Франция в начале XVII века (1610–1620 гг.): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но это был лишь первый этап борьбы. Потерпев неудачу в своей попытке сохранить пост сюринтенданта финансов при помощи придворных интриг, Сюлли просил поддержки у своих единоверцев. В положенный срок, в конце мая 1611 г., в Сомюре собралась конференция гугенотов.

Контроль за выполнением Нантского эдикта осуществлялся гугенотской партией через специальных ее представителей при особе короля, которые могли в любое время требовать у Королевского совета рассмотрения всех спорных случаев. Для выборов этих представителей и вручения королю наказа партии периодически, каждые три года, собирались политические конференции гугенотов, являвшиеся как бы гугенотскими Генеральными штатами.[238]

Сомюрская конференция подготовлялась в течение года, и Бульон немало потрудился над агитацией среди дворянства; депутаты этого сословия были настроены к правительству в лучшем случае подозрительно, а скорее всего — оппозиционно.[239] Но регентша обещала Бульону включение в состав правительства и губернаторство в Пуату, принадлежавшее Сюлли.[240] Поэтому Бульон выступил на конференции как роялист, и игра его, поддержанная подкупами и ловкой политикой королевских комиссаров, привела к яростной борьбе отдельных групп.

Суть этой борьбы вкратце такова: часть депутатов во главе с Дюплеcси-Морне пыталась возродить ситуацию гугенотских конференций 1596–1598 гг., вынудившую Генриха IV к изданию Нантского эдикта. В 1611 г. программа Дюплесси-Морне,[241] разделявшаяся многими гугенотскими грандами (главным образом зятем Сюлли герцогом Роганом), сводилась к намерению заставить Марию Медичи заключить с гугенотами новый договор,[242] более выгодный для них, чем Нантский эдикт, который значительно укрепил бы политическое могущество гугенотского «государства в государстве». Но планы этой крайней группировки встретили резкое противодействие со стороны гугенотских городов, главным образом Ларошели.[243] Кроме городов, правительство смогло опереться на верноподданных депутатов южных провинций и привлекло на свою сторону вождя гугенотов Дофинэ, герцога Ледигьера.[244] Создавшееся на конференции неравное соотношение сил позволило королеве выйти победительницей: отвергнув все попытки депутатов добиться новых льгот, она распустила конференцию в середине августа.

Надежды Сюлли на поддержку конференцией его требований потускнели очень быстро. Его стремлениям вернуть себе пост сюринтенданта финансов, а также получить взамен утраченной Бастилии какую-нибудь крепость не суждено было сбыться. Ход событий заставил его от всего отказаться и снова удалиться в свои поместья.[245]

Бульон не получил обещанной награды: ему не дали в правительстве никакого места. Поэтому выждав некоторое время, он снова и уже надолго вернулся к принцу Конде и стал затем организатором смуты 1614 г.

Результаты конференции вызвали чрезвычайное недовольство гугенотской аристократии. Но это недовольство было смешано с изрядной долей удивления: слабому правительству, при малолетнем короле, удалось расправиться с гугенотами с такой легкостью, которая была недоступна самому Генриху IV. Причина коренилась не столько в распре грандов, сколько в том чрезвычайном желании мира, которое было высказано многими депутатами и особенно представителями от городов.[246] Такой итог конференции вынудил гугенотскую аристократию изменить тактику; пока же некоторые сеньеры из числа приверженцев Бульона примкнули к партии Конде, в которой конфессиональные различия были стерты.

Благополучный исход Сомюрской конференции позволил правительству предать гласности проект испанских браков, переговоры о которых велись секретно. Протест против заключения этих браков являлся важным козырем в руках принцев крови.[247] Пугая гугенотов последствиями союза Франции с «католическим» королем, принцы крови стремились придать своему сопротивлению этому союзу возможно более широкий резонанс. Параллельно с этим они вели переговоры с савойским резидентом во Франции.[248] Но тем не менее, несмотря на требования грандов отставить старых министров,[249] несмотря на демонстративный отъезд принцев от двора, несмотря на яростные речи графа Суассона,[250] принцам не удалось ничего добиться и в этот раз. Тогда они пошли на удочку обещаний (23 мая в Монтиньи было выработано соглашение между принцами и министрами, обещавшими им решающую роль в управлении и крепости),[251] подписали брачные контракты — и опять ничего не получили.

Итак, никакие комбинации придворных интриг, никакие действия грандов ни на шаг не приближали их к намеченной цели. Путем обмана, подкупов, угроз, натравливания одной группы на другую министрам удавалось парализовать все попытки знати захватить себе хотя бы долю власти. Но такое положение не могло длиться долго. Разочарование грандов в методе придворных интриг привело их в 1612 г. к поискам иных способов борьбы. Они обратили главное внимание на провинции и стали стремиться подкрепить свои позиции усилением своего влияния в среде провинциального родовитого дворянства.

Налоговая политика правительства регентши была осторожной. Займы и трату денежных запасов казначейства оно предпочитало усилению налогов. Его стремление укрепить лояльность буржуазии и чиновничества неизбежно приводило к недовольству родовитых дворян, не позволяло удовлетворить их требования. Денежных ресурсов государства едва хватало на удовлетворение жадности знати, а дворянству доставались лишь крохи. Сразу после смерти Генриха IV дворяне попытались кое-где возродить обычаи времен Лиги, но эти попытки были пресечены в самом же начале.[252] Ожидавшаяся весной 1610 г. война кончилась незначительной кампанией, а вся внешняя политика регентства ставила целью сохранение мира во что бы то ни стало. Поэтому с течением времени из провинций стали приходить все более и более тревожные вести. Не чувствуя на себе крепкой узды, дворяне вновь стали устраивать дуэли а иногда доходили и до открытого сопротивления правительству. Так, например, против беррийского дворянина Ватана, препятствовавшего королевским чиновникам в сборе налогов, пришлось двинуть четыре роты гвардейцев и отряд швейцарцев с четырьмя пушками и взять приступом его замок.[253] В Париже дуэли стали почти повседневным явлением и зачастую превращались в многолюдные кровавые побоища. Королеве пришлось держать под Парижем несколько эскадронов, и парижане брались за оружие при первой же тревоге.[254]

Самым опасным явлением было стихийное тяготение родовитого дворянства к грандам, грозившее любую, даже мелкую ссору между вельможами превратить в реальную угрозу для правительства, тем более, что эти волнения быстро перекидывались на соседние провинции.[255] Когда граф Суассон приехал в свое губернаторство, он был встречен в Руане «невероятным скоплением дворянства, собравшегося со всей Нормандии… многие же созвали соседей и из других провинций».[256] При вести о попытке в 1611 г. герцога Савойского захватить силой Женеву туда устремилось «бесконечное количество дворян, ища в войне приложения своих сил».[257]

Эти тревожные сигналы не могли не беспокоить правительство. Оно попробовало успокоить родовитое дворянство, пойдя навстречу его самым настойчивым пожеланиям. Воспользовавшись тем, что в 1611 г. истек срок откупа на полетту, Вильруа попытался изменить условия для нового откупа, стремясь удовлетворить одновременно и дворян и чиновников. Он надеялся умилостивить чиновников включением в полетту тех важных должностей, на которые она раньше не распространялась (должности президентов счетных палат и палат косвенных сборов, а также главных судей президиальных судов), а также отменой «оговорки о 40 днях» при передаче должности сыну или зятю, что полностью укореняло наследственность. Но зато он ограничил все другие случаи передач и продаж должностей, и эта мера должна была передать в руки правительства много должностей, которые можно было раздать дворянам за умеренную плату. Таким компромиссом правительство надеялось успокоить дворян, не потеряв одновременно поддержки робы. Но надежды Вильруа не оправдались. Чиновничество не желало поступаться ничем. Откуп на полетту был сдан на прежних условиях. Дворянство не только ничего не получило, но и убедилось, что для достижения своих целей ему нужны другие средства. Программа феодальной аристократии обещала ему борьбу за его интересы, чем и объясняется все увеличивающаяся мобильность родовитого дворянства и его концентрация вокруг грандов. Этот процесс значительно изменил соотношение сил уже к концу 1612 г.

Блестящий прием, «какого не делалось раньше ни для одного из губернаторов», устроенный графу Суассону в его новом губернаторстве в Нормандии, внушил ему тогда же дерзкую надежду на получение Кильбёфа, города, который благодаря своему особому расположению в низовьях Сены являлся господином всей торговли между Парижем и Гавром.[258] Обладание этим важным пунктом обеспечивало владычество над Нормандией, одной из самых важных и богатых провинций Франции и «кормилицей» Парижа. Кроме того, оно приближало графа Суассона к Англии и Голландии, откуда он рассчитывал получить военную помощь.[259] В 1611 г. королеве удалось отклонить его требование без особого труда, но через год это оказалось невозможным.

К сожалению, подробная аргументация Вильруа, оправдывавшая отдачу Кильбёфа Суассону в конце 1612 г., осталась мне не известной.[260] Ясно одно: министр, проводивший более двух лет политику постоянных отказов грандам в их требованиях городов и крепостей, считал, что «в настоящее время является менее рискованным и опасным вознаградить и обязать графа, чем отказать ему». Больше всего Вильруа боялся возникновения гражданской войны, потому что тогда «пришлось бы прибегнуть к новым налогам, что имело бы следствием полное разорение народа».[261] «Полное разорение народа» означало неминуемые народные восстания, которых следовало во что бы то ни стало избежать.

Для понимания политики правительства следует учесть обострение «гугенотской опасности». Роган выступил почти одновременно с графом Суассоном, и этим обстоятельством следует объяснить временные успехи обоих. Провал Сомюрской конференции вызвал сильное недовольство сначала среди депутатов, а затем и в провинциях. Поведение Бульона дискредитировало его в глазах гугенотских дворян, взоры которых обращались теперь к его сопернику — герцогу Рогану, которому, как и всем грандам, для осуществления своих целей нужен был свой город, своя крепость. Между тем губернаторство в Сен-Жан-д'Анжели, закрывавшем подступы к Ларошели и господствовавшем над прилегающими провинциями, не давало Рогану полного господства: в этом важном пункте его власть была ограничена не только генеральным наместником, но и мэром, у которого хранились городские ключи. Поэтому хитростью уехав из Парижа (королева стремилась не выпускать его из столицы), Роган добился выбора угодного ему мэра и выставил из города королевского наместника. Этот успех должен был значительно увеличить его влияние на гугенотское дворянство соседних провинций. Поэтому он счел, что ослушание королевским приказам для него менее опасно, чем повиновение им.[262] В свою очередь правительство не рискнуло идти на столкновение с Роганом при создавшейся обстановке: принцы крови не преминули бы использовать гугенотскую оппозицию в своих целях. Королева признала герцога хозяином города.[263]

Эта уступка окрылила Рогана. Завязав отношения с принцами крови[264] и используя недовольство гугенотов (королева отказалась принять жалобы провинций), Роган организовал созыв «окружного собрания» в Ларошели[265] и позаботился о создании в городе соответствующей обстановки. Ни на городской совет, ни на зажиточные слои горожан он опереться не мог. Их роялизм в ту пору был бесспорен. При помощи пасторов и своих агентов Роган постарался использовать закоренелую вражду городских низов против муниципалитета, выраженную в Ларошели чрезвычайно ярко. Встревоженное предыдущими событиями правительство предугадывало возможность народных волнений и заранее послало в Ларошель «интенданта юстиции» Дюкудре.[266] Именно он и сделался мишенью искусно разожженной народной ярости и вынужден был покинуть город, несмотря на заступничество мэра и городского совета.[267] От имени собрания Роган потребовал от королевы признания «окружных собраний» по политическим делам и главное, предоставления им права выдвигать королю своих кандидатов на должности губернаторов и капитанов гугенотских городов и крепостей, а также права распоряжения деньгами, отпускаемыми на содержание гарнизонов.[268] В свое время эти требования составляли программу-максимум гугенотской партии, от принятия которой отказался Генрих IV подготовляя Нантский эдикт. Их удовлетворение означало бы создание автономной и мощной организации под предводительством герцога.

Что могло предпринять правительство при создавшейся обстановке? Под ударом одновременно оказывались не только западные гугенотские провинции и Нормандия, но (через Кильбёф) и сама столица. При этих условиях уступка графу Суассону была необходима. Удовлетворив его, можно было хоть отчасти развязать себе руки для борьбы с Роганом.[269]

Неожиданная смерть графа Суассона (1 ноября 1612 г.) значительно смягчила остроту положения. Изменилась ситуация и в Ларошели. «Союз» Рогана с плебейством мог быть лишь весьма кратковременным. Как только интендант покинул город, народное волнение улеглось. Под сильным давлением городского магистрата партия мира взяла перевес и в окружном собрании. В начале января 1613 г. депутаты его вынуждены были разойтись и принять без дальнейших околичностей королевское прощение,[270] так как все население города совершенно недвусмысленно высказалось против них.[271] Явившемуся в Ларошель с целым отрядом Рогану пришлось отступить перед твердостью, которую выказал городской совет, и перед равнодушием к нему народа. Поэтому он не мог настаивать на своих требованиях и должен был распустить окружное собрание.[272] Ему удалось выторговать лишь удовлетворение некоторых личных требований (главным образом пенсий) и добиться признания королевой окружных собраний.[273]

Следовательно, и этот этап борьбы — уже на более широкой арене по сравнению с 1611 г. — кончился для правительства сравнительно благополучно. Важную роль в данном случае сыграла лояльность Ларошели — этого очага оппозиции и в прошлом и в недалеком будущем. В чисто религиозных вопросах правительство твердо следовало осторожной политике Генриха IV,[274] и в силу этого гугенотские гранды не имели возможности завуалировать свои интересы «религиозным предлогом», а следовательно, найти себе опору в широких массах протестантов, которые хотели внутреннего мира. Тем не менее события 1612 г. обнаружили и слабые места правительства. Одновременная атака с двух сторон причинила ему немало затруднений и вынудила к некоторым уступкам. Такой наглядный урок должен был бы заставить грандов и впредь стремиться к повторению столь выгодной для них ситуации. Но они не были вольны создать такую обстановку. Отсутствие у Рогана прочной почвы под ногами, т. е. выявившийся в 1612 г. роялизм гугенотских городов, обезопасил на некоторое время королевскую власть от гугенотской знати. Принцам приходилось рассчитывать главным образом на самих себя.

Вскоре после смерти графа Суассона обнаружилось, что эта столь удачная для правительства развязка имела и свою обратную сторону: усиление влияния принца Конде. Оба принца крови с конца 1610 г. условились действовать единодушно, однако соперничество между ними не было изжито, и если оно (несмотря на все старания королевы и министров разжечь это соперничество[275]) и не приводило к открытым столкновениям, все же каждый из них взирал не без зависти на успехи или замыслы другого и подчас отстранялся от непосредственной поддержки своего родича.[276] Такое положение вещей было выгодно для правительства еще и потому, что оно мешало остальным грандам и тяготевшему к ним родовитому дворянству прочно сконцентрироваться вокруг обоих вождей и образовать более или менее монолитную партию. При тех отношениях личной зависимости, которые привязывали дворянина к покровителю-аристократу, всякие разногласия между грандами приводили к колебаниям и среди их клиентелы, разбивая ее на отдельные группы.

Несмотря на свое формальное преимущество первого принца крови, реальных сил у Конде было меньше, чем у графа Суассона. Губернаторство в Нормандии давало Суассону весьма ощутимый перевес над племянником, которого по большей части вовсе не пускали в его провинцию (Гиень), а если уж и пускали, то посылали кого-нибудь для слежки за ним и противодействия его планам. Поэтому Конде пришлось остановить свой выбор на провинции, более близкой к центру, и действовать иным путем. Он стал скупать земли в Берри, тратя на эти покупки большие суммы.[277] Накопленные за предыдущие годы деньги дали ему возможность укрепиться в среде провинциального дворянства.

Прилив к Конде клиентелы Суассона сделал принца единственным и общепризнанным вождем всей оппозиции. К ней примыкали такие крупные персоны, как герцог Невер, губернатор Шампани и начальник всей кавалерии (général de la cavalerie); герцог Мэн, губернатор Иль-де-Франса; герцог Лонгвиль, будущий (в 1613 г.) губернатор Пикардии; герцог Бульон, маршал и принц Седана; маркиз д'Анкр (Кончини), губернатор Амьена и других пикардийских пограничных городов. В их руках были сосредоточены все северо-восточные провинции, и лишь Бургундия отделяла сферу их влияния от Дофинэ, где хозяином был Ледигьер, которого они рассчитывали привлечь на свою сторону.[278] Чтобы заполнить эту брешь и занять своими людьми все восточные провинции Франции, была задумана интрига, при помощи которой герцог Мэн должен был стать губернатором Бургундии. Если бы она удалась, гранды могли рассчитывать также и на отставку «бородатых старикашек», как презрительно именовал д'Анкр министров. И действительно, был такой момент в самом начале 1613 г., когда королева согласилась было на отставку Сюллери.

Самая возможность такой ситуации, пусть даже мимолетной, но о которой не могло быть и речи за два года до этого, достаточно наглядно характеризует возросший за этот срок удельный вес партии Конде. Но принц настолько боялся упустить этот благоприятный случай, что не замедлил снова потребовать себе губернаторство в Бордо и крепость Шато-Тромпет.[279] Вероятно, он рассчитывал вырвать этот лакомый кусок, наподобие того как графу Суассону удалось накануне смерти получить Кильбёф. Но разница заключалась в том, что в начале 1613 г. «гугенотская опасность» была в значительной степени устранена и, следовательно, Конде не представлял серьезной угрозы для правительства. Поэтому Сюллери не был отставлен, а Конде получил в своих притязаниях полный отказ. Все усилия д'Анкра ничем не могли помочь принцу. Безуспешность этих попыток лишь дискредитировала его в глазах грандов. Их охлаждение к д'Анкру имело следствием сближение его с министрами.[280] Последние стремились союзом с фаворитом парализовать на будущее время его интриги против них. Для д'Анкра же это было выходом из затруднительного одиночества.

Конде и его друзьям, к которым присоединился и губернатор Бретани герцог Вандом, не оставалось ничего другого, как разъехаться по своим губернаторствам и замкам. Провал их попытки показал им всю шаткость надежд на обнаружившуюся в конце 1612 г. слабость правительства. Они не учли того, что уступки правительства были вызваны только особым стечением обстоятельств, и потому снова оказались обманутыми тактикой министров.

В 1613 г. принцы не рассчитывали на придворные интриги. Сторонники Конде распустили слух, что принц решил требовать созыва Генеральных штатов, которые одни имеют право назначать регентов во время малолетства королей.[281] Но нападение Савойи на Мантую отвлекло на время Конде от намеченных планов. Перед грандами открылись заманчивые перспективы. Один из них, герцог Невер, был непосредственно заинтересован в мантуанском наследстве.[282] Для всех остальных война, да еще в Италии, сулила богатую добычу. Но прежде всего она открывала возможность поссорить правительство с Испанией, ибо за местным конфликтом двух итальянских герцогов обрисовывались фигуры настоящих противников — Франции и Испании; обе стороны крайне настороженно следили за итальянскими событиями.

Герцог Невер ввязался в войну совершенно самостоятельно, и французское правительство вынуждено было смотреть, как вопреки его намерениям отпор савойской агрессии осуществлялся по инициативе французов и силами французов. Дворяне толпами повалили к итальянской границе. «Правительство находилось в таком затруднении, что принуждено было изыскивать всевозможные предлоги, чтобы удержать большое количество зависящих от герцога Невера дворян, просивших разрешения отправиться к нему за свой счет… Нужно учесть, что помимо общей наклонности французов к ведению войны в Италии партия Невера была очень многочисленна, и племянник его герцог Лонгвиль тоже объявил о своем намерении отправиться к нему на помощь».[283]

В конце мая Королевский совет по настоянию Конде и грандов решил послать в Италию французскую армию для защиты прав мантуанского герцога; но, приняв для виду решение, которое «вложило бы оружие в руки принцев» и неизбежно привело бы к столкновению с Испанией, министры на деле всячески медлили с его выполнением,[284] что было весьма на руку Испании, которая, боясь вмешательства Франции в итальянские дела,[285] столь поспешно воздействовала на савойского герцога и так форсировала мирные переговоры, что уже через месяц стало известно, что Мантуя и Савойя сложили оружие, а в «начале июля во Франции распустили все войска, набранные для помощи мантуанскому герцогу».[286]

Итак, мелькнувшая перед грандами заманчивая перспектива втянуть правительство в войну с Испанией и воспользоваться всеми вытекавшими отсюда выгодами рассеялась. Их единственным ресурсом. осталась внутренняя война, при которой они рассчитывали на помощь савойского герцога, медлившего с роспуском своих войск.[287] В связи с этим изменилось и поведение грандов. Они удалились в свои провинции и сговаривались между собой.[288] Удержать Конде при дворе становилось все труднее, приходилось одаривать его клиентелу, укрепляя тем самым его авторитет среди дворянства.[289] Но министрам удалось вполне разъединить Конде и д'Анкра; последнему дали звание маршала Франции,[290] и между его малолетней дочерью и внуком Вильруа был заключен брачный контракт.[291]

С этого момента поведение д'Анкра изменилось; он совершенно отошел от аристократической оппозиции. Министры использовали его для усиления своего влияния на королеву. Это дало возможность партии Конде начать в печати кампанию против жадности д'Анкра, превращая его постепенно в главную мишень своих нападок на правительство. Наряду с заигрыванием с гугенотами, обливание грязью нового маршала стало одним из методов увеличения популярности аристократической оппозиции.

Таким образом, к концу 1613 г. уже сложилась политическая обстановка самого кануна междоусобицы. Министрам с д'Анкром противостояла знать, возглавляемая принцем крови; небольшая группа Гизов была оттеснена на задний план.

[238] На обычные Генеральные штаты гугеноты выбирались наравне с католиками.

[239] Обеспокоенная королева просила Дюплесси-Морне принять меры к тому, чтобы депутатами были выбраны «сторонники мира» и чтобы гранды не были позваны на конференцию. (Duрlеssis-Моrnау, ук. соч., т. I, стр. 278).

[240] D'Estréеs, ук. соч., стр. 45. — Однако отнять Пуату от Сюлли не удалось.

[241] Правительство, несомненно, рассчитывало на лояльность Дюплесси-Морне, поэтому королевские комиссары, посланные в Сомюр, были поражены его поведением, которое весьма затруднило им проведение конференции. Письма одного из комиссаров, Бюльона, к Вильруа пестрят крепкими выражениями по адресу прежнего соратника Генриха IV; например, он пишет: «Une peste et très méchant homme contre l'autorité royale». — Documents d'histoire (XVII, XVIII et XIX siècles), pp. E. Griselle. Paris, 1910, p. 380.

[242] «Le but de ces gensсу n'est autre que d'entrer en traitté» (там же, стр. 395).

[243] Там же, стр. 383 и 389.

[244] Там же, стр. 572–573. — Ледигьер был фактически почти независимым государем юго-востока Франции. Нам неоднократно придется встречаться с ним при дальнейшем изложении событий.

[245] Речи Сюлли в Revue rétrospective, t. II, pp. J. Taschereau. Paris, 1833, 436–448; Documents d'histoire, 1910, pp. 268 и 576.

[246] Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 49; Documents d'histoire, 1910, стр. 576; L. Anquez. Histoire des assemblées politiques des réformés de France. Paris, 1859, p. 241.

[247] Они стремились осложнить отношения правительства с Испанией (Zеllеr, ук. соч., стр. 30; С. Malingre. Histoire générale des guerres et mouvemens arrivez… sous le règne de Louis XIII, t. I. Rouen, 1647, p. 154).

[248] Siri, ук. соч., т. III, стр. 294 и след. — Савойя очень боялась оказаться между союзными Францией и Испанией. Политика герцога заключалась в балансировании между этими двумя странами при использовании их вражды.

[249] Zеllеr, ук. соч., стр. 16.

[250] Там же, стр. 15.

[251] Роntсhаrtraiп, ук. соч., стр. 319; Zеllеr, ук. соч., стр. 31–32.

[252] «В провинциях дворяне и капитаны захватили многие города и даже начали в них укрепляться» (Mercure français, t. I, p. 464, и королевский указ от 27 мая 1610 г., стр. 465 и сл., в котором говорится о самовольных наборах солдат дворянами); A. Floquet. Histoire du parlement de Normandie, t. IV. Rouen, 1841, pp. 276, 278–279; La Force, ук. соч., стр. 5; Pontchartrain, ук. соч., стр. 464.

[253] Pontchartrain, ук. соч., стр. 466.

[254] Zеllеr, ук. соч., стр. 3.

[255] «В начале октября (1611) происходили многочисленные собрания в Бретани, Нормандии, Пуату и Сентонже и во многих других местах по поводу спора герцога Ретца и графа Бриссака за право председательствования на бретонских штатах. Эта распря могла иметь большие последствия из-за дружеских и родственных связей, которые были у каждого из этих господ. Немногого недоставало, чтобы втянуть в это дело все дворянство Франции» (Pontchartrain, ук. соч., стр. 461–462). — Ссора Лафорса с Граммоном взбудоражила все дворянство от Бордо до Тулузы. Каждый из грандов собрал вокруг себя целые отряды (La Force, ук. соч., т. II, стр. 60 и сл.).

[256] Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 141.

[257] Pontchartrain, ук. соч., стр. 448; см. также La Force, ук. соч., т. 1, стр. 310 и 319.

[258] Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 141 и 143.

[259] Siri, ук. соч., т. IV, стр. 35.

[260] Докладная записка Вильруа 1612 г. не опубликована; рукопись использована Аното и Нуайяком, но лишь очень бегло.

[261] Nоuaillас, ук. соч., стр. 528.

[262] «Он считал, что потеря Сен-Жана означала бы его (Рогана) собственную гибель» (H. Rohan. Mémoires. Coll. Michaud et Poujoulat, 2 série, t. 5. Paris, — 1837, p. 500; Ranke, ук. соч., стр. 168).

[263] Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 51; Saudаu — Saint-Jean-d'Angély en 1612 (Arch. hist. de la Saintonge, t. IV, 1877, pp. 231–260).

[264] Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 401 и сл. и 411.

[265] Учреждение этих окружных собраний (assemblées de cercle), произведенное на Сомюрской конференции, преследовало чисто политические цели. Оно давало гугенотам возможность при каждом разногласии или конфликте отдельных провинций с правительством выступать на их защиту сплоченным фронтом. Насколько такая мера была на руку гугенотским грандам, показывает первый же случай использования окружных, собраний: авантюра Рогана в Ларошели.

[266] Anquеz, ук. соч., стр. 257.

[267] Был пущен слух, что он имеет поручение, урезывающее привилегии Ларошели (Mercure français, t. II, р. 476 и сл.; Anquez, ук. соч., стр. 257; Duplessis-Mornау, ук. соч., стр. 400). — Слух не имел никакого основания, так как такой шаг был для правительства в ту пору не только невыгоден, но и просто невозможен.

[268] Mercure français, t. II, р. 483.

[269] Ларошельское окружное собрание боялось остаться в опасном одиночестве, если Суассон добьется выполнения своих требований (Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 61).

[270] Anquez, ук. соч., стр. 258, и королевская декларация от 15 декабря (Mercure, français, t. II, р. 485 и сл.).

[271] Anquez, ук. соч., стр. 259; Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 61.

[272] Anquez, ук. соч., стр. 260.

[273] По компромиссному плану, выработанному Дюплесси-Морне (Аnquеz, ук. соч., стр. 261).

[274] Flоquеt, ук. соч., стр. 375 и сл.

[275] D'Еstréеs, ук. соч., стр. 70.

[276] Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 62; Richelieu. Mémoires, рр. la Société de l'histoire de France, t. I. Paris, 1907, p. 217.

[277] M. Marion. Histoire de Berry et du Bourbonnais. Paris, (1933), p. 167; B. Legrain. Decade commençant l'histoire du roy Louis XIII. Paris, 1619, p. 71. — C этого времени берет начало влияние дома Конде в Берри, ярко проявившееся вовремя Фронды.

[278] В феврале 1613 г. Ледигьер получил при помощи Конде и его партии пост губернатора Дофинэ на время малолетства сына графа Суассона (Siri, ук. соч., т. IV, стр. 268–269), объединив в своем лице всю полноту власти в провинции, где издавна был королевским наместником.

[279] Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 65.

[280] D'Estrées, ук. соч., стр. 91–92; Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 70.

[281] Zeller, ук. соч., стр. 116–117. — Мотивировкой такого позднего заявления, после 3 лет правления королевы, послужило то обстоятельство, что совершеннолетие Конде должно было наступить лишь 1 сентября 1613 г., а по закону регентство не могло быть предоставлено лицам несовершеннолетним, т. е. не достигшим 25-летнего возраста.

[282] Он был сыном Лодовико Гонзаго и в 1627 г. действительно наследовал в Мантуе своим бездетным кузенам.

[283] Zeller, ук. соч., т. II, стр. 124, 137; см. также Mercure français, t. III, р. 109; Siri, ук. соч., т. V, стр. 202.

[284] Слова тосканского резидента в Париже (Zeller, ук. соч., стр. 139); Pontchartrain, ук. соч., стр. 326; Zeller, ук. соч., т. II, стр. 126, 132.

[285] Испанцы «не потерпят французских войск в Пьемонте из опасения, как бы Франция не заняла бы там какого-нибудь города, что привело бы к умалению власти их короля в этих местах» (Письмо Невера от 1 мая 1613 г. ГПБ. Авт. 107/1, № 22); Mercure français, t. III, р. 133; Siri, ук. соч., т. V, стр. 203; Nоuaillас. L'affaire de Mantoue en 1613 (Revue historique, t. 105, 1910, p. 77).

[286] Pontchartrain, ук. соч., стр. 326.

[287] Siri, ук. соч., т. V, стр. 255–256.

[288] Zeller, ук. соч., стр. 152, 157; Pontchartrain, ук. соч., стр. 327.

[289] Pontchartrain, ук. соч., стр. 327; Richelieu, ук. соч., т. I, стр. 250.

[290] Е. Pouy. Concini maréchal d'Anore, son gouvernement en Picardie, 1611–1617. Amiens, 1885, p. 16.

[291] D'Estrées, ук. соч., стр. 92; Pontchartrain, ук. соч., стр. 327, и у других мемуаристов.