Демон абсолюта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда-то, готовя свой диплом[308], он изучал осаду средневековых замков, потом — крепости и кампании Сирии, очень тщательно, потому что его страсть к картографии была не меньшей, чем к археологии, кроме того, он изучал кампании ради них самих, читал теоретиков, посетил великие поля сражений во Франции[309]; наконец, увлеченный философией войны, он изучил все капитальные труды[310]. Великие полководцы, которые выигрывали сражения так же, как художники создавали шедевры, писали о философии войны так же, как художники о философии искусства: опыта много, философия слабая, и средства войны как таковой спутаны со средствами собственной войны. Все их усилия тяготели к тому, чтобы выдавать свое искусство за науку, в существование которой они тем больше были склонны верить, что, если не существовало способа выигрывать сражения, то явно существовали способы их проигрывать. Лоуренс видел, как в XIX веке одержимость сражениями, известная идея о том, что «цель всякой войны — уничтожение вооруженных сил противника», сменила другие идеи, особенно ту, что «война — это изучение коммуникаций», которая имела такое значение в XVIII веке. Он видел по кампаниям Наполеона, как первая идея мало-помалу поглощает вторую, и мысль императора: «я не желаю ничего, кроме сражения»[311] заменяет собой мысль Бонапарте: «тайна войны — в ногах, а не в оружии»[312]. Это привело к изучению его малоизвестных предшественников, Гибера, Бурсе[313] и их учителя: маршала Саксонского[314]. Он нашел в нем самого трезвого из теоретиков. Однако Мориц Саксонский — выигрывавший все сражения, которые развязывал — выступал свидетельством того, что «умелый генерал может всю жизнь вести войну, не позволяя вовлечь себя в сражение»[315]. Так Лоуренс, знавший, что во многих отношениях война, которую он вел, была, несмотря на пулеметы, войной XVIII века, понимал, что его план защищен авторитетом, который отодвигал в сторону все другие.

Тем не менее, сначала он испытывал колебания, настолько стала господствующей теория XIX века, настолько формула Фоша «война тяготеет к тому, чтобы найти центр армии противника и уничтожить его путем сражения» была вне конкуренции. Но турки не уничтожали арабов в сражении, поскольку те отказывались от сражения. И арабы не уничтожали турок, потому что не были достаточно сильны, и потому, что они могли делать кое-что получше, чем пытаться вести правильное сражение: они могли расширять свое восстание до тех пор, пока оно не позволило бы армии Мюррея выигрывать свои сражения.

Поэтому теперь Лоуренсу было недостаточно знать о слабых местах железной дороги и о передвижениях турок. Поскольку его действия были тем эффективнее, чем шире они распространялись, его служба информации должна была функционировать в Синае, в Маане, в Палестине, до самой Сирии, так же, как на протяжении всей Хиджазской железной дороги. Куда бы ни выступила против турок армия Мюррея или Фейсала, позади нее были бы арабы, которые, как только придет день, должны были подняться, уверенные в том, что скоро соединятся с армией, которой идут на помощь, и оборвать турецкие коммуникации. Такой план нуждался в системе разведки исключительной протяженности и точности, а кампания, которую планировал Лоуренс, становилась одной из самых обширных кампаний Интеллидженс Сервис за всю войну.

Единственное условие — у него в распоряжении должна была находиться база на северных границах Аравии.

Однако с каждым днем в палатку Фейсала приходили все новые вожди с севера. И в тот же вечер, когда вернулся Лоуренс[316], «распорядитель поспешно вошел и что-то прошептал Фейсалу, который повернулся ко мне с сияющими глазами, стараясь быть спокойным, и сказал: «Ауда здесь». В этот момент полог палатки был откинут перед зычным голосом, который проревел приветствия нашему Повелителю, Предводителю Правоверных. Вступила высокая, сильная фигура с изможденным лицом, страстным и трагическим. Фейсал вскочил на ноги».

Это был вождь восточных ховейтат, легендарная личность, от которого Лоуренс ждал освобождения Маана и Акабы, с тех пор, как его двоюродный брат и десять его вождей прибыли засвидетельствовать Фейсалу почтение от его имени.

За тридцать боевых лет он потерял две трети своих людей; те, кто оставался, были лучшими воинами в Аравии. Они совершали набеги на Алеппо, Басру, Эль-Уэдж — север Сирии, Красное море и Персидский залив. Не было среди них никого, кто не был бы ранен. Ауда имел двадцать девять жен, тридцать ран, почти все его родственники погибли в бою. «Его ум был наполнен стихами о старых набегах и эпическими сказаниями о битвах, и он изливал их ближайшему слушателю. Если слушателей не было, он, видимо, пел их сам себе своим потрясающим голосом, низким, звучным и громким. По временам, казалось, он был одержим проказливым бесом, и в общем собрании мог придумывать ужасающие истории о личной жизни своих хозяев и гостей. Он говорил о себе в третьем лице и был так уверен в своей славе, что любил рассказывать при всех истории, направленные против самого себя. И при всем этом он был скромным, простым, как дитя, прямым, честным, добродушным, и его горячо любили даже те, кого он смущал больше всего — его друзья».[317]

Он собирался предложить взять Акабу с тыла.

Красное море имеет форму улитки с двумя рожками, Суэцким заливом и заливом Акабы, которые кончаются двумя городами. Акаба выдавалась больше всего в тылу турецкой армии — и была недоступна с моря[318], защищенная отвесными гранитными утесами. Лоуренс знал тот город, где закончились его исследования Синайской пустыни. Если бы арабам удалось взять его с суши, подкрепления и помощь сразу же принес бы флот. Территории Синая лучше охранялись турками; но Сирийская пустыня, которой ничто не угрожало, охранялась меньше. Взятие Акабы поставило бы под угрозу одновременно северную секцию железной дороги — наименее защищенную — и турецкую армию, противостоящую армии Мюррея; оно, наконец, сделало бы возможной связь с армией Египта партизан Леванта и всех остальных сирийских революционеров. Это сделало бы возможным все, что планировал Лоуренс.

Приказы, переданные с особым курьером, следовало выполнять. Войска Фейсала были готовы. Присутствие Лоуренса не было необходимым для попытки захвата железной дороги, которой руководил бы Ньюкомб, уже находившийся рядом с Абдуллой. План Ауды начинался с похода на тысячу километров на вражескую территорию, без пушек, без пулеметов, без регулярных войск, со смехотворным количеством провианта. Лоуренс располагал лишь динамитом и золотом. Ауда, связанный с Нури Шааланом, сам властвующий над несколькими племенами Сирхана, добился бы от эмира руалла нескольких сотен отборных воинов, которые подкрепили бы его собственных. Он утверждал, что, когда они прошли бы турецкие линии, к ним присоединились бы племена по соседству с Акабой, как те многие, что присоединились к Фейсалу; и Фейсал это подтвердил. Это означало двухмесячный поход через пустыню, чтобы потом без современного оружия атаковать город с армией, которую следовало набрать на месте…

Египетская армия после того, как ее переместили на передовые позиции турок, ждала поражения под Газой[319]; и тот, кто опрашивал пленных, подтвердил исключительную слабость в обороне Акабы с суши… Придя к соглашению с Фейсалом, Лоуренс спокойно сообщил генералу Клейтону о своем отъезде[320] и начал то предприятие, которое сделало из него «самую романтическую фигуру в войне»[321].

Глава XI.

Выступление на Акабу (9 мая). Шериф Насер. Эль-Курр. Путь через плато лавы. Переход через железную дорогу. Эль-Хоуль. Отказ зайти в пустыню Нефуд. Инцидент с отставшим Гасимом, потеря раба Нури Шаалана. Прибытие в Небк. Посольство Ауды к Нури. Сирхан и его змеи. Возвращение Ауды. (см. «Семь столпов мудрости», главы XXXIX–XV)[322].

Но вечером Ауда изложил Лоуренсу свои переговоры с Нури Шааланом и сообщил ему, что встретил непредвиденное препятствие. Он преодолел его, но не забыл; эмир дал ему документ, опубликованный большевиками (которые тогда публиковали секретные соглашения из царских архивов), переведенный на арабский и обширно распространенный турками: он утверждал разделение арабских территорий между Англией и Францией после победы союзников: две колонии и две зоны влияния. Ауда торжественно заверил Нури, что этот документ фальшивый: и Нури поверил в это, потому что документ был принесен ему турками.

Это было соглашение Сайкса-Пико.[323]

Лоуренс знал лишь соглашение, заключенное между Хуссейном и Мак-Магоном, которое отдавало арабам все территории, завоеванные к югу от Александретты, даже сам полуостров, Палестину и Сирию. Именно на этом соглашении великий шериф и Фейсал основывали свои переговоры с ним.[324]

Не было доказательств, что текст, принесенный Аудой, был именно тем, что опубликовали большевики; даже если это было так, не было доказательств, что те его не сфабриковали. На то, чтобы написать текст фальшивого соглашения, хватило бы талантов у любого чиновника Министерства иностранных дел. Если Лоуренс не оспаривал его, то потому, что это соглашение было в его глазах не откровением, а подтверждением. «Не будучи круглым дураком, я понимал, что если мы выиграем войну, обещания арабам станут пустой бумагой, и я предупредил Фейсала об опасности, которая ему угрожала».[325] Но одно дело — подозревать предательство, и совсем другое — узнать о нем. Никто еще не совершал самоубийства из подозрения; причиной служит разоблачение.

Когда Ауда назавтра возобновил беседу, он узнал, что Лоуренс собирается выступить, один, чтобы проникнуть больше чем на тысячу километров на вражескую территорию. Если он вернется, тогда, в свою очередь, Ауда соединится с воинами. Он предпринял эту неистовую вылазку уже не через пустыню, плохо просматриваемую, но через самое сердце Сирии и Палестины: он решил лично встретиться с друзскими эмирами, с вождями внутренних племен и с губернатором Дамаска, членом «Фетах»[326].

Глава XII.

Со времен его приезда к Фейсалу[327] его отношения с арабами сильно изменились. Как в Каркемише, он употребил все свои силы, чтобы стать одним из них — в той мере, в какой эта метаморфоза совершилась, она прежде всего пропитала его преданностью. Преданность для араба — не просто достоинство, это фундамент самой исламской этики, глубокая область, одна из тех, в которых обретают смысл поступки людей, которым Бог открылся через пророка-воина, людей, для которых религия и битва соединяются: такое же, каким для пламенного христианина является милосердие. Без нее нет ислама, как без милосердия нет христианства.

Культ преданности среди арабов еще больше удивляет европейца, потому что их верность слаба. В исламе почти не существует верности ничему, кроме ислама, одержимой, пропитанной абстракцией, которую являет собой Бог, всегда отвергающей других людей и почти не верящей в людей, но верящей, именно поэтому, в связь, установленную между двумя людьми, в последний признак соглашения — обмен кровью. Даже на Западе преданность часто начинается там, где кончается закон. Наш разум прежде всего не хочет обманываться в положении дел, разум арабов — как наш во времена феодализма — не хочет обманываться в людях. Когда Хуссейн испытывал недоверие к английской делегации, он не продолжал дискуссии до бесконечности, он вызвал полковника Уилсона и спросил его: «Это правда?» И полковник смолчал, но не обманул его[328]. Обычай и цивилизация считали исламских вождей мастерами по части верности, в той мере, в которой наши вожди считаются мастерами по части разума… Фейсал, Насер, Ауда доверяли Лоуренсу. Эмир следовал всем его предложениям; он одобрял поход на Акабу еще тогда, когда англичане в Эль-Уэдже, уверенные в его провале и верные полученным письменно инструкциям, не ждали ничего, кроме диверсии. «Никогда лейтенанту, — писал с горечью Лоуренс, — не приходилось отдавать столько сил тому, чтобы прикрывать своих генералов![329]» В глазах арабов он был не лейтенантом, а дружественным вождем, одетым, как они, который носил золотой кинжал шерифов Мекки; в глазах Фейсала он был не лейтенантом, а гарантом. Таким же, как Уилсон для Хуссейна. Он не был послом, делегатом, но был частным лицом, вынужденным к преданности всем тем, кто принимал ее, и которому доверял Фейсал.

Лоуренс всегда советовал эмиру быть бдительным. Но сказать правду шейхам — значило отделить арабское движение от Англии, парализовать армию в Египте и вынести приговор восстанию. Он не мог помогать своим друзьям иначе, как их предавая. И с каждым днем все больше.

Пропаганда шерифов собиралась заменить в Сирии пропаганду тайных обществ; Англия обещала им независимость; те из их членов, которые продолжали действовать, несмотря на террор, основывались на этом обещании, которое Лоуренс должен был повторить снова, чтобы мобилизовать колеблющихся, каждый из которых рисковал не только смертью, но и пытками. Никогда ему не приходилось так проповедовать арабскую свободу, как с тех пор, когда он узнал, насколько она была под угрозой.

Он мог обманывать, лишь когда рисковал собой больше, чем каждый из тех, к кому он обращался: близость смерти предстает во всех этических конфликтах как таинственное утешение. Он вышел в путь совсем не для того, чтобы избежать двойной игры, к которой был принужден, а чтобы завоевать право ее продолжать[330].

И драма, в которую он оказался вовлечен, носила не только моральный характер. Поступки, на которые толкает роль, не только укрепляют эту роль, они иногда открывают далекие перспективы. Его роль все меньше и меньше была незаметной, в последнее время его много раз вовлекало в нее нечто большее, чем опасность. Когда ему пришлось срочно отбыть в Эль-Уэдж в лагерь Абдуллы[331], его эскорт был в спешке сформирован из арабов двух враждебных кланов, атбас и аджейлей. Их застарелая кровная вражда уже возобновлялась два раза, сначала в Йенбо, затем в Эль-Уэдже. Лоуренс, страдая от острой дизентерии, в дороге много раз исчезал; среди компаньонов, лишенных вождя, не прекращались перебранки. В дороге один из аджейлей был убит. Его товарищи обвинили Ахмеда, атба[332].

«Я послал всех искать Ахмеда и потащился назад к багажу, чувствуя, что именно сегодня, когда я был болен, можно было бы и обойтись без такого происшествия.

Лежа там, я услышал шорох и медленно открыл глаза — прямо на Ахмеда, который склонился спиной ко мне над своими седельными сумками, которые лежали прямо за моей скалой. Я нацелил на него пистолет, а затем заговорил. Он положил свою винтовку в стороне, чтобы поднять вещи, и был в моей власти, пока не подошли другие. Мы провели суд сразу же; и через некоторое время Ахмед признался, что они с Салемом повздорили, он вспылил и внезапно застрелил его. Наше расследование закончилось. Аджейли как сородичи убитого требовали крови за кровь.

Затем возник ужас, который заставляет цивилизованного человека бежать правосудия, как чумы, если у него нет в распоряжении несчастного, который послужит ему платным палачом. В нашей армии были и другие атбас[333]; и дать аджейлю убить одного из мести значило поставить наше единство в опасность из-за ответной мести. Это должна была быть формальная казнь, и, наконец, в отчаянии, я сказал Ахмеду, что он должен в наказание умереть, и взвалил ношу его убийства на себя. Возможно, они не посчитают меня пригодным для кровной вражды. По меньшей мере, месть не сможет пасть на моих приближенных, так как я иностранец и не имею рода.

Я заставил его войти в узкую лощину на уступе, сырое, сумеречное место, заросшее деревьями. Ее песчаное русло было изъедено струйками воды с обрывов от последнего дождя. На краю она была расколота трещиной в несколько дюймов шириной. Стены были отвесные. Я встал на входе и дал ему некоторое время отсрочки, которое он провел, плача на земле. Потом я заставил его подняться и выстрелил ему сквозь грудь. Он с криком упал на траву, кровь била струей через его одежду, и он извивался, пока не подкатился туда, где был я. Я выстрелил снова, но трясся так, что только сломал ему запястье. Он продолжал звать, но тише, теперь лежа на спине ногами ко мне, и я наклонился и застрелил его в последний раз в шею под челюстью. Его тело некоторое время сотрясалось, и я позвал аджейлей, которые похоронили его там, где он был, в лощине. Потом бессонная ночь тянулась для меня, пока, за часы до рассвета, я не поднял людей и не заставил их собираться, стремясь уйти подальше от вади Китан. Им пришлось подсадить меня в седло».[334]

Никто не приносит другого в жертву безнаказанно. Револьвер Лоуренса в этот день вовлек его в арабский мир глубже, чем это могли сделать его мысль и его воля; несомненно, это вовлечение больше влияло на него, когда он рисковал потеряться в пустыне, чтобы найти несносного Гасима, чем забота о собственном престиже. Отныне арабское восстание должно было стать для него не страстью, а делом. Ради свободы народа можно принести человеческую жертву; но не ради установления протектората. Убийство очищает дело тем более настоятельно и тем более глубоко, что дело не очищает убийства.

[308] Crusader Castles, 1910 (опубл. 1936).

[309] Нет причины ставить под сомнение то, что этот визит имел место, но его точную дату трудно установить; предположительно это сентябрь 1910 года.

[310] См. «Семь столпов мудрости», глава ХХХIII, а также T. E. Lawrence to His Biographers Robert Graves and Liddell Hart, London, Cassell, 1938, т. II, стр.50–51.

[311] Полковник Дж. Хэтт согласился комментировать эту фразу, источник которой трудно найти: а) генерал Вейган (Histoire de l’armee française, стр.245), не цитируя этой фразы, объясняет ее смысл: «стратегический внезапный удар», которого добивается Наполеон путем «появления своих сил за линиями коммуникации противника». Это то, что «он хотел без задержки навязать сражение, от которого ждал быстрого и победного окончания войны»; б) Жак Бенвиль в своем труде Napoleon, Fayard, 1931, стр.432, цитирует фразу о «сражении» в том же духе, говоря о русском плане 1813 года: «завлечь Наполеона как можно дальше, отказывая ему в сражении, после чего климат положит конец Великой Армии». Когда Коленкур раскрыл этот план императору, тот «оставался недоверчивым и даже нетерпеливым. Сражение? Он прекрасно знал, как заставить русских генералов в него вступить». В той же книге Бенвиль замечает на стр.436: «Наполеон так верил, что «хорошее сражение» поставит все на место, приведет царя к нему в раскаянии, что составил будущие утешения для него». И на стр.447: «Он назначил на 22 или 23 июля «хорошее сражение», которое должно было покончить со всем».

[312] Полковник Дж. Хэтт сообщил мне: а) Жак Бенвиль (Napoleon, стр.35): «Захватить врага врасплох быстротой передвижений (то, что наполеоновский «старый ворчун» назвал бы «делать войну ногами») б) один из этих «ворчунов», Жан-Рок Куанье (Jean-Roch Coignet), сам говорил в Cahiers du capitaine Coignet (переиздание Plon между двумя мировыми войнами по первому изданию Loredan Larchey, 1882), стр.72: «Походы на 18–20 лье в день — это была «ежедневная порция» солдата. К тому же говорили: «Наш Император делает войну не нашими руками, а нашими ногами». — Профессор Ж. Тюлар сообщил мне, что ни одной из этих цитат нет ни в Dictionnaire Napoleon de Damas-Hinard, ни в Memorial, ни в различных сборниках, таких, как Ainsi parle le chef (par Julien Besancon, Balland, 1983).

[313] Гибер, французский военный теоретик, «пророк мобильности» — автор Essai general de tactique (1772). — Бурсе, французский генерал и военный теоретик, предшественник Гибера, считается одним из учителей Наполеона. Он проповедовал географическую интуицию, которую определял как «сочетание умственной карты известной территории с неизвестной территорией». Он был сторонником подготовки взаимозаменяемых решений (сейчас говорят «выработка гипотез»), поскольку считал, что, когда готовится лишь одно решение, у противника есть большие шансы уничтожить его, если выдастся случай. Он также научил Лоуренса тому, что эффект сосредоточения может быть достигнут лишь под видом рассеяния, которое ведет к распылению предполагаемого сосредоточения противника. Наконец, Лидделл-Гарт сближает этих двух человек: Бурсе, совсем как позже — Лоуренс, должен был скрывать свои указания под видом советов. Но Лидделл-Гарт считает, что Лоуренс лучше преодолел это затруднение, чем Бурсе (T. E. Lawrence in Arabia and After, стр.474).

[314] Лоуренс считал его «одним из светил в искусстве войны» и ценил «гуманность его трудов» (T. E. Lawrence in Arabia and After, стр.12 и 40, а также 76); см. также «Семь столпов мудрости», глава ХХХIII. (Примечание М. Ларе). Мориц Саксонский (1696–1750) — маршал Франции, главнокомандующий во Фландрии, перу его принадлежит трактат о войне и военном деле «Размышления», ставший основой изучения военного искусства в 18 веке. Лоуренс считал его «одним из светил в искусстве войны» и ценил «гуманность его трудов» (T. E. Lawrence in Arabia and After, стр.12 и 40, а также 76); см. также «Семь столпов мудрости», глава ХХХIII. (Примечание переводчика).

[315] Цитата не совсем точная. Мориц Саксонский писал: «В то же время я не стремлюсь к сражениям, особенно в начале войны, и убежден, что способный генерал может провести всю свою жизнь, не будучи обязанным в них вступать: ничто так не ослабляет противника, как этот метод, и не способствует делу больше» (Memoires sur l’Art de la Guerre, Dresden, George Conrad Walther, Libraire du Roi, 1757, стр.312). Возможно, в другом издании есть другая версия? Действительно, в Revue militaire d’information (№ 320, октябрь 1960 года) Lucien Poirier цитирует эту фразу (стр.68–69 его статьи Guerre et literature): «Я не сторонник развязывания сражений, особенно в начале войны. Я даже убежден, что способный генерал может всю жизнь вести войну, не будучи вынужден к сражению».

[316] 14 апреля 1917 года.

[317] «Семь столпов мудрости», глава XXXVIII.

[318] Мальро выражается исключительно неверно. Надо сказать «недоступна, если брать ее с моря» (см. слова Лоуренса полковнику Бремону, «Семь столпов мудрости», глава XXVIII). В действительности Акабу уже брали: в первый раз — при высадке Десэ, 1915 год, а второй раз — при высадке пятидесяти человек на английском военном корабле 20 апреля 1916 года «который разрушил минами два причала, наведенные с суши, изгнал гарнизон, захватил двенадцать пленных, и все это также без потерь» (Edouard Bremond, Le Hedjaz dans la guerre mondiale, Payot, 1931, стр.162, сноска 5). Лоуренс упоминает, что это мог и не быть третий «захват» города, но, по меньшей мере, успешная вылазка (см. «Семь столпов мудрости», глава XXXVIII). Лоуренс вышел 9 мая 1917 года, этот поход должен был иметь место в апреле. С точки зрения этой тактики он действовал не затем, чтобы «взять Акабу», а затем, чтобы «брать Акабу лишь тогда, когда будет занята местность в ее тылу».

[319] См. Official History. Military Operations, главы XIV,XVII,XVIII. Первое сражение под Газой имело место 26–28 марта 1917 года, второе — 17–19 апреля того же года.

[320] 9 мая 1917 года. Акаба была взята два месяца спустя.

[321] Эта фраза упоминается самим Лоуренсом в письме от 2 февраля 1921 года леди Скотт (The Letters of T. E. Lawrence, стр.325), собиравшейся изваять его бюст: «относитесь ко мне, как к обычной модели, а не как к «самой романтической фигуре в войне» (американский киношник)». Можно также отметить, что статья о Лоуренсе под заголовком «Самая романтическая фигура в войне» появилась в Review of Reviews за март 1920 года. (Примечание переводчика).

[322] Прославленный поход, приведший к взятию Акабы, занимает всю книгу IV «Семи столпов мудрости» и период от 9 мая до 6 июля 1917 года. Мальро сохраняет существенные черты, не разрушая ни впечатления напряженности, которое дает Лоуренс, ни движения, которое должно одновременно передавать протяженность похода через пустыню и необходимости спешить к колодцам, необходимым для выживания. Все это содержат шестьдесят шесть страниц «Семи столпов мудрости», и кратко изложено здесь, за исключением трех пунктов: 1) пиры ховейтат, знаменитый эпизод, хорошо написанный; 2) длинная защитительная речь Лоуренса о необходимости держаться первоначального объекта — Акабы, не позволяя себе отвлекаться, как предлагает сириец Несиб, на более эффектную цель, которой возможно достигнуть, но невозможно сохранить — Дамаск, 3) длинный монолог Лоуренса об обмане, который он считает подкрепить все изначальные обещания Великобритании арабам (обещания, измененные соглашением Сайкса Пико). Здесь Лоуренс в первый раз ясно показывает источники своих моральных затруднений. Мальро несколько раз возвращается к этому ключевому пункту, но именно в этот момент не подчеркивает резкость первого мучительного упоминания, что делает Лоуренс.

[323] Соглашение Сайкса-Пико (подписанное 9 мая 1916 года сэром Эдвардом Греем, министром иностранных дел Соединенного королевства, и Полем Гамбоном, послом Франции в Англии), было подготовлено Франсуа Жоржем Пико, начальником французской миссии в Палестине, и сэром Марком Сайксом, подполковником, путешественником и эмиссаром Министерства иностранных дел Великобритании, с целью урегулировать будущую судьбу турецкой империи, разрушение которой предвиделось. Русские были допущены к разделению (переговоры между Сазоновым, министром иностранных дел, и Палеологом, послом Франции в России, которые представили на подпись соглашение в мае 1916 года, подписанное в Лондоне сэром Эдвардом Греем и послом России, графом Бенкендорфом). Французский текст соглашения был опубликован A. Giannini, Documenti per la storia della pace orientale, Roma. 1933. Английский перевод был сделан Дж. Антониусом и опубликован в The Arab Awakening, стр.428–430. Очерк, приведенный в «Таймс» Т. Э. Лоуренсом, в статье от 11 сентября 1919 года, излагает то, что находится в тексте, The Letters of T. E. Lawrence, стр.81 и 237. Этот очерк гласит: «Соглашение Сайкса-Пико было заключено между Францией и Англией в мае 1916 года. Оно разделяет арабские провинции Турции на пять зон; в целом: а) Палестина, от Иордании до Средиземноморья, должна стать «интернациональной»; б) Хайфа и Месопотамия, от границы с Текритом до Залива, должна быть «английской»; в) сирийский берег, от Тира до Александретты, Киликия и большая часть меридианальной Армении, от Сиваса до Диарбекира, должна быть «французской»; г) внутренняя часть (главным образом провинции Алеппо, Дамаск, Урфа, Дейр и Мосул) должны быть «независимыми арабскими» под влиянием двух родов: 1. Между линиями Акаба-Кувейт и Хайфа-Текрит, французы не ищут «никакого политического влияния», а англичане имеют экономический и политический приоритет и право обеспечивать «советников, которых арабы могут пожелать». 2. Между линией Хайфа-Текрит и южной границей французской Армении или Курдистана Великобритания не ищет «никакого политического влияния», а французы имеют экономический и политический приоритет и право обеспечивать «советников, которых арабы могут пожелать». Иными словами: в зоне А, полунезависимой, Франция обеспечивает деньги и советников, в зоне Б, полунезависимой, Англия обеспечивает деньги и советников; северная зона находится под прямым контролем Франции, как и средиземноморский берег; юго-восточная зона, простираясь по Персидскому заливу, находится под прямым контролем Англии; Палестина — под международным контролем. Надо внести несколько дополнительных уточнений, приведенных Антониусом: в Палестине, называемой «коричневой зоной» устанавливается международная администрация. О ее форме будет решено после совещания с Россией и после того, как будет получено согласие других союзников и представителей шерифа Мекки; Александретта будет считаться порто-франко в том, что касается торговли с Британской империей; Хайфа будет считаться порто-франко в том, что касается торговли с Францией; никаких внутренних таможенных границ не должно существовать между какими-либо из пяти зон». Исторически соглашение упоминается в первый раз в «Семи столпах мудрости», глава CI, при упоминании периода, следующего за поражением турок перед Йенбо (конец ноября 1916 года). Лоуренс считает соглашение достаточно хорошей защитой одновременно против английских и французских желаний, поскольку оно должно было позволять арабам извлекать выгоду из параграфов, которые два переговорщика приняли только потому, что в действительности не верили в возможность их исполнения! Текст, кажется, в первый раз был опубликован в Manchester Guardian, 12 декабря 1917 года. Лоуренс упоминает его с достаточно мрачным юмором («Семь столпов мудрости», глава CI). И действительно, после победы в войне англичане обнаруживали мало склонности применять соглашение. Восточный комитет (где заседал лорд Керзон и маршал сэр Генри Уилсон, начальник генерального штаба империи) считал, что он слишком хорошо обеспечил интересы Франции. Он желал пересмотра, или скорее, аннулирования этого соглашения, однако не желал раздражать Францию до такой степени, чтобы вызвать непрямую оппозицию английскому мандату на Палестину, невозможному при исполнении декларации Бальфура. Министерство иностранных дел опубликовало меморандум по этому вопросу 19 декабря 1918 года. В феврале 1919 года Великобритания, тем не менее, подтвердило принципиальные диспозиции соглашения — в рамках тайного соглашения, к которому предварительно пришли Клемансо и Ллойд-Джордж осенью 1918 года, соглашению, которое перестраивало демаркационную линию, обещанную первоначальным соглашением, чтобы позволить включить Мосул в английскую зону. При этом утешительном согласии Клемансо, Ллойд-Джордж считал преждевременным и неосторожным существование определенного равнодушия французов по поводу точного размещения границы, разделяющей зоны А и Б. Эти последние предложения, часто отличающиеся слишком большими аппетитами, сформулированные 8 февраля 1919 года, получили 9 февраля ответ, которого можно было ожидать от «Тигра Клемансо». 20 марта 1919 года Ллойд-Джордж еще раз попытался ослабить принятые соглашения, поставив на передний план «Общую франко-британскую декларацию» от 9 ноября 1918 года. Целью этой декларации было успокоить настроения, пообещав арабскому населению Сирии и Месопотамии «благоприятствовать местным правительствам и гарантировать функционирование, нормальное и беспрепятственное, правительств, которые народы сами примут». (Английский текст декларации см. The Arab Awakening, стр. 435–436, датировано 7 ноября 1918 года). Придать ценность последнему соглашению — это была попытка обесценить предшествующее соглашение, которое уже стало помехой. Ссоры по поводу применения или неприменения предложенного соглашения, то англичанами, то даже французами, кристаллизировалось в апострофе Ллойд-Джорджа 21 мая 1919 года перед Советом Четырех: «Я хочу знать, требует ли французское правительство исполнения соглашения Сайкса-Пико в целом, на которое оно ссылается лишь тогда, когда оно может служить ему препятствием для британских притязаний… Не должно получиться так, что к соглашению будут обращаться, когда желают одного, и отвергать его, когда желают другого. Мы признали уже давно, что это соглашение — плохое решение; но если принять то, что его заменяет, Франция не обладает никакими правами на восток Ливана, она не может устанавливать там свое знамя, она не может направить туда ни одного солдата». (Paul Mantoux, Notes de l’Officier interprete, Les Deliberations du Conseil des Quatre, 24 mars-28 juin 1919, C.N.R.S., 1955, том 2, стр.119–164). Ссора длилась после подписания мирного соглашения. Но сам Бальфур заметил в своем меморандуме от 11 августа 1919 года, что Англия пыталась уменьшить ту часть, которую соглашение Сайкса-Пико приписывало Франции. Предложения в меморандуме были проигнорированы, но согласие, которое оно содержало, внесло возможный вклад в заключение соглашения (к тому же частичного) 15 сентября 1919 года. Перед лицом чуть более решительного блока союзников, Фейсалу приходилось быть решительным на встрече с Клемансо 27 ноября 1919 года. Он согласился считать соглашение теоретически действительным только по заключении мира с Турцией. Видимость арабского государства сохранил бы тот, кто мог бы там укрепиться. Но 25 апреля 1920 года, по соглашению Сан-Ремо, подписанному Высшим советом союзников, уничтожающим все прошлые соглашения, был отдан мандат на Сирию Франции, которая, по словам самого Ллойд-Джорджа, «не могла послать туда ни одного солдата». Дальнейшее известно: 14 июля 1920 года — ультиматум генерала Гуро Фейсалу; 20 июля — беспорядки по отношению к французской армии; 21 июля — арабские войска разбиты в Мейссалуне; 25 июля — вступление французов в Дамаск, Фейсал изгнан, вся зона А оккупирована.

[324] Переписка Хуссейна-Мак-Магона.

[325] Несмотря на кавычки, это не цитата, а парафраз (см. «Семь столпов мудрости», глава XLVIII).

[326] Мальро рассказывает об этой поездке лишь в следующей главе. Первые страницы, чтобы добавить напряжения, заполнены рассуждениями иногда общими, иногда ретроспективными (недавние — драма в Абу-Марха, более дальние — из детства Лоуренса). Отъезд Лоуренса произошел 4 июня 1917 года.

[327] 23 октября 1916 года.

[328] Эту картину домыслил Мальро, вдохновленный эпизодом в «Семи столпах», см. главу XXXVI.

[329] Фраза в оригинале несколько отличается (см. «Семь столпов мудрости», глава XLVIII: «Был ли когда-нибудь второй лейтенант так далеко от своих вышестоящих лиц?»).

[330] Вдохновлено «Семью столпами мудрости», глава XLVIII.

[331] Идет речь о поездке в Абу Марха, которая с начала до конца описана Мальро в главе Х. Эта неожиданная ретроспектива ведет в период от 15 до 25 марта 1917 года, когда повествование идет о середине июня 1917 года (см. «Семь столпов мудрости», глава ХХХI).

[332] Лоуренс называет его «мавр Хамед» («Семь столпов мудрости», глава ХХХI). Поскольку он принадлежал к племени атба, Мальро упрощает его именование.

[333] У Лоуренсе «другие магрибинцы» («Семь столпов мудрости», глава ХХХI).

[334] «Семь столпов мудрости», глава ХХХI.