я хотел вкусить тонкого удовольствия ожидания. Ночь была холодна, но превосходна, без малейшего ветра. Точно в два часа я увидел подплывающую гондолу с двумя гребцами и сходящую из нее маску, которая, поговорив с передним гребцом, направилась к статуе. Увидев, что маска мужчина, я встревожился, отошел назад и пожалел, что не взял пистолеты. Маска сделала круг, подошла, протянула мне мирную руку, что не оставило мне сомнений. Я узнал моего ангела, одетого мужчиной». См. также полотно немецкого романтика Бернхарда Штанге «Конная статуя Коллеоне в лунном свете» (1849) в Новой Пинакотеке в Мюнхене. В 1915 году в стихотворении «Италия» («Ты наша мать и наша дочь сестра родная…») Гийом Аполлинер в первый год мировой войны восклицал: «Приветствую фигуру конную венецианца Коллеони». Ср. запись в дневнике Евгения Лансере 1934 года, несомненно проецирующая мысли того года о взаимоотношениях художника и сильной власти: «Думаю о Вероккио – Коллеони, любил он его?» (Лансере Е. Дневники. Т. 3. М., 2009. С. 36). Вскормленникам этой сильной власти статуя, естественно, импонировала: «Ночь старается скрыть разительные социальные контрасты жизни. И ничто не мешает нам молчаливо стоять на тихой площади Санти Джованни э’Паоло у знаменитой конной статуи властного венецианского кондотьера Бартоломео Коллеони, вознесенной на высокий постамент. На это великое творение флорентийского скульптора Андреа Верроккьо, живущее уже пятое столетие, невозможно наглядеться. Этот памятник у тяжелой могучей громады древней доминиканской церкви прекрасен всегда, во всякий час дня и ночи. Откуда бы ни посмотреть на него, находишь все новые и новые грани красоты. Удивительный этот монумент кажется неисчерпаемым по содержанию, его можно „читать“ словно книгу, перелистывая страницу за страницей» (Абалкин Н. На добрую память. Книга памятных встреч, литературных и житейских воспоминаний, «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет». М., 1971. С. 296).
Франческа («Покинутая смуглянка…»). – Печ. по: Винтик. Альманах новых поэтов. Пг., 1915. С. 37. Ср. отклик: «Алексей Масаинов завинчивает тоже „поэзы“. Иначе он не может.
Гондола куда шикарнее, чем гондОла» (Венский Е. Реклама в литературе. Новый альманах «Винтик» // Журнал журналов. 1915. № 7. С. 11).
Дмитрий Мережковский
Венеция («Прощай, Венеция! Твой Ангел блещет ярко…»). – Печ. по: Сборник «Нивы». 1892. № 2. С. 277.
Николай Митрофанов
Венеция («Венеция, Пьяцца Сан Марко…»). – Печ. по: Митрофанов Н. Каравеллы. Стихотворения. Cleveland Ohio. 1980. С. 10.
Ольга Можайская
Венеция. 1. «По Пьяцетте бродят эфиопы…»; 2. «Когда в голубое лоно…». – Печ. по: Возрождение. 1971. № 233. Июнь. С. 38–39. О любимица богов! Недаром / Именем Венеры названа… – основанное на некотором созвучии имен регулярное сопоставление; ср., напр., у А. А. Арапова в мадригале «Художник Феофилактов»: «Имея пламенную веру, / Держа Вакхический венец, / В искусстве дал нам образец, / Портрет пленительной Венеры. // И пилигримом, наконец, / В самой Венеции узрел Венеру» (Киселев М. Символизм в творчестве Н. П. Феофилактова // Дух символизма. Русское и западноевропейское искусство в контексте эпохи конца XIX – начала ХХ века. М., <2012>. С. 686). Сам адресат величания суммировал свои впечатления в прозаическом эссе 1926 года:
Впервые я был в Венеции во цвете своей юности. Прибыл я рано утром вместе с лучами солнца переплывая волны Адриатики. Я был один в этом странном городе, ни с кем не виделся, ни с кем не говорил. Моя жизнь состояла только из тех впечатлений, которые впитывала душа изо дня в день.
Бродя в часы полудня по узким улицам внутренней Венеции, на одной маленькой пустынной площади я чувствовал иногда самое большое веселье и отсутствие всяких желаний, мечты пропадали, а душа была полна каким-то одним и тем же звуком, который издает постоянно вся Венеция. Венеция город, где всякое прошлое кажется стоящим рядом, кажется событием вчерашнего дня и никакое будущее далеким, а время остановившимся. Свое личное прошлое ощущаешь не бывшим, а будущее тонет в настоящем. Когда над Венецией опускается ночь, море сливается с небом, все исчезает и кажется, что плывешь на каком-то корабле к звездам и неизвестности.
Я очень сильно чувствую, что в недрах Венеции скрылась античная греческая Душа, давшая ей и восточные прелести. Плещущие волны Адриатики беспрерывно говорят о Богах и Героях, а сама Венеция кажется одною из песен Сирен, слышанных с корабля Одиссея, конец которой говорит о том, что придет время, когда Амфитрита приплывет в город за той греческой Душою, за Психеей, без которой Венеции уже не будет.
В Архитектуре Венеции видна настойчивая работа моря над формами. Волны Адриатики своенравно и причудливо расплескали то, что было сделано на твердой земле, и украсили созданное морскими образами в виде парусоподобных куполов Марка, темно-синих окопных ставен, Нимф и Дельфинов, служащих у дверей скобками и молотками. В мозаике и окраске домов струится перламутровое сияние раковин и пестрота чешуй рыб, а взлеты мостов над каналами оживляют ровное течение Венеции как пенистые гребни морских волн. В моей душе нет созвучия с большой венецианской живописью Тициана, Веронезе и Тинторетто, я не чувствую в них ту звенящую Венецию, сотканную из солнечных лучей, звона колоколов, плеска моря и голубиных крыльев – иногда скрытую, как жемчужина в морской глубине. Но Она появляется. Промелькнула она в короткой жизни Джорджоне, после которого почти ничего не осталось. Появлялась у Каналетто и у Гварди, чувствуется и теперь в простонародных бусах, продающихся на Риальто и в изделиях из стекла, где лунный свет, игры морских коньков и медуз сплетены в радужную паутину.
Феб-Дальновержец тучами мечет свои золотые стрелы, и прекрасна под ними в изумрудно-пенистых водах Морская Богиня, вечная Царица морей Венеция.
(РГАЛИ. Ф. 2419. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 1–3).
Вероятно, приведенный текст задумывался (или воспринимался) как стихотворение в прозе – ср. его строфическое оформление в копии вдовы художника (Киселев М. Символизм в творчестве Н. П. Феофилактова. С. 684–685).