Демон абсолюта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он ненавидел немцев и русских, потому что они могли оказаться хозяевами в арабских странах. Его симпатия к французам преобразилась в яростную враждебность, с которой он встретил их в Сирии. Хотя большинство из его друзей были миссионерами, он стал врагом миссий, когда узнал их влияние на Востоке. Этот арабский мир, который он упорно стремился освободить, по соглашению[335], о котором он узнал, был наполовину отдан французам, а другая половина, Ирак, получала ту власть, которую он ненавидел больше всего[336]: разве он казнил Ахмеда ради того, чтобы поддержать власть Министерства по делам Индии?

К тому же он был вовлечен в судьбу Аравии чувством менее чистым, чем преданность, менее драматичным, чем дикое явление абсурда, но более интимным и, быть может, более глубоким, чем и то, и другое.

В девять лет[337] он придумал игру: прежде чем его четыре брата засыпали, он возобновлял рассказ, прерванный накануне, который продолжался на следующий день: в крепости с навесными бойницами, сестре памятников волшебной страны в форме пирамид из конфет, игрушечные животные, принадлежавшие детям: Физзи-Фузз, плюшевый медведь, лис, барсук, все игрушки и кот, живший в доме, царствовали над маленьким народом мышей-сонь, лошадей и других маленьких пушистых животных, защищая крепость против бесчисленных врагов, сильных и тем более плодовитых на хитрости, что они не имели формы: Противников. Пушистый народ одерживал победу, но, вечер за вечером, Противники возвращались, и схватка возобновлялась, то в причудливой прозе, то в импровизированных стихах.

Его юность была бродяжничеством от замка к замку через Англию, Францию, наконец — Сирию.[338] Он посвятил им свою дипломную работу. Жалкий форт на индийской границе, где он был заперт в тридцать пять лет[339], вернулся трагическим эхом его детской эпопеи. И оттуда же явилась последняя крепость, куда привела его судьба: казарма, в пути к которой настигла его смерть.

Нет сомнений, что он чувствовал себя, почти всю свою жизнь, в осаде. Всегда он окапывался в какой-нибудь крепости с некоторыми избранными друзьями, которых он принимал в нее, прежде чем поднять подвесной мост. В колледже он жил почти один и прогуливался по двору, лишь когда он становился пустым; изучение английских замков-фортов вызволило его из Оксфорда; других замков-крепостей — из Англии, а его диплом — из Европы. Своим ученым бродяжничеством он добивался того, что ставил превыше всего: одиночества и общения с незнакомцами. Археолог в Каркемише[340], он, не считая Хогарта и редких посетителей[341], из европейцев виделся лишь с Вулли. Интеллидженс Сервис была также франкмасонством и убежищем, молчаливой крепостью среди бесконечной абсурдности униформ; и он мечтал еще осуществить прежний план — издавать стихи в ручной типографии, вместе со своим другом Ричардсом, где-нибудь далеко в сельской местности[342]… Чтобы разрушить «реальность», искусство вымысла предлагает человеку лишь три средства: бежать от своего настоящего, своей страны, своего общественного класса. Лоуренса всегда влекло к себе прошлое; с юных лет его жизнь проходила вне Англии, и он лишь вынужденно жил среди того класса, к которому принадлежал. Неодолимое заточение, которое он носил с собой, было проникнуто тем чувством, которое — хотя иногда оно расцветает, а иногда проявляется вызывающим образом — неотделимо от каждой жизни, которая прикасается к авантюре. Это страстное отторжение социального удела. Я назвал бы его страстью к свободе, если бы не видел в нем прежде всего негативной ярости, которая знает то, что хочет разрушить, куда лучше, чем то, чего хочет достичь. Социальный удел — все, что может вынуждать человека воспринимать себя так, как воспринимают его другие. Отказ от него начинается с отказа от постоянного ремесла, от общественного класса, от семьи, с жажды кочевничества; два его крайних выражения — отказ от гражданского состояния, в ментальном плане, и страх перед зеркалом, в физическом плане. Это одновременно отказ быть только тем, что ты есть, и отказ быть судимым — связанный с равнодушием ко всякому другому образу, без которого эта страсть была бы только честолюбием. Отказ не от своего социального удела, но от всякого социального удела: «Я не один из вас, вы не можете меня знать, не судите меня — не трогайте меня».[343]

Преодолеть постоянное и подспудное чувство пленности могут только искусство (всегда в своем роде вымысел) и авантюра. Я понимаю под авантюрой деятельность, связь которой с ее целью не является строгой — деятельность, цель которой частично неизвестна. Это может быть деятельность завоевателя, исследователя, предпринимателя, игрока (который, если и выигрывает, то не знает, как надо выигрывать), когда человек сознательно видит в случайности союзника, а не противника. Освобождение Аравии несло свою силу в глазах Лоуренса в той неизвестности, что оно несло в себе, и которую он заставил возникнуть. Оно было открытым миром, который позволял ему отбить атаку тех, кто осаждал старый замок его детства. Годы спустя он, сам того не осознавая, только и делал, что пытался включить в свою жизнь этот азарт первого дня творения.

Если Аравия не была бы освобождена, дверь тюрьмы снова захлопнулась бы; установление колонии — жалкая игра для того, кто чувствует себя акушером целого мира. И падение было бы тяжелым, как никогда, не потому, что, начиная со своего приезда, он обманывал, а потому, что он обманывался. Лондон не обсуждал свои планы с агентами Интеллидженс Сервис; обман был не в этом, но в том, что ничто так хорошо не служило обману в истинной игре, чем иллюзия, наконец им достигнутая, его собственной свободы. Известен рассказ о пытке надеждой, когда инквизитор, увеличивая приметы, позволяющие узнику надеяться на возможность избавления, давал ему преодолеть все преграды — и ждал со стражей в том месте, где тот чувствовал себя наконец свободным, чтобы снова бросить его в темницу[344]. Лоуренс поверил, что он действует по воле судьбы; но он действовал — до нового приказа — по воле Министерства иностранных дел.

Необходимо было, чтобы он дал арабам все шансы, которыми они располагали, чтобы заставить аннулировать соглашение[345] (оно ведь аннулировало корреспонденцию Мак-Магона и Хуссейна!); но прежде всего было необходимо ответить на его разоблачение действием — как ни рискованно было оказаться неспособным на какое-либо действие — необходимо было, чтобы он стал единственным хозяином своей судьбы. Если он бросил на весы свою жизнь, то судьба Аравии, даже английская победа на палестинском фронте, возможно, зависели от частной судьбы лейтенанта Лоуренса. Он играл сам, лично, в ту головокружительную игру, которую знают некоторые великие игроки — не только за столом или рулеткой — где проигрывают всё и нечего выигрывать. Желание выиграть скорее маскирует подлинного игрока, чем проявляет: он хочет играть лишь затем, чтобы прежде всего иметь возможность проигрывать. Игра — это конфликт между ним и рулеткой — цена физического осознания судьбы, связанная с упоением противостояния ей. Желание истинного игрока — играть всегда, а не выиграть, чтобы выйти из-за стола и жить в сельской местности; последнее желание характерно как раз для не-игрока. Лоуренс был вынужден к игре по самым высоким ставкам, где на кону была жизнь, потому что это единственное средство, которое заставляет человека ощущать противостояние со своей судьбой на равных.

Сейчас мало что значили соглашения и дипломаты. Тот, кто идет туда, где его могут убить, перестает быть «действующим» — быть обманутым. Делая значительно больше, чем Англия и арабы были вправе ждать от него, он играл, не предавая их, и смертельный риск, выбранный им самим, давал ему глубокую свободу[346]. «Если Бог есть, и если я убью себя, чтобы доказать мою свободу, — говорил Кириллов, — я стану царем».[347]

Патология не имеет отношения ни к великому поступку, ни к великому делу, потому что, если невроз — когда это невроз — приносит плоды, его нельзя свести к обычным неврозам. Лоуренс разрешал свою драму в своем деле, которое несло следы этой драмы, потому что побуждало его каждый день рисковать своей жизнью; но оно становилось рациональным, потому что этот риск был необходимым, он приносил ему максимальную выгоду. Как офицер принимает решение спасти свою роту благодаря самоубийственному шагу, на который решается один из его солдат, Лоуренс трезвый поставил на службу своей страсти Лоуренса очарованного. Приняв свое решение, он собирался делать все, чтобы спасти ту жизнь, которой мог пожертвовать. Если бы ему удалось это предприятие, для Фейсала стало бы возможным, опираясь на Акабу и английскую армию, при поддержке скоординированных сил сирийских комитетов, взять и сохранить Дамаск. Возможно, соглашение превращало болезнь свободы, которой был одержим Лоуренс, в средство нового рабства; но, может быть, оно превращало тот почти самоубийственный поступок, на который он решился, в средство арабской свободы[348].

Он отбыл 4 июня, сопровождаемый шейхом Дами[349] и одним из его охраны. Без грима, без маскировки, лишь в простой арабской одежде. Он планировал, обманув всякую турецкую слежку тем, что сделает огромный крюк, посетить сначала начальников тайных обществ и шейхов на северных границах Сирии, до турецкой границы в Азии, затем подготовить к восстанию земли друзов, и наконец — племена и оседлые деревни между Палестиной, Мааном и Акабой; последние оказались бы уверены в том, что с тыла им помогут, как и в помощи английской армии, если бы та перешла в наступление[350].

Пройдя четыре дня по пустыне, он добрался до Пальмиры[351]. Ему следовало сначала положить конец кровной мести, которая существовала между бишр и ховейтат, затем, объединив два племени, подготовить каркас восстания; и, познакомившись с вождями, обеспечить отправку денег, динамита и тайных курьеров. Это восстание не было необходимо в ближайшие месяцы. В ожидании его надо было набрать несколько подрывников, которых он мог бы скоро призвать.

Из двух вождей, с которыми он хотел встретиться, один уехал на Евфрат, другой собирался прибыть в укрепленную резиденцию в Дамаске.

По крайней мере, он добрался до других заговорщиков. Они приняли посредничество Дами, который представлял Фейсала перед ними в случае разногласий между племенами, и они объединили людей, предназначенных, чтобы взорвать мосты Оронта. Лоуренс направил динамит и инструктора. Таким образом, передвижение турецких войск, когда пришел бы день, могло быть парализовано от Турции до Хомса.

Для того, чтобы парализовать его от Хомса до Дамаска, лучшей базой был сам Дамаск. Лоуренс, завербовав в Пальмире тридцать пять кавалеристов на верблюдах, добрался до Баальбека[352]. В старом оазисе, где храм Солнца вздымал к пустынным небесам руины самой высокой колоннады в мире, среди майских сирийских садиков, заполненных мелкими провинциальными розами, он присоединился к вождям метовила, затем повел их, чтобы проследить за взрывом моста в Баальбеке. «Грохот взрывов динамита — подчас самая эффективная пропаганда».[353] Было 10 число. Три дня спустя он добрался до Эль-Габбана, в пяти километрах от Дамаска.

Там он встретился с Али Риза-пашой, губернатором Дамаска — и президентом «Фетах». Али подтвердил Лоуренсу то, во что он верил, предполагал, предчувствовал, то, что утверждал его опыт и что составляло его надежду: не только то, что «Фетах» был все еще в силе (он сам был тому доказательством, ведь турки были в таком неведении о его роли, что сделали его губернатором Дамаска), не только то, что вся Сирия готова была подняться, если смогла бы надеяться на то, что ее восстание вскоре поддержит армия из Египта, но и то, что турецкие оккупационные силы были смехотворными. Армия — все еще превосходная — была на палестинском фронте; но тот, кто начал бы сражаться в тылу, встретил бы там лишь призрачные силы. Дамаск охраняли пятьсот турецких жандармов[354]. Напротив, нельзя было ожидать никакой помощи от арабских полков османской армии: все были направлены на северные фронты; даже батальоны арабских рабочих в Дамаске были разоружены. Али думал, как и Лоуренс, что арабский рейд, поддержанный пулеметами, может захватить Дамаск, но сохранит его лишь на несколько дней; и что следует продвигаться шаг за шагом.

Продолжая двигаться на юг, Лоуренс встретился с шейхом племени леджас, потом с шейхами друзов. Он полагался только на «Фетах», союзников и самого себя: к северу от Мертвого моря с шерифами не считались. Леджас были готовы к бою. Друзы выставили условия; Лоуренс счел их приемлемыми и передал их. Наконец, в Азраке, он встретился с Нури Шааланом.

После Ауды Лоуренсу оставалось только вести переговоры. Нури был благоразумнее, чем другие вожди: с ним считались в племенах, его территории достигали тыла турецкого фронта. Лоуренс констатировал, насколько полезен был его обширный крюк — и в то же время, насколько неизбежной была его стратегия «в глубине»: каждый из вождей, равнодушный к своему соседу на юге, которого египетская армия встречала бы вначале, был насторожен по отношению к своему соседу на севере, и первые вопросы Нури относились к друзам. Он не заявил бы о себе раньше них. Неважно: Лоуренс решил добиться принятия условий, которые они выставили[355]. Нури предполагал оставаться нейтральным и пожимать обе руки; но, когда его убедили, что он этого не сможет, он, в остальном противник турок, собрал продовольствие и терпеливо готовился к своему вооруженному восстанию — не без опасения, что его опередят[356]. Туркам уже не было неизвестно о присутствии Насира и Ауды в Сирхане. Лоуренс просил Нури, чтобы он информировал их об этом сам; и предположил бы, что арабы собираются пойти на Дамаск. Войска, направленные на дамасский фронт, вероятно, взяли бы с сектора Ауды, еще более спокойного, чем палестинский… Положение Нури рядом с турками было под угрозой, как и экспедиционный отряд, перед тем, как они смогли бы действовать[357]: 18-го[358] Лоуренс был на обратном пути в Небк, где отряд, сформированный Насиром и Аудой, ждал, готовый выступить.

Как он и предвидел, Нури показал ему соглашение Сайкса-Пико. И Лоуренс ответил: «Последние по времени обещания Англии аннулируют это соглашение».[359]

Глава XIII.

Теперь он контролировал, организовал или подготовил, от севера до юга: группу племен, способных действовать в тылу Хомса и Хамы; одно в тылу Сидона, Тира и Сен-Жан-д’Акра; два в долине Иордана; одно рядом с Дамасской железной дорогой в Бейруте и одно рядом с Хайфинской железной дорогой в Иерусалиме; четыре между Дераа и Амманом, вдоль Джебель-Друз. Достаточно было восстать Нури Шаалану, чтобы соединить последние с английскими силами, если бы экспедиция Лоуренса открыла им порт Акаба. 19 июня Насер, Ауда, Лоуренс и аджейли, пятьсот человек, тщательно отобранных, вышли в пустыню, чтобы пересечь горловину Аба-эль-Лиссан, занятую турецкой армией.

Поездка к могиле сына Ауды. Разрушенные колодцы в Баире. Распространение обманных сведений о походе на Пальмиру. Колодцы Эль-Джефера. Попытка атаки на Аба-эль-Лиссан и потеря станции. Остановка на перевале. Атака Ауды и взятие перевала (включая эпизод с застреленным верблюдом и стихами). Допрос пленных о состоянии Маана. Взятие турецких постов и вступление в Акабу. Город, разрушенный бомбардировками. Нехватка продовольствия и невозможность телеграфировать о победе. Переход до Суэцкого канала. (см. «Семь столпов мудрости», главы XLV–LV).

Лагерь был еще более необычным, чем поля арбузов, затерянные в пустыне: обширный, какими часто кажутся военные квартиры среди великой полуденной жары, но без единого часового, без единой собаки, предоставленный лишь мухам… Порядок, в котором он находился, не позволял предположить бегство. В пустых кабинетах, которые Лоуренс проходил один за другим, пустые столы отражали, несмотря на черные решетки, защищавшие комнаты от насекомых, яростное солнце с улицы; в других кабинетах были нетронутые груды карандашей, бумаг, резинок, как будто их владелец должен был вернуться через секунду-другую; но весь лагерь был пуст. Кабинет высшего офицера был открыт, и на стене там висел телефон.

Лоуренс вызвал генеральный штаб в Суэце, объявил, что он пересек пустыню, чтобы сообщить важные новости, и хочет переправиться через канал.

— Сожалеем. Не наше дело: обратитесь в Управление внутреннего водного транспорта.

Так он и сделал.

— Сожалеем, — ответил Внутренний водный транспорт, — нет свободного корабля. Мы вышлем его завтра, чтобы доставить вас в карантин.

— Что? Какой карантин?

— Вы же не думаете, что можете покинуть зачумленный лагерь, не пройдя карантин?

Столы, где ни бумаги, ни карандаши не были тронуты, принадлежали мертвым[360].

[335] То есть соглашению Сайкса-Пико.

[336] А именно, правительству Индии и ее колониальной администрации.

[337] Мы переносимся в 1896 год. Описанную сцену излагает старший брат Томаса Эдварда, Роберт, в T. E. Lawrence by his Friends, стр.31. (Примечание М. Ларе). Текст оригинала несколько отличается: «Когда мы были маленькими и спали в одной большой спальне, он обычно рассказывал историю, которая длилась вечер за вечером без конца. Это была история приключений и успешной обороны башни против многочисленных врагов, и главными героями были Физзи-Фузз, Помпи и Пит — игрушечные зверушки, которые были у моих братьев. Он сочинял длинные рифмованные рассказы об их подвигах и достижениях, а ему еще не было девяти!» (Примечание переводчика).

[338] В Англию — в 1903 году, во Францию — в 1906,1907,1908 и 1910, а в Сирию — в 1909.

[339] Пребывание в «жалком форте на индийской границе» (Кирманшах в Вазиристане) длилось с 14 июня 1928 года по 8 января 1929 года. Лоуренсу тогда было сорок лет.

[340] Пребывание в Каркемише имело место с 1911 по 1914 год.

[341] Мальро несколько преувеличивает интенсивность этого чувства одиночества (см. The Letters of T. E. Lawrence, стр.67). Но нельзя отрицать, что Лоуренс искал одиночества, и что он жаловался на поток визитеров, который постоянно его осаждал.

[342] Этот план основать ручную типографию в удаленной сельской местности — тема, которая часто возникает в переписке Лоуренса. Многие его письма к Вивиану Ричардсу упоминают о нем: 18 сентября 1912 года этот план упоминается (см. The Letters of T. E. Lawrence, стр.108), 10 декабря 1913 года этот план отложен на дату столь далекую, что, может быть, его следует считать заброшенным (стр.122), в конце марта 1916 года — возобновлен, и Лоуренс даже упоминает писателей, которых они собираются «облачить» (там же, стр. 161); 1 сентября 1919 года Лоуренс приобрел участок Поул-Хилл, где должна была размещаться типография; 21 февраля 1920 года — план еще был в силе. Строительство должно было начаться в 1921 году; в августе 1920 года план еще оставался в силе. После этой даты больше не стоит вопрос о типографии в переписке Лоуренса. См. также то, что говорит Вивиан Ричардс (Portrait of T. E. Lawrence, стр. 31, 44,48–49, 179 и 183).

[343] Мальро выражает мысли Лоуренса в форме прямой речи, но это не цитата.

[344] «Пытку надеждой» идеально иллюстрирует «Колодец и маятник» Эдгара Алана По. Что до практики, описанной Мальро, она, очевидно, не была систематической. Она, конечно, могла применяться по личной инициативе, но не фигурирует ни в одной кодификации пыток («Практики инквизиции»).

[345] Соглашение Сайкса-Пико.

[346] См. «Семь столпов мудрости», глава XLVIII.

[347] См. «Бесы» Достоевского. Мальро была близка эта идея. Ее можно найти в «Зеркале лимба» и «Антимемуарах», в «Демоне абсолюта» Кириллов появляется три раза, не считая упоминания в других вариантах текста. Мальро также придает важное значение Кириллову и идее самоубийства. См. Jean Montalberti, La Vision dostoievskinne dans la religion de la mort de Malraux, Les Cahiers de la nuit surveillee, volume Dostoievski, № 2, Editions Verdier, 1983. (Примечание М. Ларе). Цитата не совсем точная: в части первой, главе третьей «Бесов», VIII, Кириллов говорит: «Кто убьет себя только для того, чтобы страх убить, тот тотчас бог станет», а в части третьей, главе шестой, II: «Сознать, что нет бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал — есть нелепость, иначе непременно убьешь себя сам. Если сознаешь — ты царь и уже не убьешь себя сам, а будешь жить в самой главной славе. Но один, тот, кто первый, должен убить себя сам непременно, иначе кто же начнет и докажет?» (Примечание переводчика).

[348] Здесь заканчивается ретроспектива, которая уводит нас далеко назад (март 1917,1910,1909,1908,1907,1906,1905, до 1896 года). Последующие страницы могли бы следовать сразу после окончания главы XI.

[349] Некоторая неточность: Лоуренс только говорит, что выступил в путь с двумя людьми 4 июня 1917 года. Лишь 8 июня он встречает в Айн эль-Барида шейха Дами племени анейзе клана кавакиба, которого принимает на службу вместе с тридцатью пятью людьми.

[350] Вариант автора: Легенда гласит, что он пробыл больше часа в Дамаске под афишей, которая воспроизводила его фотографию с указанием цены за его голову. Это неправда, но это символично: здесь начинается то, что называют первой попыткой Лоуренса к самоубийству. / Хотя это был более сложный поступок. И более туманный. Первый из его загадочных поступков, — который, тем не менее, кажется не полностью чуждым нам, который продолжается для нас с той таинственностью и сложностью поэтических образов, что распространяется на некоторые фрагменты этой жизни, которой придают ее тревожный рельеф обширные теневые полосы. / Тайну, которая окружает исполнение его отчаянной вылазки (его рассказ прерывается на его отъезде и начинается вновь только с его приезда) он предоставляет читателям разгадывать, по многим причинам, мало согласованным между собой. / Из осторожности он не делал никаких заметок. Когда «Семь столпов» редактировались, он следовал, страница за страницей, своему военному дневнику, и это несомненно. Но дневник служил лишь затем, чтобы уточнять его воспоминания. Он позже много раз проникал в города, оккупированные турками, — замаскированный под женщину, переодетый арабом, и даже в форме хаки. Он не делал там заметок; рассказ об одном из таких проникновений — который он включил в книгу — тем не менее, один из самых подробных из всего, что он записал. Перебои памяти не объясняли ничего; ведь он помнил достаточно хорошо элементы этого погружения, чтобы рассказывать о нем анекдоты. Наконец, секретный рапорт, который он направил генералу Клейтону, подробно излагает его действия с его выхода из Эль-Уэджа, исключая лишь экспедицию в Дамаск; и он вполне мог бы отыскать его во время редактирования «Семи столпов». Для него это был частный поступок, а «Семь столпов» были прежде всего рассказом об арабском восстании. Частным поступком было его решение, а не само путешествие. Однако он показывает причины, внесшие вклад в это решение; скрыты лишь обстоятельства путешествия. К тому же в «Семи столпах» есть рассказ, который я еще приведу, о его аресте в сходных обстоятельствах, которому последовала попытка изнасилования и что-то вроде пыток. Трудно предположить, что в пути из Пальмиры в Дамаск с ним могло произойти что-то еще более личное. / Он молчит ради игры — это неожиданное утверждение явно точнее, хотя бы по форме: какой бы ни была причина его молчания, он счел нужным умолчать. Перед редактированием «Семи столпов» легенда охватывает его путь на Дамаск. Однако Лоуренс, который ни в коем случае не блефовал, который преуменьшал свою роль на всем протяжении своей книги, которого, в конце концов, его легендарное имя «Лоуренс Аравийский» стало уже тогда выводить из себя, часто был зачарован вымышленной жизнью, которую он обретал периодически лишь во множественных рассказах, у которых не было автора и которые давали ему впечатление, что его видят одновременно разными способами. Ему не нравилось его лицо, он терпеть не мог смотреться в зеркала; но он позволял рисовать себя, ваять, писать портреты с уникальным терпением для человека с его характером. Он интересовался интерпретацией своего лица, как всякий, кто одновременно является самим собой и чужд самому себе: за двадцать лет до своей смерти он и трех лет не проносил гражданскую одежду; и 23 года он носил одежду, которая, если не была напрямую переодеванием, то очень его напоминала — военная форма, арабские костюмы; даже тогда, когда ему не требовалось их носить. Если его бюсты были так интересны ему, и, возможно, сама его личность тоже, это потому, что одновременно это был его образ и его маска. Так же, как он прятался от своего гражданского состояния, когда жил под псевдонимом, он прятался от неизбежного прошлого, от прожитой судьбы, когда позволял заменять себя областью вымысла. Он никогда не публиковал никаких упоминаний о тайном путешествии в Мекку, и оправдывал его в письме Уэйвеллу (не без некоторой иронии) своим желанием самому выбрать себе золотой кинжал — оправдание, которое подлежало оправданию в свою очередь…/ Я вижу в его молчании и другую причину, менее тонкую: когда публиковались «Семь столпов», мир в Сирии стоял под сильной угрозой, и Лоуренс ждал, что возобновится борьба между Фейсалом и французами. Однако что вышло бы из рассказа о его приключении? Оно было последовательностью его тайных встреч с вождями арабских националистов. Те в совокупности были и оставались связанными с Фейсалом против Франции, как когда-то были против Турции; и Лоуренс не собирался оказывать подобные услуги французской разведке. Наконец, хотя он ни в коем случае не отрицал роль Интеллидженс Сервис в арабской кампании, он всегда ослаблял ее, вуалировал: факты были точными, но перспектива всегда устанавливалась в пользу самого арабского движения. Все, что было бы отдано Интеллидженс Сервис, было бы отнято у Фейсала, ослабляя тем самым его права, и «Восстание в пустыне» — это, среди всего прочего, оправдание эмира. / Тайна, которой Лоуренс решил или согласился окружить свою экспедицию, остается еще более загадочной, чем решение ее предпринять. Решение, принадлежащее легенде; потому, что он любил не то, что порождало тысячу возможных интерпретаций одного и того же поступка, то, что приносит тайну в саму жизнь; но, напротив, то, что ведет загадочный поступок — прежде всего, может быть, для того, кто его совершает — к увлекательному, но рациональному поступку, который больше всего был близок нему. Легенда сделала эту поездку искуплением. / Искуплением чего? Лоуренс не был архангелом, которого Бог направил, чтобы правое дело арабов восторжествовало: он был офицером Интеллидженс Сервис, который игнорировал часть подоплеки восстания, слишком хорошо ее зная. То, что он был человеком редкого достоинства, строгого бескорыстия, было бесспорно. И все же, допрашивая подозреваемых и пленников, которые выполняли часть своих функций в Каире, изучая отчеты доносчиков, которыми он вынужден был заниматься в Афинах — какими бы техническими они ни были — если он не вынужден был полностью к отсутствию моральных затруднений, то, по крайней мере, был вынужден [пробел]. Когда Несибу и Зеки не удалось заставить его принять их план похода на Дамаск, Лоуренс не поколебался [неокончено].

[351] В своем рапорте генералу Клейтону Лоуренс только говорит, что 8 июня он был в Айн эль-Барида, рядом с Тадмором. Пальмира не появляется и на карте, приложенной к рапорту (см. The Letters of T. E. Lawrence, стр. 183, 185). Тадмор — древнее (и собственно арабское. — Прим. переводчика) название Пальмиры, которое Мальро здесь заменяет.

[352] 10 июня 1917 года (см. The Letters of T. E. Lawrence, стр.193–194.

[353] The Letters of T. E. Lawrence, стр.184.

[354] См. там же.

[355] Добрая воля Лоуренса не была вознаграждена, и он довольно сурово говорит о друзах в «Тайных донесениях»: «Роль, сыгранная друзами, была бесчестна. Мы ни в коей мере не рассчитывали на их союз с делом шерифа и с авиацией, следовательно, исключили их из расчетов оплаты. После победы британцев в Палестине они начали понимать, что, возможно, приняли не ту сторону: и когда мы пришли во второй раз в Дераа, они все собрались вокруг Султана эль-Атраша и Хуссейна абу-Наифа, наших двух испытанных друзей в Джебель-Друз, чтобы требовать военных действий. Султан поверил им и вышел на Газале примерно с пятнадцатью сотнями людей, все верховые. Они шли позади нашей кавалерии, никогда не участвуя в боях, и ждали, когда будет взят Дамаск. Они разъезжали перед шерифом и настраивались грабить жителей. Когда арабы задержали их и изгнали из города до Джарамана, они отправились меня искать и сказали мне, что на самом деле всегда были за англичан. При том, что они единственные во всей Сирии добровольно пришли служить против Египта в 1914 году, это было нелегко оценить по заслугам, и я не дал им удовлетворения. Это были жадные горцы; демонстрация силы разбила их очень быстро». (Донесение XXXVIII. Гибель 4-й армии, стр.171; Arab Bulletin. № 106, 22 октября 1918 года, воспроизведено в The Letters of T. E. Lawrence, стр.257).

[356] См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.184.

[357] Здесь заканчиваются заимствования из рапорта Лоуренса генералу Клейтону от 10 июля 1917 г. (см. The Letters of T. E. Lawrence, стр.225–231).

[358] В этой дате нельзя быть уверенным. На самом деле в рапорте к Клейтону Лоуренс пишет: «мы вернулись в Небк 18 июня» (The Letters of T. E. Lawrence, стр.226), тогда как в «Семи столпах мудрости» он замечает: «Когда я вернулся, было 16 июня» (см. главу XLVIII). «Таблица передвижений», приложенная в конце книги, не позволяет это уточнить. Решив сохранить в тайне эту экспедицию, Лоуренс замечает по поводу июня «3 — Небк, и т. д.» и переходит прямо к 19 июня 1917 года.

[359] См. «Семь столпов мудрости», глава XLVIII. Мальро снова выражает прямой речью то, что Лоуренс пересказывает в личных размышлениях.

[360] Пересказ Мальро «Семи столпов мудрости», глава LV.