Франция в начале XVII века (1610–1620 гг.): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Социально-экономические отношения во Франции в начале XVII в. отличались чрезвычайной сложностью и пестротой. При этом следует подчеркнуть деление французского общества на две основные части. В одну из них входили различные группы, составлявшие господствующий класс. В то время они представляли собой преобладающую силу, но не в них было будущее страны. Это был класс в целом обреченный. Он распадался на враждовавшие между собой фракции, из которых феодальная знать, родовитое дворянство и высшее духовенство были сословиями реакционными, а новое дворянство и высшее чиновничество еще не до конца исчерпали свои относительно прогрессивные возможности и служили опорой крепнущему абсолютизму. Но и они должны были в недалеком будущем утратить свою относительную прогрессивность. Борьба этих внутриклассовых группировок отражала процесс складывания дворянского класса эпохи абсолютизма, класса, формировавшегося из средневекового рыцарского сословия и одворянившихся слоев буржуазии. Это была борьба за распределение феодальной ренты, за власть и могущество, и совершенно естественно, что перевес должен был оказаться на стороне новых элементов, сумевших приспособиться к изменившимся экономическим условиям и осуществлявших в своем хозяйствовании формы эксплуатации, переходные к капиталистическим.

Другую часть составляли буржуазия, плебейство и крестьянство, в которых было воплощено будущее страны. Только они своей незаметной повседневной работой активно разрушали устои феодального общества, подготовляя его переход на следующую, более высокую стадию развития. Разумеется, их роль в этом процессе была неодинакова, как неодинаково было в ту пору их отношение к господствующему феодальному строю. Трудовой народ городов и деревень стремился вовсе сбросить со своих плеч тяжкое ярмо эксплуатации. Буржуазия же, сама будучи эксплуататорским классом, пока еще приспособлялась к существующему режиму, находя в нем поддержку своей экономической деятельности и используя его силу для утверждения своей власти над наемными рабочими. Поэтому политический союз этих прогрессивных сил был в ту пору еще невозможен. Крестьянство и плебейство одни вели борьбу с абсолютистским государством, и это обрекало их на новые и новые поражения. Однако следует подчеркнуть, что эта упорная, борьба не допускала возврата к старым, уже изжитым отношениям и способствовала, таким образом, их дальнейшему разрушению.

Глава III.

Регентство Марин Медичи. Мир в Сент-Мену 1614 года

 ревога охватила страну, как только разнеслась весть об убийстве Генриха IV.[212] Каковы бы ни были те упреки, которые предъявлялись королю, пока он был жив (тяжелые налоги и близость крайне непопулярной в народе войны были главными причинами недовольства широких слоев общества), все они померкли перед перспективой междоусобицы.[213] Население столицы и всех провинций оплакивало утрату еще недавно столь непопулярного короля, в тревоге ожидая дальнейших событий.

Вопрос об организации нового правительства, т. е. об установлении регентства, приобретал особую остроту. По инициативе старых советников Генриха IV (Вильруа, Жанена и канцлера Силлери) была проделана процедура назначения Парижским парламентом (единственным учреждением, чье решение в данном случае могло иметь хотя бы видимость законности, хотя установление регентства не входило в его права и обязанности) Марии Медичи единственной регентшей с передачей ей всей полноты власти. Самый опасный соперник королевы принц Конде находился в то время в далеком Милане в гостях (точнее в плену) у испанцев. Другого принца крови графа Суассона случайно не было в тот день в Париже. Таким образом, по счастливому стечению обстоятельств назначение королевы регентшей не было никем оспорено, и весь кабинет министров покойного короля остался по-прежнему у власти. Не только старые советники короля, но и часть феодальных вельмож, например Гизы и герцог д'Эпернон, торопили с провозглашением регентства Марии Медичи. Однако ими руководили отнюдь не интересы абсолютизма: они рассчитывали превратить королеву в послушное орудие в своих руках и, оттеснив сперва принцев крови, а затем и худородных министров, сосредоточить в своих руках всю полноту власти.

Но чуть ли не на следующий день после провозглашения регентства Марии Медичи им пришлось оставить надежду на осуществление своих стремлений. Женщина непостоянная и упрямая, Мария Медичи не имела талантов и ума Екатерины Медичи. Но времена были другие, и, главное, королева получила хорошее наследство в лице старых министров.

Политика регентши — это политика государственного секретаря Вильруа, ставшего после отставки Сюлли фактически первым министром, президента Жанена и канцлера Силлери,[214] т. е. тех представителей высшего чиновничества, для которых вопрос о сохранении за собой власти сливался с сохранением политики абсолютизма, единства и цельности государства. Как будет показано дальше, распространенное мнение о господстве Кончини в период регентства Марии Медичи необоснованно.

К чему же сводилась политика правительства?

Для ответа на этот вопрос мы располагаем четырьмя документами первостепенной важности: докладными записками Вильруа 1611, 1612, 1613 и 1614 гг. Две из них: записка 1612 г. по поводу требования графом Суассоном нормандского города Кильбефа и записка 1613 г. в связи с мантуанскнм конфликтом были прочтены в Королевском совете, т. е. были рассчитаны на определенную гласность. Действительно, сведения о них встречаются в мемуарах эпохи. Но первая записка 1611 г.,[215] рисующая положение вещей без всякой дипломатии, могла предназначаться только для королевы. Это обстоятельство придает ей особый интерес: она заключает в себе продуманную программу правительства, и притом в тот момент, когда близкая отставка Сюлли должна была сделать Вильруа почти единоличным руководителем французского правительства.[216]

Полугодовой опыт, накопленный со смерти короля до начала 1611 г., дал возможность Вильруа оценить создавшееся положение следующим образом: опасность заключается лишь в феодальной аристократии и части дворянства. Крестьянство, города, парламенты и духовенство остаются верными трону. Следовательно, главные усилия правительства должны сводиться к всяческому ослаблению грандов, основная цель которых ясна: это захват власти путем использования любых предлогов — религии, «заботы об общественном благе» и т. д. Необходимо всеми способами разъединить грандов, ссорить их между собой, подкупать, отсылать в провинции, где парламенты, генеральные наместники и другие королевские чиновники будут за ними следить и всячески стеснять их действия. Но принца Конде нельзя отпускать от двора. Он все время должен быть на виду, и его попытки заполучить влияние в Королевском совете и притянуть к себе дворянство должны получать немедленный отпор.

Этими мерами Вильруа предлагал изолировать Конде от вельмож, разосланных по провинциям, и от дворянства. Он считал, что в первую очередь необходимо обеспечить спокойствие в столице и при дворе, «где именно и начинается всегда лихорадка гражданской войны». Но и в провинциях от парламентов и роялистически настроенного дворянства (которое следует всячески одарять) необходимо требовать слежки за всеми подозрительными собраниями и т. п. Чтобы лишить грандов возможной опоры в дворянстве и народе (как видим, поведение буржуазии и чиновников не заботит Вильруа), нужно несколько облегчить положение народа и сделать кое-что для родовитого дворянства: увеличить число пехотных и кавалерийских полков и количество придворных должностей.

Итак, усилия правительства должны быть направлены, в основном, на изоляцию феодальной аристократии от дворянства и на ее разъединение. Для проведения этой тактики необходимо сохранение прежнего кабинета министров, но при условии отставки Сюлли. Имя это Вильруа не называет прямо, но требование выставлено им в категорической форме: «нужно быть хозяевами денег и военных запасов, нужно передать управление финансами в руки своих людей», а Сюлли, для Вильруа, никак не мог быть «своим человеком».

Оценка ситуации и программа действий обличают в авторе записки политика школы Генриха IV. Основные мероприятия по отношению к вельможам являются прямым продолжением приемов покойного короля. Задаривания и подкупы при соответствующих обстоятельствах играли немалую роль при Генрихе IV, который скорее купил Лигу, разъединив ее вождей, чем подчинил ее военными действиями.

Таковы принципы Вильруа. Какова же была его практика?

Прежде всего нужно было во что бы то ни стало сохранить в своих руках фактическую власть. Это было достигнуто ценой уступки, которая оказалась, в конце концов, чисто внешней. Под нажимом грандов Королевский совет был реорганизован и чрезвычайно расширен. В него получили доступ принцы крови, Гизы и большинство придворных вельмож.[217] Но именно многочисленность совета обеспечивала свободу действий министров, «которые хотели одни осуществлять полное управление делами, пользуясь авторитетом королевы… Таким образом, раз все получили туда (в Совет, — А.Л.) доступ, там образовалось скорее беспорядочное сборище, чем настоящий Совет. Министры же пользовались особыми приемами у королевы, чтобы говорить с ней сепаратно и подготовлять ее к делам, которые предполагались к обсуждению и решению в Совете в присутствии всех».[218] Претензии графа Суассона на главенствующую роль в правительстве потерпели фиаско. Приезд Конде во Францию в июне 1610 г. тоже ничего не изменил в пользу принцев крови.[219] Грандам удалось выманить лишь крупные денежные куши и право передавать по наследству свои должности.[220] Ценой этой уступки правительство купило, хотя бы на первое время, верность аристократии.

Отмена вызванных войной экстраординарных налогов и понижение цен на соль[221] несколько облегчили положение буржуазии, городского плебейства и отчасти крестьянства. Правительство регентши отказалось и от широко практиковавшейся Генрихом IV систематической задержки в выплате жалованья чиновникам и государственных рент.[222] Кроме того, были отменены эдикты о создании новых должностей.

Отношение правительства Марии Медичи к задуманной Генрихом IV войне с Габсбургами определялось двумя соображениями. Во-первых, было чрезвычайно вaжнo разорвать союз Филиппа III с французской аристократией, превратив Испанию из врага в союзника правительства. Испанцы жадно схватились за принца Конде, рассчитывая с его помощью «перемутить Францию». В атмосфере лихорадочной подготовки войны в 1609–1610 гг. Конде был им особенно нужен. За 12 лет, протекшие с заключения с Испанией мира в Вервене (1598) до смерти Генриха IV, франко-испанские отношения были очень напряженными. Основные противоречия между Францией и Габсбургами оставались в полной силе, и обе стороны понимали, что речь может идти лишь о временной передышке, а вовсе не о дружественных отношениях. Теперь, при ослаблении центральной власти во Франции, Испания могла снова вернуться к субсидированию феодальной аристократии, чего правительство Марии Медичи опасалось больше всего. Во-вторых, война была невозможна по финансовым соображениям. На одни приготовления к ней ушло 8 млн. ливров из 18 млн. бастильских запасов.[223] Нельзя было на эти остатки содержать армию, собранную в Шампани и Дофинэ, а новые налоги были невозможны по политическим соображениям. Поэтому военные действия были сведены к минимуму: французская армия взяла Юлих и передала его протестантским князьям. Но за этим шагом закономерно последовали и другие. Так, например, союз с герцогом Савойским, заключенный незадолго до смерти Генриха IV, терял свое значение в новой обстановке. Вильруа прямо поворачивал курс на союз с Испанией.

Конфессиональные моменты не играли при этом, как и при Генрихе IV, никакой роли. Союзы с Англией, Голландией и Протестантской Унией оставались в силе. Решающим соображением являлась настоятельная необходимость лишить феодальную оппозицию внутри страны какой бы то ни было поддержки извне, и поэтому усилия Вильруа были направлены не только на Испанию, поддерживавшую Конде, но и на Англию и Германию, поддерживавших гугенотов во главе с Бульоном. Кроме того, переговоры об испанских браках (дофина с испанской принцессой Анной и старшей дочери Генриха IV Елизаветы с инфантом) начались чуть ли не с момента рождения этих детей и тянулись непрерывно во все время царствования Генриха IV, претерпевая в связи с годами и событиями всевозможные изменения. Несомненно, что король относился к этому проекту вполне благосклонно, если он вязался с остальной его политикой.[224] Таким образом, Вильруа возвращался к старым планам, поскольку изменившиеся обстоятельства требовали внешнего мира. Но в лице Сюлли он встретил противника этих планов.

Не касаясь вопроса о настоящей роли Сюлли в правительстве Генриха IV, отметим, что в 1605 г., когда его обвинили во взяточничестве и финансовых злоупотреблениях, он сомкнулся с аристократическим лагерем.[225] Такая же комбинация повторилась и в 1610 г. Сюлли стремился опереться на феодальный лагерь и действовать заодно с ним. Это и привело министров к необходимости потребовать отставки Сюлли. Не только Конде, опираясь на своих новых приверженцев, предъявил ряд недопустимых требований, но и Сюлли выступил против намерений Вильруа в области внешней политики. В кабинете произошел раскол. Вильруа, Жанен и Силлери оказались против Сюлли, опиравшегося на грандов во главе с принцем Конде.

Сразу же по приезде во Францию в июне 1610 г. Конде убедился, что правительство регентши отнюдь не было склонно уделять ему какую-либо долю власти, не говоря уже о руководящем положении в государстве. Не рассчитывая осуществить свои намерения без борьбы, он позаботился о союзе с Бульоном, вождем гугенотской партии, еще до своего возвращения во Францию.[226] Через несколько дней после прибытия в Париж в декабре 1610 г. в разговоре с послом фландрских эрцгерцогов он обрисовал положение вещей в королевстве и собственные планы: «Я и мои друзья вовсе не можем и не хотим терпеть правления королевы. Мы будем стараться всячески умалить ее власть, на что она не пойдет и своим отказом даст нам возможность взяться за оружие».[227] Однако очень скоро Конде пришлось отказаться от надежды на помощь «католического» короля, так как весь смысл союза с Испанией, к которому стремился Вильруа, и заключался в том, чтобы лишить Конде помощи Филиппа III. Принцу пришлось устремить главное внимание на союз с Гизами и гугенотами.

Для понимания событий изучаемого периода необходимо пояснить, чем была в те годы гугенотская «партия».

Нантский эдикт отнюдь не встретил особенных восторгов в среде французских протестантов. Он ставил преграды распространению культа и в этом смысле закреплял поражение гугенотов, которые оказались и на будущее время лишь терпимым меньшинством.[228] Гарантии, полученные гугенотами по Нантскому эдикту (крепости, гарнизоны, представители при короле и другие привилегии), были даны на определенный срок и подлежали каждый раз возобновлению, так как не были включены в текст самого эдикта и не были зарегистрированы парламентами. Это была «милость» короля, которая могла быть в любой момент взята обратно и против которой в остальном населении страны (т. е. католическом) существовала стойкая оппозиция, питавшаяся завистью к исключительным политическим привилегиям гугенотов. Сама же партия, уже переставшая расти и существовавшая во враждебной ей среде, чрезвычайно настороженно и ревниво оберегала свои права и, зная их ненадежность, стремилась закрепить их и увеличить.[229] Но в партии не было единства уже ко времени смерти Генриха IV. Царивший в ней раскол настолько очевиден, что не мог остаться не замеченным историками. Однако их внимание сосредоточено главным образом на борьбе двух вождей (Бульона и зятя Сюлли, Рогана) за руководящую роль в партии. На деле же в этом «государстве в государстве» повторялось характерное для всей страны размежевание. Позиция гугенотской аристократии и части родовитого дворянства была идентична позиции их католических собратьев по сословию; страдая наравне с ними от тех же причин, они стремились к тем же целям, что и католические аристократы и дворяне. «Религиозный предлог» меньше, чем в XVI в., скрывал истинные политические цели и тех и других. Довольно многочисленное гугенотское чиновничество (особенно на юге и в Нормандии) было заинтересовано в благах полетты не менее, чем чиновники-католики, и оказалось в итоге одним из наименее стойких элементов среди гугенотов.[230] Гугенотской буржуазии внутренний и внешний мир был очень важен; ее значительные налоговые, торговые и муниципальные привилегии позволяли ей обогащаться скорее и больше, чем купцам-католикам. При непременном условии сохранения за собой этих привилегий она была вполне роялистична.[231] Городские низы гугенотских городов были с ней вполне солидарны в желании внутреннего и внешнего мира, хотя классовые противоречия в гугенотских городах были выражены ярче, чем в католических, в силу большего развития самой гугенотской буржуазии (особенно в Ларошели).

Но если различные социальные слои в гугенотской партии не отличались по своим коренным интересам от католиков, то у каждого из этих слоев было то преимущество, что за ним стояла и его защищала и поддерживала вся военная сила и организация гугенотского «государства в государстве». Правда, на поддержку всей партии в целом можно было рассчитывать только при таких условиях, когда на первый план выступали интересы тоже всей партии в целом и временно оттеснялось различие в сословных интересах. Поэтому в изучаемый нами период основной целью гугенотской аристократии и дворянства было вовлечение гугенотских городов в свою политическую игру и объединение всей партии вокруг принцев. Понятно, что усилия правительства были направлены на предотвращение такого союза.

Обстановка кануна междоусобицы диктовала правительству Марии Медичи крайнюю осторожность по отношению к гугенотам. Сразу же после смерти Генриха IV были подтверждены все их привилегии и при мелких недоразумениях и столкновениях гугенотов и католиков правительство держалось примирительной тактики, а подчас явно мирволило гугенотам. Но оно отнюдь не собиралось предоставлять гугенотской партии новые льготы, и поэтому его дальнейшая политика в этом плане должна была состоять в противодействии попыткам гугенотов увеличить свои привилегии.

Естественно, что, потеряв надежду на помощь Испании, Конде должен был обратить свои взоры на гугенотов и сблизиться с Бульоном. На первых порах ему удалось объединить вокруг себя всех «недовольных», т. е. и Гизов, и Сюлли. Такое соотношение сил обрекло на неудачу попытку Вильруа отставить сюринтенданта финансов в конце 1610 г.: Гизы защищали Сюлли, и Конде поддерживал их. Когда же стараниями Бульона удалось примирить графа Суассона и Конде,[232] образовав таким образом против министров единый фронт, положение Сюлли казалось укрепленным, и гранды перешли в первое наступление.[233]

В декабре 1610 г. Конде предъявил королеве требования, главным из которых было, «чтобы и в Совете и вне его дела, касающиеся управления государством, обсуждались лишь с его (Конде, — А.Л.) предварительного согласия».[234] Кроме того, он хотел быть полным хозяином в своем губернаторстве Гиени и просил вывода из гиенских крепостей королевских гарнизонов, т. е. добивался главенства и в центре и в провинции. На требования Конде королева ответила уклончиво, а вывести войска из крепостей отказалась категорически. Положение было очень тревожным, но в самом начале 1611 г. в результате яростной ссоры Гизов со всеми Бурбонами[235] союз грандов треснул, и они разделились на две большие группы, сохранившие свои  основные очертания на весь период регентства: группы Гизов и принцев крови. Партия последних явилась ядром, к которому не переставали притягиваться все недовольные и обиженные. Гизы же остались в меньшинстве играли роль «лояльных» принцев, которых королева не переставала приманивать, чтобы уравновесить ими растущее влияние Бурбонов.[236]

Ликвидация общего союза знати означала падение Сюлли. Одни Гизы не могли отстоять его,[237] и в конце января 1611 г. Сюлли пришлось уйти с постов сюринтенданта финансов и коменданта Бастилии.

Сюлли был типичным представителем феодально-дворянской верхушки и был связан тесными узами именно с нею, а не с советниками Генриха IV, чуждыми ему не только сословно, но и политически. Его отставка в начале 1611 г. ни в чем не изменила политику правительства Марии Медичи, которая характеризуется не отказом от заветов Генриха IV, но представляет собой политику защиты основ абсолютизма в oбcтaнoвке междоусобицы, вынуждавшей правительство к лавированию и осторожности. Главной целью правительства оставалось сопротивление намерениям феодальной аристократии захватить власть в свои руки.

Таким образом, в итоге первых девяти месяцев регентства министры оказались хозяевами положения. Финансы были в их руках (главным контролером назначили Жанена), союз грандов был разрушен и первое их наступление отбито.

[212] Вот что происходило, например, в Реймсе: горожане «бледные, расстроенные, совершенно растерявшиеся, считали, что со смертью короля погибнет и Франция...» (из местной хроники Пьеро Кокто, приведенной у М. Jadart. A Reims après la mort de Henri IV (Revue Henri IV, т. II, стр. 47). — Аналогичные данные для прочих провинций имеются во всех мемуарах эпохи.

[213] Характерно убеждение Равальяка, что убийством короля он заслужит всеобщее одобрение. Он был потрясен, убедившись в обратном. — J.-B. Mathieu. Histoire de la mort de Henri IV. Paris, 1612; L'Estoile. Mémoires-journaulx, pp. Brunet, t. X. Paris, 1883, p. 258.

[214] На их роль в правлении Генриха IV указал уже Аното (G. Hanotaux. Histoire du cardinal de Richelieu, t. II/l. Paris, 1896, pp. 63–65). — Но он не понял их роли в период регентства и считал, что они придерживались системы почти во всем противоположной той, которую проводил Генрих IV. Тщательное изучение тех же рукописных источников, которые были в распоряжении Аното (4 докладных записки (avis) Вильруа за 1611–1614 гг.), привело Нуайяка к противоположному мнению, т. е. к более правильной оценке политики регентства как продолжения политики абсолютизма в иных условиях (J. Nоuaillас. Villeroy, secrétaire d'Etat. Paris, 1909, p. 520 и след.).

[215] Напечатана в Recueil de divers mémoires, harangues, remonstrances et lettres servans à l'histoire de nostre temps. Paris, 1623, pp. 464–474; в этом издания она неверно отнесена к 1614 г. и приписана всем трем министрам, т. е. Вильруа, Жанену и Силлери; кроме того, очень важный абзац о принце Конде выпущен совсем. Полный текст записки имеется в рукописи в Bibliothèque Nationale (дальше: — BN), Cinqcents Colbert, № 17, ff. 28–31; фотокопия в Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина, Отд. рукописей (дальше: ГПБ), — Франц. F. IV. 220.

[216] Сюлли получил отставку в конце января 1611 г., и поскольку записка датирована уже 1611 г., ее составление следует отнести к началу января.

[217] D'Estrées. Mémoires, pp. Bonnefon. Paris, 1910, p. 5.

[218] Там же, стр. 7. — Те же сведения с той же оценкой имеются в донесениях итальянских резидентов и папских нунциев (Siri. Mémoires secrets, t. II. Amsterdam et Paris, 1774, pp. 131–137).

[219] Fontenay-Mareuil. Mémoires (Coll. Michaud et Poujoulat, 2 série, t. 5. Paris, 1837, p. 35).

[220] Следует отметить, что последняя мера коснулась лишь самой верхушки-знати; источники неоднократно свидетельствуют, что для ближайших лет порядок передачи губернаторских и придворных должностей остался прежним (L'Еstоilе, ук. соч., т. X, стр. 302; Pontchartrain. Mémoires (Coll. Michaud et Poujoulat. 2 série,t. 5. Paris, 1837, p. 303; Hayem. Le maréchal d'Ancre et Léonora Galigai. Paris, 1910, р. 181). — Ср. также, какие затруднения пришлось испытать герцогу Лафорсу (губернатору Беарна и вице-королю Наварры) при передаче сыновьям своих многочисленных должностей. (J. La Force. Mémoires, t. I. Paris, 1843, pp. 309, 314; t. II, p. 57).

[221] Mercure français, t. III, 2 éd. Paris, 1619, pp. 506, 509.

[222] Там же, pp. 396–397.

[223] L. Batiffol. La vie intime d'une reine de France, 3 éd. Paris, s. d. p. 528.

[224] F. Perrens. Les mariages espagnols. Paris, 1869, p. X.

[225] Депеша Арсенса от 3 июля 1605 г., цитированная у Nоuaillас. Villeroy, р. 297.

[226] Письмо его сестры, принцессы Оранской, к Бульону от 26 мая 1610 г. (ГПБ. Авт. 56, № 80).

[227] L. Ranke. Franzôsische Geschichte, Bd. II. Stuttgart, 1854, SS. 149–150.

[228] G. Pagès. Les paix de religion et l'édit de Nantes (Revue d'histoire moderne, 1936, p. 404 и сл.).

[229] Наилучшим образом это стремление выражено в обширной переписке «гугенотского папы» Дюплесси-Морне (Ph. Duplessis-Mornay. Mémoires, tt. 1–2. Amsterdam, Elzevier, 1652 и др. изд.).

[230] Моusniеr, ук. соч., стр. 597 и сл.

[231] Позиция городов изменилась только после 1620 г., т. е. при попытках отнять эти привилегии. Свидетельства роялизма гугенотских городов до этого времени многочисленны. В 1612 г. венецианский посол писал Синьории, что протестантские города вполне довольны правлением регентши и, наученные невзгодами прошлых смут, готовы на все ради сохранения мира. (Zeller. La minorité de Louis XIII, Marie de Médicis et Villeroy. Paris, 1897, pp. 77–78). — Такое же явление в Лангедоке (P. Gachoiï. Histoire de Languedoc, 5. éd. Paris, 1926, p. 154).

[232] Суассон боролся с племянником и стремился «составить свою отдельную партию» (Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 37).

[233] Об этих событиях см. у всех мемуаристов: д'Эстре, Поншартрена, Фонтене-Марейля и в донесениях итальянских резидентов. Они все дают в общем одну картину, расходясь иногда в деталях.

[234] L. Rankе, ук. соч., стр. 151.

[235] В процессе этой ссоры выявилось решительное преобладание Гизов над Бурбонами. Клиентела первых оказалась столь многочисленной, что Конде воочию убедился в намерении «лотарингцев» перешагнуть через принцев крови в своем стремлении к власти. Вчерашние союзники разошлись, и Гизы остались одни против обоих принцев и Бульона. Обстановка приняла столь угрожающий характер, что королеве пришлось утроить гвардию короля и потребовать от дворян присутствия при его особе под страхом лишения имущества и должностей, а также вызвать к Парижу несколько эскадронов (Pontchartrain, ук. соч., стр. 309–310).

[236] Siri, ук. соч., т. I, стр. 162–163.

[237] D'Estréеs, ук. соч., стр. 40.