«Для ваз, тончайших ваз чудесного Челлини…» – Печ. по: Крачковский Д. Палитра: Стихи. Пг., 1917. С. 37. О Бенвенуто Челлини см. стихотворение Ивана Грузинова (Грузинов И. Бубны боли: Стихи. М., 1915. С. 24). Ср. в «Ангеле благовествующем» Михаила Кузмина (1919) об «Итальянском рукодельном солнце, / Разделяющем, как Челлини, / Ветку от ветки, / Жилку от жилки».
«Асимметрия окон во дворце…» – Печ. по: Кленовский Д. Певучая ноша. Мюнхен, 1969. С. 34.
«Те очень нежные слова…» – Печ. по: НЖ. 1975. № 121. С. 92.
Кристина Кроткова
В Венеции («Мечтам не отогнать видений хор…»). – Впервые: Ирманцева К. Итальянские сонеты // Воля России. 1929. № 2. С. 21. Печ. по: Кроткова Х. Белым по черному. Н.-Й.; Париж. С. 197. См. отзыв Глеба Струве о всем венке итальянских сонетов: «Конечно, молодой поэтессе эта трудная задача оказалась не по плечу, но воздержимся поэтому от суждения о ее поэзии по этому опыту; какие-то возможности он все же обнаруживает» (Струве Г. Заметки о стихах. Парижские и пражские молодые // Россия и Славянство. 1929. № 30. 22 июня. С. 4).
Ночь в Венеции («Тревожат волны лунные лагуны…»). – Печ. по: Кроткова Х. Белым по черному. Н.-Й.; Париж, С. 186–187.
Михаил Кузмин
Новый Ролла (Неоконченный роман в отрывках) (фрагмент) («Ты помнишь комнату и свечи…»). – Впервые составившие первую главу тексты печатались как отдельные стихотворения: «Ты помнишь комнату и свечи…» (Весна. 1908. № 4. С. 4; загл. «Из „Нового Ролла“»); «О поцелуй, божественный подарок…» (Весна. 1908. № 5. С. 8; загл. «Поцелуй»); «Собор был темен и печален…» (Аполлон. 1909. № 3. С. 19; Весна. 1909. № 16. С. 2 (загл. «Собор»)); «Лишь прощаясь, ты меня поцеловала…» (Аполлон. 1909. № 3. С. 19–20; Весна. 1909. № 17. С. 4 (загл. «Из „Нового Ролла“»); остальные четыре фрагмента впервые напечатаны в полном издании: Кузмин М. Глиняные голубки. Третья книга стихов. СПб., 1914. С. 135–145. Печ. по: Кузмин М. Глиняные голубки. Третья книга стихов. Издание второе. Берлин, 1923. С. 117–126. «Лишь здесь душой могу согреться я…» – Первое стихотворение третьей главы («Опять Венеция»). Впервые: Кузмин М. Глиняные голубки. Третья книга стихов. СПб., 1914. С. 161–162. Печ. по: Кузмин М. Глиняные голубки. Третья книга стихов. Издание второе. Берлин, 1923. С. 136–137.
В неоконченной кузминской поэме ассоциации с поэмой Мюссе «Ролла» накладываются на ситуации из автобиографического романа Мюссе «Исповедь сына века» и на эпизод из его биографии: любовный треугольник Мюссе – Жорж Санд – Пьетро Паджелло в Венеции в 1834 году, возможно, не без влияния посвященной этому эпизоду книги Шарля Морраса «Венецианские любовники» (1902): Erik McDonald. The Lovers of Venice: Musset’s Works and Life in Kuzmin’s «A new Rolla» // Canadian Slavonic Papers. 2012. Vol. 54. № 1–2. P. 133–149.
См.:
(Перелешин В. Вдогонку. 13‐й сборник стихотворений. Холиок, 1988. С. 18).
Ср. обо всех итальянских стихах Кузмина: «Стихи Кузмина переливаются Италией, ароматом милых прогулок по Лидо, эстетическим космополитизмом Флоренции, и все это как раз такое, как в тридцатые годы, до-рескиновское и беззаботное, когда не эрудиты, а влюбленные наезжали в Италию и непринужденно болтали между собой по-французски, далекие от всякой углубленности и вдобавок еще и не думавшие порывать с XVIII веком» (Аничков Е. Новая русская поэзия. Берлин, 1923. С. 61).
Св<ятой> Марко («Морское марево…»). – Печ. по: Кузмин М. Нездешние вечера. Пб., 1921. С. 99.
Ср. у Марка Твена в «Простаках за границей»: «В течение четырнадцати столетий святой Марк был ее патроном. В городе, по-видимому, все названо либо в его честь, либо так, чтобы как-то напомнить о нем, завязать с ним хотя бы шапочное знакомство. В этом, кажется, вся суть. Быть в хороших отношениях со святым Марком – предел венецианского честолюбия. Говорят, у святого Марка был ручной лев, которого он обыкновенно брал с собой в путешествия; и куда бы ни шел святой Марк, лев следовал за ним по пятам. Лев был его защитником, его другом, его библиотекарем. И вот крылатый лев святого Марка, придерживающий лапой открытую Библию, стал излюбленной эмблемой великого древнего города. На площади святого Марка его тень падает с самой древней колонны Венеции на толпы свободных граждан внизу, как падала уже много веков. Крылатые львы торчат повсюду, – и нет сомнения, что там, где находится крылатый лев, не может случиться никакой беды» (Твен М. Собрание сочинений: В 12 т. Т. 1. М., 1959. С. 235).
Венеция («Обезьяна распростерла…»). – Печ. по: Кузмин М. Нездешние вечера. Пб., 1921. С. 102–103.
Об этом стихотворении как (невольном?) описании картины Франческо Гварди «Фойе Ридотто» см.: Ипполитов А. Только Венеция: Образы Италии XXI. М., 2014. С. 267–268.
Картина, выставленная в Ка-Реццонико, изображает фойе (Ridotto) в палаццо Дандоло, служившем публичным игорным домом (ранее она считалась полотном Пьетро Лонги, потом иногда – Джанантонио Гуарди, брата Франческо).
Обезьяна распростерла – об обезьянках у Веронезе и Карпаччо см: Ptolemy Tompkins. The Monkey in Art. New York, 1994. P. 6; теплым облаком – о манере Тьеполо высвечивать и формовать небосвод кучевыми и слоистыми облаками веронезовского типа см.: Svetlana Alpers, Michael Baxandall. Tiepolo and the Pictorial Intelligence. Yale University Press, 1994. P. 31–32; см. также: Бавильский Д. Запретный город. Из «Венецианского дневника»: Тьеполо. Сублимация неба // Зеркало. Тель-Авив, 2015. № 45; о цветах Тьеполо см. в письме Л. Бакста к А. Бенуа 1909 года: «Как пикантно воняет где-нибудь в узенькой уличке прелыми фруктами, оливою, просто хорошо засохшим говном, поднимаешь голову – восхитительный почерневший барельеф у ворот – quelque idolatrie maniérée et en même temps du plus grand style почерневшая и нежная в одно время: висят цветные юбки, косынки, желто-лимонного и оранжевого цвета – совсем Тьеполо – и щелкает звонко где-тo каблук вспотевшей bellezza» (Русско-итальянский архив VII. Салерно, 2011. С. 105); …на террасе Клеопатры – висевшее в Эрмитаже полотно Джованни Баттиста Тьеполо (1743–1744), проданное за границу в 1932 году и ныне украшающее австралийский Музей Виктории, где стало предметом двух стихотворных экфрасисов: «Cleopatra’s Feast with attendant lord», в коем рассказчиком выступает спутник Антония – Луций Мунаций Планк (Peter Steele: Plenty: Art into Poetry. Melbourne: Macmillan Art Publishing, 2003. P. 46), и «On Tiepolo’s Banquet of Cleopatra» Джона Форбса (John Forbes. Collected poems 1970–1998. Rose Bay, N. S. W., [2001]. P. 189). «Была у нас среди итальянских и еще одна исключительного волшебства картина – „Пир Клеопатры“ Тьеполо. За нее боялись. Живопись ее казалась хрупкой. В конце первой войны, при отправке картин в Москву, большое полотно это свернули. Когда разворачивали после возвращения, Александр Николаевич Бенуа заплакал от радости: „Пир Клеопатры“ был невредим. Но в Кремле не дремали: нынче он составляет главное украшение Мельбурнской картинной галереи. <…> „Обойдемся и без нее. Обойдемся и вообще без всего этого барахла, тем более раз ослы-буржуи готовы платить за него фунты и доллары“. Нечто подобное, нужно думать, попыхивая трубкой, бормотал себе под нос ломовой извозчик, в те годы правивший Россией и стегавший ее, свою негодную клячу, по глазам. Мог ли он мыслить иначе? Денежки заграничные всегда могли ему пригодиться для его заграничных темных дел. Ну, а там „Тьеполо“, „Ватто“ – забавных этаких слов ему и выговаривать никогда не приходилось. Да и не такие числятся за ним дела: в крови он по горло – не за холст, не за олифу счет ему предъявлять. С него и взятки гладки» (Вейдле В. Безымянная страна. Paris, 1968. С. 96–97). См. предположение о том, что введенные в экфрастический микроэтюд отсутствующие среди фруктов в чаше на столе ананасы подсказаны чешуйчатой охристой текстурой одеяния спутника Антония: Тименчик Р. Ангелы. Люди. Вещи: в ореоле стихов и друзей. М., 2016. С. 655. Ср.: «Тьеполо и его последователи часто изображали Пир Клеопатры, прославлявший восточную царицу, которая с успехом мерилась с римлянином своей проницательностью и могуществом; это была безусловная аллюзия на политику Венеции в те годы, но также это символизировало последний всплеск увлечения аристократической экстравагантностью перед лицом новых политэкономических теорий, которые получали все большее распространение, „реакционерский“ манифест, который нашел свой эквивалент в сочинениях Карло Гоцци» (Francis Haskell. Patrons and Painters: A Study in the Relations Between Italian Art and Society in the Age of the Baroque. London, 1963. P. 256). См. также: Гик А. В. Итальянская мифология М. Кузмина // Диалог культур: «Итальянский текст» в русской литературе и «русский текст» в итальянской литературе: Материалы международной научной конференции (Институт русского языка им. В. В. Виноградова РАН, 9–11 июня 2011). М., 2013. С. 121.
Дьявол из Казотта – в повести французского писателя Жака Казота (Cazzotte; 1719–1792) «Влюбленный дьявол» («Il diablo Enamorado»; 1772) есть эпизод в Ридотто, который Кузмин развернул в своем либретто «пантомимы» по повести (1916):
«За сценой рожки и мандолины труфальдинов, как на вербах.
Входит Альвар, за ним Биондетта.
Здоровается. Играет.
Биондетта сидит у его ног и передает время от времени кошельки с золотом. Звук золота сливается с мандолинами за сценой и треском свечей.
Проходят маски.
Альвар все проиграл. В отчаяньи упал на стол. Проходят маски.
Биондетта осторожно подает еще кошелек.
– Чей? откуда?
– Бери, не спрашивай. Мой.
Альвар в ужасе берет кошелек, не спуская глаз с Биондетты; как лунатик, оборачивается к столу, бросает деньги. Маски тихо кружатся. Альвар все выиграл. В восторге Биондетта вскакивает. Смотрят на золото. Все незаметно расходятся. Альвар и Биондетта одни. Все наше!
Детски восторженная игра с золотом: пересыпают, перебрасываются, почти танцуют. Вдруг Альвар вспоминает, кто его паж.