Решив, что медицина, познающая тело человека, его мозг, нервную и кровеносную системы — весь сложный и таинственный организм, — поможет ему, он осенью 1865 года поступает на медицинский факультет Лейпцигского университета, а на следующий год перебирается на такой же факультет в Иену.
Здесь, в Иене, состоялось его знакомство со знаменитым зоологом Эрнстом Геккелем. Этот выдающийся ученый читал специальный курс «Теория Дарвина о родстве организмов». Николай слушал эти лекции затаив дыхание. Вскоре другой его страстью сделалась сравнительная анатомия. Этот предмет вел ученый с мировым именем Карл Гегенбаур, последователь Дарвина и друг Геккеля.
Занимаясь на медицинском факультете, юноша продолжал посещать лекции философского и юридического факультетов, а также изучать минералогию и кристаллографию. Его привлекало все, что имело отношение не только к человеку, но и к проблемам изменения форм организмов под влиянием среды, а также к самой земле и ее строению. Особенно много часов он проводил в анатомическом кабинете, изучая нервную систему и головной мозг позвоночных, ведя записи и делая к ним рисунки. Постепенно он приобретает ту широту знаний, которая необходима настоящему естествоиспытателю.
Жизнь его в этот период не была насыщена внешними событиями. Лекции, занятия в кабинетах, лабораториях и дома. И — постоянный недостаток средств на самое необходимое. Но вдруг в положении бедного студента наметился просвет. Его горячий интерес к науке был замечен Геккелем, и тот предложил Николаю принять участие в своей экспедиции на Канарские острова…
Путь будущего знаменитого русского естествоиспытателя был отнюдь не прямым. До подлинного познания человека было еще очень далеко. На Канарских островах члены экспедиции изучали губок — низших представителей многоклеточных животных. Экспедиция работала здесь с середины 1866 по февраль 1867 года. Николай отличился. Он открыл новую, неизвестную натуралистам губку, а также написал свою первую работу, посвященную классификации акул. Он стал изучать мозг этих морских хищников.
Экспедиция отправилась на африканский континент— здесь, в Марокко, населенном арабами и берберами, ей предстояло продолжить исследования. Чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, Николай и его товарищ по экспедиции студент-медик Герман Фоль переоделись в костюмы берберов и начали путешествовать по стране. Они занимались врачеванием местного населения, наблюдали за его жизнью, побывали даже на невольничьих рынках Рабата.
Вернувшись в Европу, Николай и Герман отправились во Францию, а затем в Данию, Норвегию, Швецию — осматривали в музеях этих стран зоологические коллекции. И снова потянулись занятия в университете: лекции, анатомический кабинет. Николай еще более настойчиво стал изучать анатомию и физиологию человека.
Он стал мечтать о дальних путешествиях, туда, куда еще не ступала нога «цивилизованного» человека. Окончив в 1868 году Йенский университет, стал собираться в путь. В товарищи пригласил молодого немецкого зоолога Антона Дорна. Антон хотел основать где-нибудь на побережье Средиземного моря международную зоологическую станцию. Он открыл впоследствии такую станцию в Неаполе.
Сначала оба поехали в Мессину, но Николаю фауна тех мест показалась бедной, и он отправился к берегам Красного моря, в то время еще мало изученного. Март 1869 года Николай встретил в Египте, во многом для него загадочной стране, вдобавок далеко не безопасной для чужеземцев. В бурнусе, с обритой наголо головой, с лицом, намазанным коричневой краской, бродил он с караванами по бескрайним пескам пустынь. Спешил добраться до Красного моря, чтобы исследовать его в «первозданном» виде, пока не пришли туда воды из Средиземного моря: Суэцкий канал был почти закончен.
Перебравшись на Аравийский полуостров, Николай писал в марте брату Сергею в Петербург: «Путешествие мое не совсем безопасно. В Джидду выезжает тьма арабов, отправляясь в Мекку (два дня от Джидды). В это время они особенно фанатичны и, кроме того, приезжают из таких стран, которые обыкновенно не имеют и не терпят сношений с европейцами. Я пишу тебе оттого, что матери я этого не мог бы сообщить и чтобы, если что со мной случится (что очень возможно), ты бы знал причину».
Он и в самом деле едва не погиб, чуть не стал жертвой «правоверных», переправляясь с ними из одного египетского порта в другой: мусульмане заподозрили в нем «неверного»… Но все обошлось благополучно, а из Египта путь его лежал в Йемен — главный порт страны Ходейду. Затем — Эфиопия, где путешественник тяжело заболел лихорадкой и обнаружил у себя признаки цинги.
Совсем больной он добрался до Судана, пересек Нубийскую пустыню. Изнуренный голодом и болезнями, он все-таки смог добраться до Константинополя (теперь — Стамбул). Оттуда с помощью русского консульства ему удалось вернуться на родину.
Итак, пять лет он странствовал по свету, не видя близких людей, подвергая свою жизнь опасностям и лишениям. Он уехал из России восемнадцатилетним юношей, а возвратился многое повидавшим человеком, ученым, собравшим огромной ценности коллекции и другие материалы. Его труды в области изучения губок и мозга рыб, опубликованные в печати, были уже известны зоологам России.
В августе 1869 года он приехал в Москву. В то время здесь проходил Второй съезд русских естествоиспытателей и врачей. На этом съезде Миклухо-Маклай рассказал о своих необыкновенных путешествиях и выступил с предложением: основать зоологические морские станции на морях, омывающих берега России, — Белом, Балтийском, Черном и Каспийском. А если возможно, то и на берегах Тихого океана, на Сахалине и Камчатке. Он был согласен взять на себя организацию таких станций. Присутствовавшие на съезде ученые встретили эту идею с одобрением. Однако для ее осуществления надо было обратиться в Русское географическое общество.
Поначалу многое обещало успех. Миклухо-Маклай встретился с ученым секретарем этого общества Ф. Р. Остен-Сакеном, к которому пришел с рекомендацией известного зоолога и путешественника Н. А. Северцова. В результате 23 сентября он получил возможность сделать сообщение о своей поездке к берегам Красного моря на заседании отделения физической географии общества. Оно было встречено с громадным интересом. Побывал он и в Академии наук — на этот раз по рекомендации крупных немецких зоологов, которые представляли Миклухо-Маклая, как подающего большие надежды молодого ученого-ассистента при зоологическом музее Йенского университета. Но вопрос о создании станций так и остался открытым.
В Академии наук Миклухо-Маклая очень радушно встретили академик К. М. Бэр, известный естествоиспытатель, основатель отечественной эмбриологии, и академик Ф. Ф. Брандт, крупный зоолог. Но они могли предложить ему лишь заняться изучением коллекции губок в Зоологическом музее Академии. Она была собрана во время путешествий самого К. М. Бэра, А. Ф. Миддендорфа и некоторых других ученых.
Миклухо-Маклай, вынужденный принять это предложение, начал работать. Но такая деятельность была ему не по душе. В октябре 1869 года он обратился в совет Географического общества с письмом, в котором сообщал о своем желании совершить, при поддержке общества, путешествие на острова Тихого океана.
Глава общества Федор Петрович Литке встретил Миклухо-Маклая на первых порах настороженно. Кто он, этот непоседливый молодой человек? Кажется, он слывет талантливым ученым? Но ведь предлагаемый им предмет исследований не входит в круг объектов и занятий общества. Да и намеченные им работы не касаются сопредельных с Россией районов!
Миклухо-Маклай и в самом деле предлагал необычное исследование. Он хотел не только заниматься изучением вод далекого Тихого океана, но и дать ответ на многие этнографические и антропологические вопросы, касающиеся людей — папуасов. Они жили очень далеко от России — в Новой Гвинее.
Трудно сказать, чем бы закончилось дело, если бы Миклухо-Маклаю не помог Петр Петрович Семенов, председатель отделения физической географии. Петр Петрович сразу понял, как зажна такая экспедиция. Он горячо поддержал начинание молодого ученого и подтвердил, что избранная им тема — исследование низших морских животных — представляет особый интерес, так как подобные исследования находятся в самой тесной связи с наблюдениями над морскими течениями, температурой воды, глубинами, распределением морских животных, растений и т. п. Что же касается предлагаемых антропологических и этнографических исследований, то они также важны для Географического общества. Ведь объектом избран народ, находящийся на одной из самых низких ступеней развития человечества и не имеющий каких-либо сношений с миром современной цивилизации. Ведь это будет как бы поездка в прошлое!
Ходатайство Семенова поддержали академики Брандт и Бэр. В своей статье «О папуасах и альфурах», опубликованной еще до обсуждения предложения Миклухо-Маклая, Бэр указывал, что «является желательным и, можно даже сказать, необходимым для науки изучить полнее обитателей Новой Гвинеи». Совет общества вынес решение о необходимости организации такого путешествия и выделил для этого 1350 рублей. Кроме того, совет добился, что военные власти страны дали согласие доставить путешественника на берег Новой Гвинеи.
В свое путешествие Миклухо-Маклай отправился на корвете «Витязь». Корабль вышел из Кронштадта 27 октября 1870 года. Путь лежал через Магелланов пролив, и это дало возможность путешественнику вести научные наблюдения в разных местах Атлантического и Тихого океанов. Корвет посетил острова Пасхи, Таити и Самоа. Особенно большое впечатление на Николая Николаевича произвел остров Пасхи. Ученого поразили каменные изваяния странных фигур, неизвестные письмена на деревянных досках. О своих впечатлениях он сообщил в письме в Географическое общество.
К берегу громадного острова Новая Гвинея корвет подошел в сентябре 1871 года. Этот остров был открыт еще в 1526 году, но мало посещался кораблями.
Местом высадки Миклухо-Маклай выбрал залив Астролябии на северо-восточном берегу острова, находящийся под 5° южной широты. Этот залив был нанесен на карту еще в 1827 году французским мореплавателем Дюмон-Дюрвилем, но он не высаживался на берег. Доходили смутные слухи, что здесь якобы живут свирепые дикари и людоеды…
Однако все это не устрашило уже побывавшего во многих опасных переделках путешественника. Он попросил командира корвета П. Н. Назимова высадить его в небольшой бухточке у юго-восточного берега залива Астролябии.
На мысу Гарагаси, который ограничивал бухточку с запада в получасе ходьбы от деревни Бонгу (об этом Николай Николаевич узнал позднее) матросы и судовой плотник корвета построили из срубленных деревьев небольшую хижину. Она была разделена парусиновой перегородкой на два отделения и имела маленькую веранду, к которой с земли вела лесенка в несколько ступенек.
Корвет ушел 27 сентября, и хижина стала жилищем Миклухо-Маклая и двух его спутников: юноши-полинезийца Боя и шведа матроса Ульсона. Прежде всего следовало познакомиться с туземцами, жизнь которых Миклухо-Маклаю предстояло изучить. Поэтому Николай Николаевич отправился в одну из ближайших деревень. Вот что он писал по этому поводу в своем дневнике: «Чем более я обдумывал мое положение, тем яснее становилось мне, что моя сила должна заключаться в спокойствии и терпении. Я оставил револьвер дома, но не забыл записную книжку и карандаш».
Миклухо-Маклай попал к первобытным людям, которые не знали металлов. В качестве орудий труда они использовали лишь каменные топоры, осколки кремня, раковины, кости крупных птиц — казуаров, кости свиней и собак, а также ножи из бамбука. Оружием им служили деревянные копья и луки с тетивами из того же бамбука. Стрелы для луков они делали из тростника, насаживая на них наконечники из твердого дерева. Во время войн применяли также пращи.
Их посуда состояла из деревянных блюд и глиняных горшков, при этом их умели делать жители только двух островов. Вместо тарелок они пользовались скорлупой кокосовых орехов. Жители побережья не умели добывать огонь, и поэтому носили с собой горящие головешки. Если же огонь гас во всех хижинах, за ним ходили в соседние деревни. Миклухо-Маклай писал: «На мою долю выпало редкое счастье наблюдать население, бывшее совершенно обособленным от сношений с другими народами и жившее притом на такой стадии развития культуры, когда все орудия и оружие изготовляются из камня, кости и дерева… У папуасов этого берега я не нашел никаких следов европейских вещей. Если же принять во внимание, как заботливо хранили туземцы все мелочи, подаренные им мною, и как вещи путем обмена и подарков способны скоро распространяться, то из констатированного мною отсутствия европейских вещей можно с уверенностью заключить, что они не имели до моего прибытия сношений с европейцами. Ответы туземцев на мои вопросы также подтверждали это предположение… я избрал… побережье Новой Гвинеи, как наименее известное, и где раса папуасов должна была сохраниться в наиболее чистом виде. Последнее предположение действительно оправдалось, я не нашел у туземцев никакой примеси чужой крови; поэтому наблюдения, которые мне удалось собрать, могут иметь ценность для всей папуасской расы».
Наблюдений, сделанных путешественником за время пятнадцатимесячной жизни на берегу острова, было очень много. Они нашли отражение в его письмах в Географическое общество, в зарисовках, в докладе, сделанном позднее на заседании общества в Петербурге, в научных статьях, опубликованных в русских и иностранных журналах.