Благодаря этой беспримерной экспедиции было получено множество ценнейших сведений о природных условиях района. Вдоль берега тянутся цепи гор Финистер, прерываемые на юго-западе низменностью. Горы покрыты густым лесом до самых вершин и пересечены во многих местах поперечными долинами. В море впадает много рек, самая большая из них река Гогол.
Климат побережья сырой и жаркий. Средняя температура года плюс 26°. Самый жаркий месяц — февраль, наиболее прохладный август. Дожди здесь сильные и довольно равномерно распределены по месяцам.
Растительность этих мест близка к индо-малайской, с небольшой примесью австралийских форм. В лесах растут бананы, хлебное дерево, кокосовые пальмы. Фауна бедна млекопитающими. Встречаются кабаны, кенгуру и многие другие сумчатые, крысы, мыши, летучие мыши, а в море — дюгонь, крупное млекопитающее из отряда сирен длиной до 3,6 метра. В лесах обитают около двухсот видов птиц. Среди них казуар, гарпия, райская птица, попугай, венценосный голубь. Много в лесах и змей, в том числе очень ядовитых. Водится также гигантская змея — пифон. Прибрежные воды населяют крокодилы.
…Грохотали волны океана, разбиваясь о коралловые рифы, колебалась под ногами почва от толчков землетрясений, шумел таинственный и душный тропический лес, населенный мириадами колющих и сосущих кровь насекомых, ползли над вершинами гор облака, низвергая страшные молнии и ливни, но Миклухо-Маклай не прекращал своих наблюдений и не расставался с дневником. Три, четыре раза в неделю, а иногда и чаще он заполнял его страницы.
Этому поистине бесценному документу не повезло. Он пролежал в архивах почти полвека. Опубликовали его лишь при Советской власти. Дневник охватывает буквально всю жизнь папуасов берега Маклая. Рассказывает об их жилищах и домашней утвари, об орудиях, применявшихся при обработке земли, рыбной ловле и охоте, об особенностях их родового строя, семейных и брачных обрядах, верованиях, изобразительном и прикладном искусстве. Даются сведения о росте папуасов, величине их черепов, цвете и особенностях кожи и волос, строении лица и многом другом.
Рассказывая о папуасах Новой Гвинеи, ученый отмечает тонкость их чувств и сметливость, которые, как считали до этого многие исследователи, могут быть только у людей так называемой «высшей» расы.
Из дневника мы узнаем очень много о самом ученом, просветителе и гуманисте, бесстрашном и самоотверженном человеке, который увидел в темнокожих туземцах добрых, честных и умных людей, а отнюдь не злобных животных, какими их хотели представить жестокие и алчные колонизаторы. Он подтверждает свои выводы яркими примерами.
Местный житель Туй, с которым Николай Николаевич познакомился на берегу в день прихода корвета, уже спустя десять дней проявил незаурядную сообразительность, стал помогать путешественнику в изучении папуасского языка. Тогда же, быстро поняв назначение предметов, которые были у путешественника, он стал объяснять местным жителям все то, что успел узнать сам. Попросив для какой-то работы топор и обещав его скоро возвратить, он выполнил свое обещание, проявив верность данному слову. А ведь топор европейца, сделанный из металла, не шел, конечно, ни в какое сравнение с каменными топорами, которыми пользовался он и его племя. Тот же Туй, увидев, что его белый друг записывает со слов туземца названия окружающих деревень и при этом делает набросок карты, вдруг… поправил Николая Николаевича! А до этого он никогда не только не видел никакой карты, но даже карандаша и бумаги. Все это произошло уже на двенадцатый день их знакомства.
Через месяц Туй вновь удивил Николая Николаевича. По сути он сделал своеобразное открытие: использовал для бритья вместо обычного для него заостренного куска кремня… кусок стекла от разбитой бутылки.
Не только Туй проявлял сообразительность и все чувства, свойственные европейцам. Миклухо-Маклай показал на многих других примерах ум, честность и настоящую гуманность всех так называемых «дикарей».
Туземцы стали все чаще приходить к его хижине. Доверяя миролюбию Миклухо-Маклая, они оставляли в стороне в кустах свои копья, луки со стрелами, ножи и подолгу уважительно беседовали с ним. Они убедились, что это уважение взаимно: белолицый человек никогда не был навязчив, чтил их обычаи, старался помочь каждому больному и часто дарил еще неизвестные им полезные вещи.
Популярность белого человека у местных туземцев постоянно росла. Многие даже приезжали с дальних островов, чтобы увидеть мудрого и доброго «тамо рус». Позднее его стали называть «каарам-тамо» — «человеком с Луны».
Тем временем слава о Миклухо-Маклае распространялась на десятки миль вокруг. О том, что он прибыл сюда на необыкновенном грохочущем корабле именно с Луны, и что его родина Россия находится на этом светиле, придумал сказку Бугай — поселянин из деревни Горенду. И в нее все поверили.
Туземцы искренне считали Миклухо-Маклая всемогущим. Еще бы, ведь он мог даже «зажигать воду»!
В этом их убедил случай, который произошел через два с половиной месяца после прибытия путешественника— 14 декабря 1871 года, на следующий день после того, как от перитонита умер слуга Николая Николаевича Бой. Миклухо-Маклай и Ульсон скрытно похоронили его в море, зашив в мешок. Они не хотели, чтобы туземцы узнали: «пришельцы с Луны» тоже смертны. Это подорвало бы их веру во всемогущество «пришельцев» и осложнило отношения.
Вот как рассказывает об этом случае в своем дневнике Миклухо-Маклай: «Туй снова заговорил о Бое, и с жаром стал рассуждать, что если я отпущу Боя в Тумбу, то тот человек, который пришел с ним, непременно его вылечит. Я ему отвечал отрицательно. Чтобы отвлечь их мысли от Боя, я вздумал сделать опыт над их впечатлительностью. Я взял блюдечко из-под чашки чаю, которую я допивал; вытерев его досуха и налив туда немного спирта, я поставил на веранду и позвал моих гостей. Взяв затем стакан воды, сам отпил немного и дал попробовать одному из туземцев, который также убедился, что это была вода. Присутствующие с величайшим интересом следили за каждым движением. Я прилил к спирту на блюдечке несколько капель воды и зажег спирт. Туземцы полуоткрыли рты и, со свистом втянув воздух, подняли брови и отступили шага на два. Я брызнул тогда горящий спирт из блюдечка, который продолжал гореть, на лестницу и на землю. Туземцы отскочили, боясь, что я на них брызну огнем и, казалось, были так поражены, что убрались немедленно, как бы опасаясь видеть что-нибудь еще страшнее. Но через десять минут они показались снова и на этот раз уже целою толпою… Гости оставались более двух часов. Пришедшие знали от Туя о горящей воде, и всем хотелось видеть ее. Туй упрашивал показать всем, «как вода горит».
Когда я исполнил просьбу, эффект был неописуемый: большинство бросилось бежать, прося меня «не зажечь моря». Многие остались стоять, будучи так изумлены и, кажется, испуганы, что ноги, вероятно, изменили бы им, если бы они двинулись… Уходя, все наперерыв приглашали меня к себе, кто в Кар-Кар, кто в Сегу, в Рио и в Били-Били, и мы расстались друзьями».
Миклухо-Маклай воспользовался приглашением. Он побывал не только в ближайших селениях, но и на некоторых островах. Это было необходимо для того, чтобы шире познакомиться с жизнью туземцев: больше собрать интересных предметов быта, сделать зарисовки, записать больше слов для словаря.
И всюду, куда бы он ни приходил или ни приплывал, его всегда радушно принимали, устраивали в его честь праздники, угощения. В том, что их друг, «человек с Луны», является всемогущим, туземцев убедило и знакомство с «табу» — страшным оружием, о котором туземцы впервые узнали спустя пять месяцев после прибытия на их землю путешественника. В то время среди жителей нескольких деревень — Горенду, Гумбу, Бонгу и Колику-Мана — распространился ложный слух, будто бы люди большой горной деревни Марагум-Мана, с которыми они давно находились в неприязненных отношениях, бьют и убивают жителей Горенду.
28 февраля 1872 года Миклухо-Маклай записал в дневнике: «Моим соседям очень понравилось обстоятельство, что и я пригртовился принять как следует неприятеля, и просили позволения прислать своих женщин под мое покровительство, когда будут ожидать нападения горцев. Я подумал, что это удобный случай познакомить моих соседей с огнестрельным оружием. До сих пор я этого не делал, не желая еще более возбуждать подозрительность и недоверие туземцев; теперь же я мог им показать, что в состоянии действительно защитить себя и тех, кого возьму под свое покровительство. Я приказал Ульсону принести ружье и выстрелил. Туземцы схватились за уши, оглушенные выстрелом, кинулись было бежать, прося спрятать ружье скорее в дом и стрелять только тогда, когда придут «Марагум-тамо». Ружье туземцы назвали сегодня «табу», вследствие того, кажется, что с первого дня моего пребывания здесь все недозволенное, все, до чего я не желал, чтобы туземцы дотрагивались, я называл «табу», употребляя полинезийское слово, которое таким образом ввелось в употребление и здесь».
Дневник, 1 марта 1872 года: «Приходили люди Гумбу просить меня идти с ними и жителями Горенду и Бонгу на Марагум, говоря, что будут делать все, что я прикажу, и прибавляя, что, услыхав о приближении Маклая, жители деревни Марагум убегут дальше в горы.
Пришли также жители Колику-Мана, а с ними Туй и Лялу. Все говорили о Марагум и хором прибавляли, что теперь, когда Маклай будет с ними, Марагум-тамо будет плохо.
Такое распространяющееся мнение о моем могуществе мне не только не лестно, но и в высшей степени неприятно. Чего доброго, придется вмешаться в чужие дела…»
В конце концов благодаря содействию Миклухо-Маклая все обошлось благополучно. Он записал 6 июня 1872 года: «Старый Бугай из Горенду пришел в Гарагаси с людьми из Марагум-Мана, с которыми Горенду и соседние деревни заключили мир. Бугай с жаром рассказывал четырем пришедшим о могуществе моего страшного оружия, называемого туземцами «табу», и о том, как они уже имели случай удостовериться в его действии. Пока мы говорили тихо, прилетел большой какаду и стал угощаться орехами кенгара как раз над моей хижиной. Раздался выстрел, птица свалилась, а мои туземцы обратились в бегство. Торжествующий Бугай, и сам немало струхнувший, вернул их, однако ж, уверяя, что Маклай человек хороший и им дурного ничего не сделает. Какаду показался мне очень крупным, большим; смерил его между концами крыльев — оказалось 1027 миллиметров. Вернувшиеся туземцы, попросив спрятать «табу» в дом, подошли к птице, заохали и стали смешно прищелкивать языками. Я им подарил перья из хвоста какаду, которыми они остались очень довольны, и несколько больших гвоздей; с последними они не знали, что делать, вертя их в руках, ударяя один о другой и прислушиваясь к звуку, пока Бугай не рассказал им об их значении и о той многосторонней пользе, которую туземцы уже умеют извлекать из железных инструментов».
Близко познакомившись с жителями, Миклухо-Маклай убедился, что утверждения многих антропологов о том, будто бы волосы у папуасов вырастают на голове пучками, — неверны. Однако, чтобы это доказать, необходимо было собрать коллекцию волос папуасов. Сделать это было нелегко: ножниц боялся даже его лучший друг Туй. Тогда Миклухо-Маклай пошел на хитрость. Он стал срезать пучки волос со своей головы и выменивать их на волосы папуасов. Они охотно соглашались. Увлеченный этим занятием, ученый не заметил, что выстриг себе полголовы и стал похож на каторжника…
Для его антропологических, вернее краниологических (краниология — отдел антропологии и зоологии, изучающий черепа людей и животных) исследований нужны были черепа умерших туземцев. Это оказалось также непростым делом. Родственники умерших по обычаю отделяли от черепа нижнюю челюсть и оставляли ее у себя, не желая с ней расставаться. И все же, хоть и с большим трудом, ученому удалось достать два полных черепа. Сбор волос и черепов и их исследования были необходимы для доказательства видового единства и взаимного родства всех рас человечества.
За пятнадцать месяцев жизни среди папуасов Миклухо-Маклай пережил немало горестей. Он потерял преданного ему слугу Боя, был искусан в лесу осами, поранил ногу, его чуть не убило дерево, упавшее около хижины. Он потерял с трудом собранную коллекцию бабочек: ее съели белые муравьи.
Но особенно тяжким испытанием была лихорадка. Он заболел ею вскоре после прибытия. Обнаруженные в Сиднее части дневника, лишь недавно опубликованные, рассказывают о его нестерпимых мучениях из-за этой болезни.
«7 января 1872 года, 7.30. Весь день шел дождь и было холодно. У меня начинался второй приступ лихорадки в течение дня. Дрожь была все чаще, каждые пять минут. Несмотря на то что я очень тепло одет: на мне 2 фланелевые рубашки, 2 пары фланелевых штанов, одно одеяло на коленях и другое на плечах, мне очень холодно, и я чувствую, что мне делается все холоднее с каждым часом, а также испытываю сильное головокружение. Только крепко подпирая лоб левой рукой, я в состоянии писать.
Весь день вчера и до 6 часов сегодня я не был в состоянии что-либо делать и мог только лежать и терпеливо ждать с ужасающей головной болью, когда пройдет приступ. Около 6 часов мне стало лучше, но теперь, через час с небольшим, я снова чувствую симптомы нового приступа. Испытав три пароксизма в течение 34 часов, я проглотил 4 гр. хинина. Не туземцы, не тропическая жара, не густые леса — стража берегов Новой Гвинеи. Могущественная защита туземного населения против вторжения иноземцев — это бледная, холодная, дрожащая, а затем сжигающая лихорадка. Она подстерегает нового пришельца в первых лучах солнца, в огненной жаре полудня, она готова схватить неосторожного в сумерки; холодные бурные ночи, равно как дивные лунные вечера, не мешают ей атаковать беспечного, но даже самому предусмотрительному лишь в редких случаях удается ее избежать. Сначала он не чувствует ее присутствия, но уже задолго он ощущает, как его ноги словно наполняются свинцом, его мысли прерываются головокружением, холодная дрожь проходит через все его члены, глаза делаются очень чувствительными к свету, и веки бессильно смыкаются. Образы, иногда чудовищные, иногда печальные и медленные, появляются перед его закрытыми глазами. Мало-помалу холодная дрожь переходит в жар, сухой бесконечный жар, образы принимают форму фантастической пляски видений. Моя голова слишком тяжела, а руки слишком дрожат, чтобы продолжать писать. Только 9 часов, но лучше всего мне лечь».