Какую же сильную надо было иметь волю, чтобы в столь тяжелых условиях не пасть духом и не отказаться от продолжения научной работы! Ведь ожидать откуда-либо помощи он не мог. Оставшийся у него слуга Ульсон был человеком ленивым, мнительным и вдобавок трусом. Он не ухаживал за больным Миклухо-Маклаем, а заботился лишь о себе. Трусость же его часто была серьезной помехой ученому.
Однажды ночью, дрожа от страха, он разбудил Николая Николаевича и сообщил ему: к хижине идет толпа дикарей с факелами, чтобы их убить! Миклухо- Маклай вышел на веранду и спокойно сказал собравшимся: «Гена!» («Идите сюда!»). Толпа папуасов тотчас ринулась к нему, и каждый… протягивал ему несколько рыб! Оказалось: после богатого улова жители вспомнили о своем друге, о «тамо рус» Маклае и решили его угостить.
Дружба Миклухо-Маклая с туземцами становилась все крепче. Они хотели, чтобы он остался у них навсегда, несколько раз уговаривали поселиться в деревне Богати, где обещали построить новую хижину и дать несколько жен…
Можно уже было подводить предварительные итоги: 20 сентября 1872 года исполнился год, как ученый ступил на берег Новой Гвинеи. В тот день он писал в своем дневнике: «Я подготовил себе почву для многих лет исследования этого интересного острова, достигнув полного доверия туземцев и, на случай нужды, уверенности в их помощи. Я готов и рад буду остаться несколько лет на этом берегу.
Но три пункта заставляют меня призадуматься относительно того, будет ли это возможно: во-первых, у меня истощается запас хины, во-вторых, я ношу последнюю пару башмаков, и в-третьих, у меня осталось не более как сотни две пистонов».
Тем временем в России прошел слух, будто Миклухо-Маклая уже нет в живых, — он, по-видимому, убит дикарями. По ходатайству Русского географического общества на поиски путешественника был послан клипер «Изумруд». 19 декабря 1872 года он вошел в залив Астролябии.
Дневник Миклухо-Маклая 19 декабря 1872 года: «Приход клипера был так неожидан, что я не составил себе еще плана о том, что предприму. Самым подходящим мне казалось — с помощью людей клипера поправить мою хижину, достать с клипера новый запас провизии и остаться здесь продолжать исследования, отослав до следующего порта никуда не годного мне Ульсона. Я мог также послать мой дневник и метеорологический журнал Географическому обществу и написать начатое письмо об антропологии папуасов академику К. М. фон Бэру.
К обеду я вернулся на «Изумруд». Михаил Николаевич (командир клипера М. Н. Кумани. — Авт.) сказал мне, между прочим, что по случаю моего не слишком хорошего здоровья он желал бы, чтобы я уже с сегодняшнего дня поселился на клипере, а перевоз моих вещей из Гарагаси на клипер предоставил одному из молодых офицеров. Это предложение показалось мне немного странным. «А кто вам, Михаил Николаевич, сказал, что я поеду с вами на клипере? Это далеко еще не решено, и так как я полагаю, что вам возможно будет уделить мне немного провизии, взять с собой Ульсона и мои письма до ближайшего порта, то мне всего лучше будет остаться еще здесь, потому что мне еще предстоит довольно много дела по антропологии и этнологии (этнографии. — Авт.) здешних туземцев. И попрошу вас позволить мне ответить вам завтра, отправлюсь ли я на «Изумруде» или останусь еще здесь».
Михаил Николаевич согласился, но я мог заметить, что мои слова произвели на него курьезное впечатление.
Некоторые подумали (я это знаю от них самих), что мой мозг от разных лишений и трудной жизни пришел в ненормальное состояние. Я узнал, между прочим, от командира, что голландское правительство посылает военное судно с ученою целью вокруг острова Новой Гвинеи. Это обстоятельство сильно заинтересовало меня; я мог бы, таким образом, подкрепив мое здоровье морской экскурсией, вернуться с новыми силами и новыми запасами на берег Маклая.
Я рано вернулся в Гарагаси и заснул вскоре, как убитый, после утомительного дня, представив себе на другое утро решить важный для меня вопрос, ехать или нет».
Миклухо-Маклай решил все же плыть на «Изумруде», ибо за два-три дня он не успел бы написать достаточно подробный отчет Географическому обществу, а послать свой дневник в черновом виде посчитал нецелесообразным. Кроме того, он твердо надеялся, что ему будет предоставлена возможность сюда вернуться.
Дневник, 20 декабря 1872 года: «Одно мне казалось положительным — это то, что мне необходимо будет вернуться сюда снова, где, вследствие знакомства с туземным языком и заслужив полное доверие туземцев, дальнейшие исследования по антропологии и этнологии мне будут значительно облегчены…
Вечером пришли ко мне с факелами много людей из Бонгу, Горенду и Гумбу; между ними были также жители Мале и Колику-Мана… Люди Гумбу пристали ко мне идти в Гумбу, где кроме местных жителей собрались люди Теньгум, Энглам и Самбуль-Мана, и что все желают меня видеть. Не желая отказать, может быть в последний раз, я пошел, окруженный большой толпой туземцев с факелами в руках. В Гумбу было повторение сцены, бывшей в Гарагаси. Все просили меня остаться. Мне мало пришлось спать, и когда к утру я хотел подняться, то почувствовал значительную боль в ногах. Последние два дня я много ходил и не обращал внимания на раны на нога», которые сильно опухли и мешали очень при ходьбе. Я пошел, однако ж, по берегу, желая вернуться скорее в Гарагаси. Боль была так сильна, что, устроив из нескольких перекладин род носилок, я был перенесен на них туземцами до мыска Габина, а оттуда перевезен на клипер, где я отдохнул, и где раны мои были обмыты и перевязаны».
По приказанию командира клипера в тот день была изготовлена гладкая доска из красного дерева и прибита к одному из самых высоких деревьев около хижины путешественника. На ней — надпись на английском языке. Вот ее перевод: «Витязь. Сентябрь 1871. Миклухо-Маклай. «Изумруд». Декабрь 1872».
Несколько туземцев отважились побывать на клипере перед его уходом. Миклухо-Маклай писал в своем дневнике перед отплытием: «Я вчера уговорил туземцев приехать на клипер осмотреть его, и действительно, довольно многие явились в Гарагаси, но весьма небольшое число отправились со мной на клипер, а еще меньше отважились взобраться на палубу. Но там вид множества людей и разных аппаратов, для них непонятных, так испугал их, что они ухватились со всех сторон за меня, думая быть таким образом в безопасности. Чтобы удовлетворить их и не быть стесненным в моих движениях, я попросил одного из матросов принести мне конец; середину его я обвязал вокруг талии, а оба конца веревки предоставил моим папуасам. Таким образом, я мог идти вперед, а папуасы воображали, что держатся за меня. С таким хвостом, беспрестанно останавливаясь, чтобы отвечать и объяснять туземцам разные предметы, обошли мы всю палубу. Пушки пугали ихг они отворачивались и переходили к другим предметам. Что их особенно поразило и вместе с тем заинтересовало— были два небольших бычка, взятых как живая провизия для команды; они не могли наглядеться на них и просили подарить им одного. Спросив название, они старались не забыть его, повторяя: «бик», «бик», «бик»… На палубе одному из туземцев захотелось вновь посмотреть быков; он обратился ко мне, но, забыв название «бик», стал спрашивать о «большой русской свинье». Не поняв его, я отвечал, что никакой свиньи на корвете нет; тогда, чтобы более точно назвать животное, он прибавил, что хочет видеть «большую русскую свинью с зубами на голове». Один из товарищей его подсказал ему «бик», и они все хором затянули «бик», «бик». Видя, что они достаточно освоились с палубой, я высвободился из петли и предоставил им свободно ходить по ней.
Сегодня же последние мои вещи были привезены из Гарагаси, и Ульсон также перевезен на корвет и, как больной, помещен в лазарет.
Перед отъездом Туй просил показать ему, через сколько месяцев я вернусь в Гарагаси. Даже и теперь, уезжая, после пятнадцатимесячного пребывания, я не мог сказать «много», так как этого слова я до сих пор не узнал, почему ответил «навалобе», что значит приблизительно «со временем».
Утром 22 декабря, перед отходом клипера, Миклухо-Маклаю сказали, что «черные» хотят вновь видеть его, зовут. Когда клипер стал подвигаться вперед и огибать мысок Габина, моряки услышали удары барума (род барабана, сделанного из толстых выдолбленных стволов. — Авт.) в деревнях Горенду и Бонгу, а когда он прошел мысок, к этим звукам присоединился барум Гумбу. Проходя Били-Били, многие на корабле видели в бинокль туземцев, которые сидели, стояли и ходили вдоль скалистого берега, глядя вслед уходящему клиперу…
Обогнув мыс Круазелль, клипер вошел в пролив между Новой Гвинеей и островом Кар-Кар, который Миклухо-Маклай назвал проливом «Изумруд». Это название сохранено на картах мира.
Однако Миклухо-Маклай не спешил возвращаться домой. Он задумал изучить и другие, еще не известные ему разновидности папуасских племен. Он писал: «Мне представляется необходимым, во-первых, познакомиться с папуасами других частей Новой Гвинеи для сравнения их с изученными жителями берега Маклая, во-вторых, сравнить папуасов Новой Гвинеи с обитателями других островов Меланезии, в третьих, выяснить отношение папуасов к негритосам Филиппинских островов, доказать наличие или отсутствие курчавоволосой расы на Малаккском полуострове и в том случае, если курчавоволосые племена действительно будут там обнаружены, сравнить их представителей с остальными меланезийцами».
Клипер «Изумруд» направился к Гонконгу, останавливаясь по пути на Молуккских и Филиппинских островах. Используя стоянку клипера в Маниле, на острове Лусон, ученый посетил деревню первобытных обитателей острова — «маленьких негров» — негритосов, среди которых пробыл несколько дней. Он убедился, что Они во многом схожи с уже знакомыми ему папуасами и могут быть отнесены к той же расе.
Из Манилы «Изумруд» прибыл в Гонконг. Оттуда Миклухо-Маклай на пассажирском пароходе приехал в Сингапур, а затем в Батавию (Джакарту) на острове Ява. Здесь он намеревался обрабатывать материал, собранный на Новой Гвинее, однако сырой, нездоровый климат заставил перебраться в горный городок Бюйтензорг (Богор). Его пригласил туда Лаудон — генерал-губернатор Нидерландской Индии. Губернатор знал о научном подвиге русского путешественника — о нем много писали в газетах.
Николай Николаевич отдохнул после перенесенных испытаний, написал несколько статей о папуасах и начал готовиться к еще одному путешествию в Новую Гвинею. Теперь его интересовал ее юго-западный берег — Папуа-Ковиай, голландские владения. Эти места редко посещались торговыми судами и поэтому остались почти неисследованными.
Из записей Миклухо-Маклая: «О жителях Папуа- Ковиай ходили между малайцами самые ужасные рассказы, их считали людоедами; уверяли, что они нападают на приходящие к берегу суда, грабят, убивают, поедают экипаж и т. п. Все эти страшные рассказы малайцев о разбойничестве и людоедстве жителей берега Папуа-Ковиай и побудили меня избрать именно эту местность, так как я надеялся встретить там чистокровное папуасское население».
Миклухо-Маклай оставался верен себе: любые жертвы во имя науки, вплоть до риска собственной жизнью. Но при этом он уже знал на примере жителей берега Маклая, насколько лживы и корыстно-злобны могут быть подобные «достоверные сведения».
В своем докладе Русскому географическому обществу он писал: «Главной целью моей поездки было составить себе ясное представление об антропологических особенностях населения юго-западного берега Новой Гвинеи по сравнению с жителями северо-восточных ее берегов… Для пребывания своего я выбрал в высшей степени красивое место — Айва, — мысок между двумя проливами, где мои люди скоро выстроили мне хижину и я немедля принялся за антропологические исследования».
Видя доброжелательное отношение к ним белого человека, и здешние папуасы встретили русского ученого вполне дружелюбно и даже почтительно. Правда, они были очень удивлены, что он избрал местом своего жительства такое «плохое» место; ведь отсюда бежали многие оседлые люди и превратились в бездомных кочевников: жители соседних гор и островов совершают на местных папуасов постоянные грабительские набеги.
Однако вскоре, ободренные тем, что среди них поселился могущественный и справедливый белый человек, папуасы стали стремиться поселиться поближе к его хижине, обрабатывать здесь же участки земли.
Из записей Миклухо-Маклая: «Скоро моя хижина стала центром, около которого постоянно теснились пироги жителей с островов Наматоте, Айдумы, Мавары…»