Демон абсолюта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вступление

В противовес союзу реальности и течения времени к старости, которые жизнь с каждым днем все тягостнее навязывает каждому человеку, всякая эпоха ищет свой миф о Геракле, легендарной фигуре, которая властвует над уделом человеческим (и которая при этом всей своей эмоциональной мощью обязана лишь тому, что, в конечном счете, побеждается им). Судьба Наполеона своим влиянием, которым пользовалась больше столетия в глазах публики, по меньшей мере, так же обязана воплотившейся в нем прометеевской стихии, как и военным успехам Бонапарта: ведь успехи Веллингтона также были крупными. После смерти Императора не было ни персонажа, ни легенды, которые снова соединили бы подвиги Геракла и костер в глубине сумерек.

Но, за отсутствием Геракла Фарнезе[1], наша эпоха имеет в распоряжении более мелких людей, подобных танагрским статуэткам[2].

Если Наполеон так скоро стал легендой, то потому, что он позволил мифу воплотиться, и потому, что воображение современников требовало воплощения. Достаточно курьезным был бунт чистого воображения — оно создало серию персонажей, которые в целом были, подобно кокеткам, маркизам или слугам старинной комедии, условными персонажами; но сами по себе они поддавались индивидуализации. Это были Сыщик, Преступник, романтический Бандит; это был, в меньшей степени, Шпион, и особенно Шпионка; это была Проститутка. Кинематограф жил этими несколькими абстракциями, в воплощениях более многочисленных, чем индийские боги, и эта жизнь была бы более поучительной, если бы цензура не искажала игру воображения.

Создание Сыщика наиболее показательно. За ним не стоит такая же четкая фигура, как фигура Далилы[3] — за шпионкой. Он обладает очарованием тайны и, в определенной мере, героизмом в прямом смысле этого слова, потому что ставит свою жизнь на службу справедливости. Если он служит одной лишь полиции, его очарование падает: Шерлок Холмс — не полицейский. Он разгадчик тайн, маг; тайны эти тем более смутны оттого, что обычно запятнаны кровью. Тайне он противопоставляет свою технику разгадывания. Люди удивляются, что ни один полицейский роман, каким бы легким для усвоения он ни был, не имел крупного успеха — такого, который показывал бы, что воображение современников действительно затронуто — по сравнению с мифическим Сыщиком и мифическим романтическим Бандитом: но один из них — человек, свободный от наших интеллектуальных условий, а другой — свободный от условий социальных, и каждый черпает силу лишь в реализации этого освобождения: противник Сыщика — не убийца, а тайна; противник романтического Бандита — не Сыщик, а социальный мир, повседневный мир. Если они противопоставлены друг другу, то они не более чем два игрока в шахматы и теряют тот характер, который тянет их к мифическому действу[4].

Обычно предполагается, что Сыщик порожден успехом неких сыщиков, которых литература наделила романтическим очарованием. Но изучение показывает — ничего подобного: никогда не существовало детектива, похожего на Дюпена[5] или на Шерлока Холмса; никогда ни одна полиция мира не применяла методы героев романа; никогда ни один преступник не был пойман ни одним полицейским благодаря этим методам.

Не то чтобы эти методы обязательно были неэффективными: опыт показывает обратное. Но, в той мере, в какой существуют методы полиции, они всегда радикально отличаются от них.

Организация крупных полиций в наши дни далеко не секрет, а объект преподавания. Более того, успех полицейских романов позволил издавать мемуары шефов различных служб национальной безопасности и почти всех служб контрразведки. Полицейские методы не аналитичны, разве что в самой малой мере. Часть из них строго научна: например, антропометрия[6], принятая [пробел] лет назад всеми крупными полициями мира. Другие методы, и на них действительно основана вся полиция, носят статистический характер.

Полиция строится не на расследовании, а на доносах. Она ценится исключительно по организации своей сети осведомителей. Если ее техника совершенствовалась, то ее концепция мира не менялась с XV века. Так, полиция признает, что существуют «опасные классы», как известно сейчас о существовании «преступных каст» в Индии. Эти классы смешиваются с другими — грабители не могут грабить среди себе подобных — но формируют нечто вроде масонства, со своими предпочитаемыми связями и иногда — со своим языком. Есть в этом и более сильная мысль — о том, что положение вне закона становится родиной, как становятся почти все запретные страсти.

Если незаконность сама создает свою среду, то достаточно ее разведать, «разложить изнутри» — разумеется, не затем, чтобы предотвратить всякие преступления (когда же полиция предотвращала преступления?), но чтобы, в конечном счете, найти тех, кто их совершил. Также исчезает крупнейшее препятствие, которое может встретиться полиции: невозможность следить за каждым. И служба безопасности, действительно, неэффективна, если не встречается со «средой»: политическая полиция эффективна лишь потому, что существует среда революционеров; когда революционный дух распространяется по всей стране, доходит до прежде равнодушных людей, полиция теряется, как дитя в лесу. (Кроме того, чтобы она растерялась, бывает достаточно, если один из главных осведомителей — на самом деле революционер, как видно по делу Азефа[7]).

Это понятие «среды» расширилось: сегодня считается подозрительным на принадлежность, активную или пассивную, к опасным классам каждый, кто живет вне общепринятых рамок. Полиция вместе с Паскалем верит в решительную добродетель устойчивого домохозяйства. Она держит под контролем гостиницы с той строгостью, какой никогда не проявляется в отношении частных жилищ; и именно в гостиницах было захвачено немало крупных преступников. (Информация от содержателя гостиницы и его, весьма оперативный, контроль преображается на страницах газет в проницательность какого-нибудь полицейского). Также, если преступник живет одновременно буржуазной и уединенной жизнью, он может убивать неоднократно и безнаказанно: если бы почтенный и молчаливый Ландрю[8] убил лишь одиннадцать женщин, он мог бы оставаться почтенным. Мы узнаем не без удивления, что с XVIII века доля безнаказанных преступлений (исключая времена Революции) во Франции мало изменилась. Несомненно, это просто та часть преступников, что оказываются, зная о том или нет, вне области, которую исследует полиция…

Применение строгого анализа, чтобы обнаружить вора или убийцу, было с самого начала изобретением писателей, привыкших считать этот способ разъяснения привилегированным. Чтобы он приобрел полную ценность, они вынуждены были представить сыщика чуждым преступной среде и условиям преступления: тем блистательнее будет раскрыт убийца, если вначале сыщик ничего не знает о нем. Сыщик Эдгара По — нечто вроде разгадчика криптограмм; не случайно По объединил одинаковым любопытством зашифрованное послание Золотого жука и тайну Мари Роже[9]. Но для Бальзака, которого герцогиня д’Абрантес[10] ознакомила со столькими полицейскими досье, для Бальзака, годами связанного с Видоком[11], шефом Сюрте[12], преступники и полицейские с самого начала знакомы друг с другом, и Вотрен[13] в итоге становится, как и Видок, шефом Сюрте. Фьеве[14] писал Наполеону: «Большие дороги стали безопасными, потому что никто, занятый в полиции, не получает доходов с грабежей на больших дорогах, в то время как грабежи растут в Париже по противоположным причинам… Жуликов терпят, потому что они выдают воров, а воров — потому что они выдают убийц… С тех пор, как начались наши гражданские смуты, где можно найти столько убийц, поджигателей, людей, совершающих ежедневно множество преступлений, как не в рядах полиции?»

Мифологическое отображение средств, применяемых полицией, ни в коей мере не идеализирует их: оно коренным образом отличается от них. Преступников ловят не благодаря сыщикам, а благодаря осведомителям, и Сыщик не является идеализированным осведомителем. Между Сыщиком и настоящим полицейским то же соотношение, что между Порфирием, следователем из «Преступления и наказания», и реальным следователем; то есть никакого. Персонаж, который больше всего занимает воображение современников, НИЧЕМ не обязан реальности.

Но древнее желание освободиться от удела человеческого, породившее Геракла, нашло в тайне, окружающей полицию, в туманной области, где она действует, в очаровании, которое таит в себе как преступление, так и наказание, последнее популярное воплощение. Ибо всякий миф этого рода — воплощение.

Авантюрист — еще один миф. Более тонкий, потому что Шерлока Холмса никогда не существовало, зато существовали великие авантюристы.

Миф об авантюристе связан с человеком из сфер, имеющих иную глубину. В том смысле, в котором Сыщик — это миф об интеллекте, Авантюрист сначала кажется мифом об энергичности, но, несомненно, является мифом бесконечно более сложным, в котором первую роль играет свобода. Он вошел в силу не более чем за сто лет.

Чтобы он установился в своих границах реальности, мечты, странствия и истории, в которых мы видим его, прежде всего требовалось, чтобы реальность стала способной на то влияние, что раньше принадлежало лишь воображению. Необходимо было, чтобы событие стало ценностью. На протяжении веков событие, даже самое редкостное или самое выдающееся, одним лишь тем, что оно случилось на самом деле, было лишено поэтической или романтической силы, той преображающей способности, которая и позволяет ему воздействовать на нас.

Когда Одерик де Порденон[15], первый посол папы римского к Великому Моголу, достиг наконец Каракорума[16], он был поражен, обнаружив двух людей, которые говорили по-французски и могли переводить его речь. (Хороший сюжет для фантазии — эти переводчики, встречавшие путешественников и завоевателей, когда они добираются до неизвестных земель: в бразильских экспедициях, или та девушка, которая вдруг начала понимать первых товарищей Кортеса[17]… Мне вспомнились ножи с лезвием, почти стертым за годы заточки, найденные в сибирских безлюдных просторах, где туземцы не знали железа). Один из переводчиков был ювелиром с Моста Менял по имени Гийом Буше; несомненно, лилии, которые украшают некоторых средневековых Будд, обязаны его влиянию. Он стал чеканщиком у хана Манго[18] — Чингисхан, которому Порденон привез письма папы, уже был мертв, по крайней мере, когда тот выехал в путь — и был ослеплен после того, как сделал для праздников в императорском шатре полный сервиз, где из сосудов в виде золотых юношей тонкой струйкой можно было разливать разнообразные крепкие напитки. Другим переводчиком была маленькая проститутка из Сите. Ее судьба была почти столь же блестящей, как судьба ювелира, но более жестокой. В поисках приключений она дошла до Вены и под стенами города попала в плен к монголам[19]. Ее первейшее достоинство в то время, когда пленные каждый день умирали тысячами, позволило ей остаться в живых. Поскольку она была сметливой, одна из принцесс, которая исповедовала несторианство[20] и хотела, чтобы ее служанка была христианкой, выбрала ее в последних рядах пленных, где-то между Трапезундом[21] и Алтаем. Несколько позже принцесса тяжело заболела, и шаманы с пеной у рта твердили о том, что причина болезни — колдовское присутствие этой девушки. Ее распяли. Она держалась три дня на кресте, окруженная огнями, и кричала без остановки одну фразу, под неустанные удары снежных тамтамов: «Эти собаки-колдуны заколдовали мою госпожу, но она поправится!» Верила ли она в это или только кричала в безнадежной ярости? Принцесса выздоровела: распяли шаманов, а девушку освободили, и с тех пор стали относиться к ней с величайшим уважением. Порденон нашел ее услужливой и печальной, старавшейся преуспеть в карьере светской женщины — и не удивлялся уже, что встретил ее, так же как и она не удивлялась, что встретила его.

Далекая Принцесса — была ли она для Джауфре Рюделя[22] больше, чем литературным мотивом? Как бы то ни было, среди тех, кого тронула его легенда, был персонаж несколько более решительный, чем Рюдель — Рено де Шатильон[23]. Он решил отправиться в Триполи, не из-за любовной тоски, но потому, что Мелисинда обладала богатством, властью и свободой[24]. Замечательно то, что он преуспел в этом. Христианские принцессы Востока формировали свою гвардию из джентльменов удачи — например, варанкинскую гвардию византийских императоров[25]. Рено завербовался туда. (Можно вспомнить о Казанове, который был снедаем подобным желанием, но с негодованием отказался поступить в гренадеры к Екатерине II; правда, его военные таланты не шли ни в какое сравнение с талантами Рено). Он стал начальником этих элитных наемников, женился на принцессе, и теперь был обязан ее защищать. «Часто на войне удачливый солдат может надеяться стать королем». Став сеньором Заиорданья, он позволил, за справедливую ретрибуцию, проходить через свои земли паломникам в Мекку. Как только соглашение было подписано, и деньги были в его руках, он ограбил караваны и обратил путешественников в рабство. После чего он решил захватить святые города. Что касается энергичности — не будем говорить о порядочности — Мелисинда сделала хороший выбор.

Мусульман это не беспокоило: пустыня была непреодолимой для армии, а христианские корабли не могли добраться до Красного моря. Рено велел построить и разобрать флот, перевез его на верблюдах до Суэца, высадился в Джедде, где не было никакой обороны, ринулся вперед, как мотоколонна, разграбляя все, что мог, и прибыл под Медину. Очарованный изобилием такой близкой добычи, пещерами, которые были усыпаны золотыми вещами, что бросали туда паломники, он задержался — достаточно долго, чтобы его нагнала армия Египта. Его противником был Саладин[26]. Почти все его люди были убиты, Рено взят в плен, и, уложенный поперек седла верблюда, головой к хвосту, был ввезен в Каир. Саладин казнил его собственной рукой, упрекнув перед этим за вероломство, и поднял его голову, чтобы показать людям, за волосы, а волосы эти были уже седыми[27].

Встречаются [пробел], такие, как сын пленной австрийской принцессы, главнокомандующий армией Ислама против христиан, и эпический хулиган, прибывший из таких дальних краев, чтобы обратить свои мечты в деньги![28] Но память Средних веков сохранила лишь свои мечты, она не обращала внимания на Рено Шатильона и помнила о Джауфре Рюделе. Две величайших авантюры, которые знал Запад — крестовые походы и завоевание Америки — не оставили по себе ни одного легендарного события. Событие не было предметом для воображения: оно не согласовывалось с теми видениями, в которых воображение было безраздельным, с теми лэ, которые слушали христианские рыцари среди великой тоски под солнцем Сирии, с ее монотонными нориями[29]:

«Дочь Ирода и ее возлюбленный, молодой кавалер из Иерусалима, убежали из города, чтобы любить друг друга. Они нашли за городом прелестное дерево, на котором были все птицы, которых можно увидеть на миниатюрах, и сели в его тени. Вечером, прежде чем уйти, они вырезали свои инициалы на стволе.

Потом Иисус пришел в Галилею, и свершилось все, что нам известно.

Спустя годы девушка, ставшая уже похожей на ведьму, почувствовала, что пришел ее смертный час. Ее друг был убит в войнах против какого-то римского императора. Она перешла через ад, где были все ее родичи, все, кого она знала, и предстала, трепеща, перед святым Петром. Он отвел ее в пределы рая; ее былой возлюбленный, юный, ждал ее под несравненным деревом, где она узнала их надпись. Из этого дерева был сделан Крест, и Иисус пожелал, чтобы все, что прикасалось к этому дереву, было навеки спасено; и на ветвях пели бессмертные птицы, которых можно увидеть на миниатюрах»[30].

Чего стоит вся жизнь Шатильона, его брак, его флот, перенесенный цепочкой бесконечных караванов через пустыню, сокровища святых городов, его постыдный верблюд и голова, поседевшая в руке Саладина, перед этим деревом с вечно поющими птицами? Среди видений тоже есть своя аристократия; лишь те из них считались благородными, в которые соглашались вторгнуться сверхъестественные силы. То, что происходило всего лишь между людьми, не было достойно мечты.

Ментальная структура человека Средних веков, с ее двумя границами, чудом и тайной, влекла за собой мир, нестабильный в самой своей сути, где область возможного была бесконечна: «Золотая легенда»[31] здесь не более редкостна, чем «цветники[32]» великих путешественников. Народное представление — только ли народное? — о чуде, о повседневном вмешательстве Бога в дела людей было достаточным, чтобы очень глубоко изменить понятие о человеке, о его отношении к миру и его чувствах. Для нас мир вещей императивен, а мир наших чувств гипотетичен; для Средних веков мир чувства прочен, как кафедральный собор, а в мире вещей нельзя быть уверенным. Все реальное продолжается в чудесное, как всякая жизнь — в рай или в ад, как корни продолжаются в цветы. Поэзия сердца, великие силы мечты не знают иного расцвета. Реальность — это не язык, а кляп. Таким образом, событие, пусть даже наполненное чудесами, — лишь частичка в прахе ничтожества.

Так мыслят еще летописцы, сопровождавшие конквистадоров. Гете, направляясь на аудиенцию, которую давал ему Наполеон, знал, что ступает в историю[33]; но Берналь Диас[34] перед индейцами, которые никогда не видели лошадей и почитали испанских всадников за кентавров, о которых гласили пророчества, Берналь Диас, проходивший через необычайные города, населенные одними педерастами, или прибывший рядом с Кортесом в Мексику; но хроникеры, сопровождавшие Писарро[35], нашедшие среди великих холодов Анд монастырь, где спасались последние девственницы империи, которые покончили с собой и лежали в снегу среди окоченевших трупиков священных попугаев — они как будто пишут туристические заметки. Когда Берналь Диас вспоминает, как его снедала тоска, показательна его манера выражаться. Это было во время «скорбной ночи».[36] Ацтеки отбили ранее взятый город, и маленький испанский отряд был осажден в своем дворце на осушенном болоте рядом с большим храмом. Когда они прибывали сюда, то посетили этот храм. Командиры видели, как ножом из обсидиана вырезали сердца у жертв, распростертых на черном столе. С вершины пирамиды они спускались в глубокие залы, в ужасе перед недвижными жрецами в одеждах из блестящих перьев, не смотревшими на них — они внимали лишь оглушительному шуму жертвенных гонгов. Один из них проводил рукой по косам, свисающим с его плеч, обмакивая пальцы в таз, и испанцы осознали, что прическам жрецов придается мрачный блеск, как на касках, по всей длине их скопческих щек, потому что их волосы склеены кровью. Ничто из того, что видел Диас прежде (а он повидал многое), не потрясло его так.

Этой ночью испанцы стали беспокоиться о передышке, данной осажденным, пока торжественный бой гонгов не начал заполнять город. Перед атакой ацтеки решили принести в жертву пленных испанцев. Гонг умолк. И осажденные, терзаемые воспоминанием о великом храме, теперь услышали, как тишину разорвал ни с чем не сравнимый вопль первого их товарища, принесенного в жертву.

И вот, говорит Диас, «мы поверили, что вступили в царство Дьявола».

Мы понимаем, чем была бы для современного мемуариста подобная минута; до какой степени всем своим искусством он старался бы создать эффект присутствия; Диас придает ей силу лишь тем, что проецирует в неведомое. Он инстинктивно выражает необычайное через фантастическое, так, как мы пытаемся выразить фантастическое через необычайное, заставляем ощутить, что представляет собой ад, через этих жрецов, чьи волосы склеены кровью, через эту головокружительную тишину, которую разрывает крик удушаемого товарища. Система метафор эпохи уточняет ее ценности и ее мечты, всякое сравнение пытается увеличить свою весомость или силу воздействия, подразумевая то, с чем сравнивают. Упоминая о сравнении Диаса, я хочу сказать, что он применял его и настаивал на нем лишь потому, что оно выражало с ясностью символа то отношение, которое видно в духе всей книги, всех книг летописцев Конкисты[37]. Когда Диас слушал угрожающий бой гонгов в мексиканской ночи, другие слышали гимн, призывающий Сатану. В эти времена приключение, после которого самые яркие деяния тех, кто суть не более чем люди, кажутся тщетным блужданием, сопряженное с беспримерным риском, с несравнимой мощью освобождения от удела человеческого — это шабаш. Великий авантюрист — не Кортес, это колдун — маг, Фауст.

[1] Знаменитая статуя Геракла, составившая часть великой коллекции произведений искусства, хранимой во дворце Фарнезе, которая теперь хранится в Национальном музее Неаполя. (Здесь и далее, кроме специально оговоренных — примечания, сделанные Морисом Ларе (Maurice Lares), автором книги «Т. Э. Лоуренс, Франция и французы», для издания полного собрания сочинений Мальро в издательстве Gallimard, 1996. Даты и источники цитат, кроме специально оговоренных, приводятся также по его примечаниям).

[2] Танагрские статуэтки — терракотовые фигурки танцовщиц, актеров, юношей, изящно задрапированных женщин, старух и др., которые изготовлялись в Греции, начиная с 4-го века до нашей эры и примерно до 200 года до н. э., впервые найдены при раскопках в городе Танагра.

[3] Книга Судий, XVI. Тип женщины-предательницы.

[4] Более того, или Бандит становится действительно виновным, тогда как он всегда был до этого так или иначе невиновным, и меняет свою природу; или он сохраняет свою невиновность, а Сыщик теряет свою. (Примечание автора).

[5] Шевалье С. Огюст Дюпен появляется в «Убийстве на улице Морг», «Тайне Мари Роже» и «Украденном письме» Эдгара Алана По. Его метод рассуждений предвосхищает Шерлока Холмса на полвека.

[6] Этот метод идентификации преступников, основанный на описании человеческого тела (измерения различных характерных частей тела, фотографии, отпечатки пальцев), считался и считается еще неоценимым в рамках использования средств идентификации.

[7] Азеф Евно Фишелевич (1869–1918) — провокатор, один из руководителей партии эсеров и ее «боевой организации». Тайный сотрудник департамента полиции с 1892 года. Много раз (например, в 1901,1903,1905 годах) он выдавал полиции членов партии эсеров и ее «боевой организации». Азеф был разоблачен в 1908 году и приговорен к смерти Центральным комитетом партии эсеров, но ему удалось скрыться.

[8] Анри-Дезире Ландрю (1869–1922) — серийный убийца, который давал в газетах брачные объявления, приглашал кандидаток в жены на свою виллу, и, получив в свое распоряжение их банковские счета и ценности, убивал их, сжигая тела в печи. Ему было предъявлено обвинение в 11 убийствах, хотя полиция подозревала за ним около 300 жертв. (Примечание переводчика).

[9] Обе новеллы Эдгара Алана По, «Золотой жук» и «Тайна Мари Роже», датируются 1843 годом.

[10] Лора Пермон, жена генерала Жюно, герцога д’Абрантес, автора воспоминаний о Наполеоне (1831–1835).

[11] Франсуа Эжен Видок (1775–1857), бывший каторжник, перешел на службу полиции. Он вдохновил Бальзака на создание его персонажа Вотрена.

[12] Сюрте — Главное управление национальной безопасности Франции, одна из первых организаций по борьбе с преступностью в мире, учрежденная Видоком. (Примечание переводчика).

[13] Персонаж «Человеческой комедии» Бальзака, фигурирующий в романах «Отец Горио», «Утраченные иллюзии», «Блеск и нищета куртизанок» и в одноименной драме. Бывший заключенный, он является воплощением личности, направленной против общества; он воплощает свои мечты о власти через посредство молодых людей, которых он любит (Растиньяк, потом Рюбампре). Но, обманувшись этой амбицией, он заканчивает, после многочисленных воплощений, тем, что представляет собой общественный порядок, став, как и Видок, шефом Сюрте.

[14] Жозеф Фьеве (1767–1839) — один из корреспондентов Наполеона, их переписка, отредактированная по воле Первого консула, была опубликована в 1836 году и сделала его знаменитым.

[15] Одорик (не Одерик) де Порденон (1265–1331) — теолог-францисканец (1265–1331), который пересек Монголию (1290–1307), затем путешествовал по Халдее и Китаю (1314–1330), его «Descriptio terrarum» («Описание земель») стало ценным документом об Азии XIV века.

[16] Каракорум — горный массив в Кашмире. Звучание этого слова, несомненно, было приятно Мальро. Он возвращается к этому слову здесь и в «Зеркале лимба».

[17] В экспедиции за золотом по Мексике (1519) Эрнану Кортесу (1483–1547) помогала некая туземная рабыня Мариана, служившая ему переводчицей.

[18] Хан Манго (или Мангу) — преемник Чингисхана, великий хан Монголии. Это к нему был направлен Рюброэк Людовиком Святым, так же, как Одорик де Порденон — папой.

[19] Аттила осаждал Вену в середине пятого века, но Чингисхан, кажется, даже не приближался к ней. Не путает ли Мальро? В эту эпоху единственную серьезную угрозу для Вены представляли венгры, в 1246 году. Последний натиск монголов имел место в 1260 году и Вене явно не угрожал.

[20] Последовательницей Нестора — христианского ересиарха (ок.380–451), верившего в разделение божественной и человеческой природы Христа, утверждавшего, соответственно, что Деву Марию следует называть «матерью Христа», а не «Богоматерью».

[21] Город и порт в Турции на Черном море, упоминаемый также в «Королевстве фарфелю» Мальро.

[22] Джауфре Рюдель — князь Блайи и трубадур XII века; из его кансоны о «любви далекой» происходит легенда о страсти трубадура к графине Триполитанской, которую он никогда не видел и отправился в путь, чтобы умереть у нее на руках.

[23] Рено де Шатильон — князь Антиохии (1153–1160), ставший им путем брака с Констанцией, наследницей княжества. Воевал с армянами в Киликии, с византийцами и мусульманами, последними был захвачен в плен с 1160 по 1177 год. Стал сеньором Заиорданья и женился на Стефании, наследнице этого сеньората. Был захвачен в плен в битве при Тивериаде в 1187 году и был казнен по приказу Саладина. Очевидно, что он не был женат ни на какой Мелисинде.

[24] Идет ли речь о Мелисинде, королеве Иерусалима, которая вышла за Фулька V Анжуйского в 1129 году, умерла в 1160 году и была самой знаменитой из всех трех? Или о Мелисенде, дочери Раймона II Триполитанского и Годьерны Иерусалимской, которая вышла за Раймона III и умерла в 1187 году? Или о дочери Амори, короля Иерусалимского, умершей в 1205 году, которая вышла за Боэмона?

[25] В X веке скандинавы часто подвизались в Константинополе. В начале XI века норвежская часть императорской армии стала настолько многочисленной, что из нее был сформирован отдельный полк, знаменитая варанкинская гвардия, участники которой регулярно путешествовали между Константинополем и Иерусалимом.

[26] Саладин знаменит священной войной, которую вел против франков. Он боролся против третьего крестового похода (1190–1192), который спровоцировал, взяв Иерусалим во имя Ислама в 1187 году и заняв большую часть территорий франков. Мальро, увлеченный «необычайными» личностями, упоминает о Саладине в «Зеркале лимба».

[27] Образ поразительный, но неправильный. Реальность была, однако, достаточно драматичной. Рено умер в Хаттене после боя: «Трое ответственных за эту катастрофу, Ги де Лузиньян, Рено де Шатильон и Жерар де Ридфор, чья некомпетентность породила бойню христиан, были захвачены в плен. (…) Бросившись на Рено де Шатильона с высоко поднятой саблей, (Саладин) пронзил ему плечо. Его приверженцы все завершили. Тело с отрубленной головой вытащил за ноги Ги де Лузиньян». Рене Груссе, «Эпопея крестовых походов», 1939.

[28] Этот сын мог и существовать, но не является ли он фантазией романиста? Пленение австрийской принцессы Османской империей XVI века не было полностью невероятным событием, но я не нашел его следов, ни в исторической, ни в религиозной областях. Может быть, эта фантазия частично обязана происхождению корпуса янычаров, элитного отряда, созданного Орханом (умер в 1359), который увековечил себя до XVIII века: этот отряд состоял из христианских детей, захваченных из семей в завоеванных странах и воспитанных в мусульманской вере. Всякий янычар мог надеяться на самое высокое происхождение, и воображение Мальро могло сделать из начальника янычаров, сына христианки, главнокомандующего турецкой армией, а из его матери — пленную австрийскую принцессу…

[29] Колесо для поднятия воды (Примечание переводчика).

[30] Исходит ли эта легенда из какого-нибудь письменного документа? Ничего подобного нет в Апокрифах, следует скорее искать в легендах Средних веков: романтическая тема любви между принцессой и кавалером, побег в лес (леса за Иерусалимом редкие и далеко не густые), роль, приписанная святому Петру, отсутствие всяких указаний на кавалера (враг Рима — в то время как Ироды были вассалами или креатурами Рима) или на «дочь Ирода» (имеется в виду Ирод Великий или другие, Ирод Антипа, Ирод Филипп? И о которой из их многочисленных дочерей идет речь, тем более что все они были замужем?) Все это указывает на западное и позднее происхождение легенды (если не на недавнее — на дереве вырезаны инициалы!) Не сочинил ли Мальро эту легенду, используя различные реминисценции? Это проще всего объясняет тот факт, что он не указывает на ее источник. Определенные черты (птицы, миниатюры, может быть, даже устрашающий ад) явно выдают знатока и комментатора религиозного искусства, каким был Мальро. (Информация отца П. Терюле, из Белых Братьев, Св. Анна, Иерусалим).

[31] «Золотая легенда» — знаменитый агиографический сборник Средних веков, авторства Иакова Варагинского (1228–1928), итальянского доминиканца.

[32] То есть сборники рассказов (Примечание переводчика).

[33] Аудиенция не пропала даром, потому что Наполеон (гением которого Гёте восхищался) сказал о нем: «Вот это человек!».

[34] Берналь Диас — испанский конквистадор и хроникер (1500–1581), участвовавший в открытии Юкатана вместе с Фернандесом де Кордова, затем в завоевании Мексики вместе с Кортесом и написавший «Подлинную историю завоевания Новой Испании».

[35] Франсиско Писарро — испанский конквистадор (1475–1541), предпринявший вместе со своими братьями Фернандо, Гонсало и Хуаном и с Альмагро завоевание Перу для испанской короны и покоривший империю инков после многих попыток.

[36] После разрушения столицы ацтеков Монтесума был убит, и испанцы были вынуждены покинуть Теночтитлан, будущий Мехико, ночью с 30 июня на 1 июля 1520 года.

[37] Конкиста — испанская колонизация Америки, которая началась с открытия Колумбом первых островов в Карибском море. (Примечание переводчика).