Демон абсолюта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он не восстал бы сам, поскольку турки владели дорогами на Багдад и Дамаск, от которых зависело его племя.

Но он властвовал над долиной Сирхан, длинной цепью пальмовых рощ с колодцами, которая связывала его столицу, Джауф, в чистой пустыне, с Джебель-Друз в Сирии. Эта «дорога» в триста километров позволяла сдерживать турецкую армию в Палестине; по ней эмиссары Фейсала могли добраться до восточных ховейтат, чьи территории делали достижимой ближайшую цель Лоуренса, какой бы она ни была.

Центральные ховейтат пришли, чтобы засвидетельствовать свое почтение; прибрежные — в тот же день, с трофеями, взятыми в двух портах. Оставались восточные, первые по своим боевым качествам, и по престижу своего вождя, Ауды.

Он был самым великим воином севера, последней фигурой арабского рыцарства. Среди прибрежных ховейтат и руалла его власть была такой же, как у Нури — между Сирией и Тигром, у Фейсала — в Центральной Аравии. Его двоюродный брат и десять главных его сторонников пришли засвидетельствовать почтение Фейсалу от его имени.[299] Но с Аудой нельзя было вести переговоры заочно…

Центральные ховейтат были в состоянии кровной мести и с ховейтат Ауды, и с руалла. Фейсал должен был принимать каждого вождя племени отдельно, размещать одновременно один или два новых лагеря для гостей, предусмотрительно разделенных городом… Наконец, перед ним встречались вожди этих заклятых врагов. Платы за кровь в Аравии не существовало вовсе; Фейсал уплачивал ее; и не останавливался, пока не уверял кредитора, что он получил должное, должника — что он не заплатил ничего, и обоих — что они поладили на очень почетных условиях. Эмир знал каждое племя от Мекки до Дамаска; заботился о нем, равным образом пользуясь инстинктом и мыслью, в своем аристократическом стиле превосходно исполняя эту роль Правосудия, которая позволяла ему править теми, кого он судил, более глубоко, чем феодальные почести, которые он получал от них. Наконец, он мог принять от каждого торжественную клятву на Коране: «ждать, пока он ждет; идти, когда он идет; не повиноваться ни одному турку; относиться дружелюбно ко всем, кто говорит по-арабски, будь они из Багдада, из Сирии или из Аравии; ставить независимость превыше жизни, семьи и земных благ»[300].

«Дороги на Веджх полнились роями посланников, добровольцев и великих шейхов, скачущих, чтобы принести нам присягу на верность».[301]

Но в начале марта Клейтону были переданы срочные сообщения, которые получило его командование в Каире: в них впервые объявлялось о прибытии особого курьера.

Он привез текст инструкций Джемаль-паши Фахри. Хотя шифровальная служба не могла перевести все целиком, они смогли разобрать приказ направить всю турецкую армию из Медины и с юга на палестинский фронт.

Египетскую армию в этом случае атаковали бы с фланга двадцать пять тысяч человек, располагающих артиллерией двух армейских корпусов. Штаб ожидал, что арабы возьмут Медину или разобьют армию Фахри, когда она выступит.

Взять Медину штурмом — об этом нечего было и мечтать. Фахри хорошо укрепил ее, и турки в траншеях были среди первых солдат в мире. Атаковать армию, когда она выступит, напротив, было заманчиво. Фахри, боевых верблюдов которого забивали, получил инструкции грузить пушки, боеприпасы и багаж на поезда и укомплектовать их командным составом; его выступление следовало бы по линии железной дороги через горы, где его могли бы встретить максимальные силы арабской пехоты: она была не больше той, какой была, когда Фахри выгнал Фейсала из Субха.

Из Эль-Уэджа вышли четыре колонны, направленные, чтобы установить четыре базы впереди, все рядом с железной дорогой; Фейсал отправился с основной частью арабских сил на самое благоприятное место.

Но атаку на Медину или ее блокаду следовало предпринять сначала войсками Абдуллы, самыми близкими к городу, которые Фахри встретил бы, только начав свое выступление. Лоуренс выехал в Аис.[302]

Когда Лоуренс вернулся в Эль-Уэдж[303], Ньюкомба не было, он должен был заменить его у Абдуллы с несколькими пушками и всеми пулеметами, а также подготовить атаку самой северной крепости на железной дороге, до которой мог добраться. Если бы крепость была взята, а пути перерезаны, Фейсал с помощью Джойса продвигался бы на юг, как и было условлено, и занял бы железную дорогу до соединения с армией Абдуллы. Подкрепления собирались направить из Египта через Эль-Уэдж.

Это был именно тот план, который предлагал Лоуренс. И против которого он теперь возражал: 1) потому, что арабы оказались бы слишком слабыми против малейшей укрепленной позиции; 2) что они не взяли бы Медину в любом случае; 3) что занять железную дорогу — значило бы вовлечь себя в бой против армии Фахри, и этот бой был бы проигран: арабы могли ослабить турецкую армию в походе, при условии, что сохранили бы свою мобильность, сражаясь исключительно в дефиле, «ударяя, но не продолжая»; но они не победили бы в правильном сражении; 4) что от подкреплений из Египта, от которых не страдал бы в боях Фахри, слишком страдали бы арабы, потому что, убежденные, что им больше нечего делать, они с легким сердцем забросили бы всю работу.

Он говорил, что можно было сделать кое-что получше.

Осаждаемый дизентерией, он много раз уходил во время дороги, виделся с Абдуллой совсем недолгое время, когда наконец добрался до его лагеря, а затем свалился в палатке на десять дней. Этого времени было еще достаточно, чтобы Абдулла провозгласил, что он никогда не станет обстреливать священный город (что со стороны сына великого шерифа не было нелепостью) и тем самым показал как свою слабость, так и слабость своей армии.

До этих пор Лоуренс постоянно был вынужден действовать. Простертый в этой палатке, кишевшей паразитами, где через каждую дыру проникало солнце и залетали мухи, он в первый раз, когда наконец ему удавалось отвлечься от лихорадки, противопоставил действиям, которые вел до сих пор, военные теории. Проблема, которую ставила Медина, была слишком настоятельной, чтобы откладывать размышления о ней.

В начале восстания арабы взяли Мекку и Таиф. Эти две победы были последствием не сражений, а захвата врасплох.

Потом при каждой схватке арабов разбивали, начиная от их атаки под Мединой, как и в горах Субх, как и в Нехль.

С того часа, как Лоуренс увидел, что его первые предложения приняты, до Эль-Уэджа, не произошло ни одного настоящего сражения. Однако турки не атаковали ни Йенбо, ни Рабег, они отказались от своего похода на Мекку, были заперты в Медине или прилипли к Хиджазской железной дороге. Все это происходило так, как будто всякое сражение в Аравии было бесполезным.

Если бы арабы атаковали Медину, они были бы снова разбиты; если бы они попытались преградить железную дорогу на фронт, они были бы опять разбиты; но если бы, оставаясь недосягаемыми, они каждый день атаковали бы плохо защищенные места среди девятисот километров рельсов, турецкое выступление просто не могло бы произойти: ведь Фахри не мог пойти на риск, чтобы его армия была блокирована в пустыне.

Главной целью арабов становилась материальная база противника. «Мертвого турка легче заменить, чем локомотив». Мюррей тяжело продвигался через Синай, следовал километр за километром вдоль своей железной дороги, трубопровода, новых дорог. Пародируя Тацита: «Они превращают страну в пустыню и называют это миром»[304], Уэйвелл говорил о египетской армии: «Они превращают пустыню в фабрику и называют это войной»[305]. Но эта фабрика навязывала индустрию и туркам: а Лоуренс считал, что лучше зарыть ее песками. Если бы он заботился не о том, чтобы развязать бой, но о том, чтобы взрывать мосты и поезда, парализовать армию Фахри, а затем армию Палестины, техническое превосходство переходило к арабам: Египет поставлял им больше мин, чем было локомотивов у турок. Важный элемент во всякой внезапной атаке — они могли иметь превосходство в вооружении. Пятьсот отборных арабов с автоматами были сильнее, чем пятьсот турок с ружьями, даже если бы у тех были пулеметы и несколько пушек. С такими легкими отрядами, которые ударяют и скрываются в пустыню, недосягаемые, можно было каждую неделю атаковать множество вражеских постов, с верной победой и малой кровью.

Объектом, который навязывал Мюррей, была Медина. Ведь Мюррей, верный традициям военный, считал, что «цель всякой войны — уничтожение вооруженных сил противника»[306]. Арабская армия была в глазах каирского штаба лишь самым эффективным средством взять или изолировать Медину.

С начала кампании все арабские действия сходились — часто в мечтах — на Медине, как турецкие действия — на Мекке. Эта армия шерифов, которую Лоуренс хотел создать, чтобы с ее помощью поддерживать партизанскую войну иррегулярных сил, и в его глазах имела одну цель — Медину. Если он, когда выступал в Ведж, мог надеяться, что турки, оставленные в Медине, были обездвижены, потому что Фахри вынуждала к этому потеря верблюдов — что он планировал? Перерезать железную дорогу, чтобы снова выступить против изолированной Медины. Но что теперь значила Медина?

Она не была базой для Фахри: он не мог туда удалиться. Ведь арабы не были еще достаточно сильными, чтобы разбить турецкую армию в Хиджазе, и надо было надеяться не на то, что она уйдет оттуда, а что она останется там. Для этого достаточно было сделать работу железной дороги сомнительной, чтобы Фахри не мог предпринять выступление, поддерживаемое исключительно железной дорогой. Этим занимались подрывники Эль-Уэджа. Надо было, чтобы такие же отряды подрывников были присоединены к войскам Абдуллы. И чтобы обороне железной дороги была противопоставлена угроза ей с фронта Трансиордании, где Фахри не мог ее охранять.

Так же, как страсть Лоуренса, всегда ориентированная на Дамаск, ход войны призывал его на север. Ключ к Аравии был на палестинском фронте: целью этой войны было уничтожение не армии в Медине, но той армии, которая атаковала Мюррея. Если бы армия Мюррея была разбита, Медина была бы рано или поздно освобождена, а Мекка взята. Лоуренс всегда подозревал, что арабы, иррегулярные силы, не могли в одиночку добиться решительной победы; что им следовало быть на службе у регулярных сил. Эти силы он надеялся отыскать в армии, формирующейся под командованием Мавлюда. Но чем была эта армия, никогда не бывшая шерифской, в сравнении с армией Мюррея?

Арабское движение каждый день расширялось, так почему оно не должно было расшириться до Дамаска, до Алеппо? Одно лишь взятие Эль-Уэджа, угрожая железной дороге, сделало невозможным сосредоточение турецких сил против Мюррея; почему нельзя было сделать то же самое практически везде, где существовало арабское движение? Почему бы — не пренебрегая организацией армии шерифа — не рассматривать арабское движение в целом как пятую колонну египетской армии?

Действия арабских сил не против какой-либо позиции или турецкой армии, а против Хиджазской железной дороги освобождали Мекку, запирали Фахри в Медине и, несомненно, позволяли освободить Мюррея от угрозы в двадцать пять тысяч человек; то, что Лоуренс делал инстинктивно, отныне он собирался делать систематически.[307]

В первую очередь — завоевать арабскую базу в тылу турок, поддержанную флотом, защищенную племенами, и обосноваться на севере достаточно прочно, чтобы установить тесную связь между Фейсалом и Сирией. Организовать в Палестине и в Сирии иррегулярные отряды, как те, что существовали на арабских территориях во власти турок, способные в решительный момент нападать на турецкую железную дорогу. Многие члены «Фетах» были готовы основать такие группы. Теперь он заботился не о том, чтобы выиграть время посредством партизанской войны и создать маленькую армию, но о том, чтобы как можно скорее поставить национальную партизанскую войну на службу армии, такой же сильной, как турецкая армия.

Так, руководствуясь точной стратегией, но с такой высокой ставкой, что она казалась утопической, Лоуренс принял тактику, которая определялась отказом от сражения. Он знал, как мало офицеров штаба приняли бы такой план, который, казалось, противостоял всякой военной теории: от Клаузевица до Мольтке и Фоша, не забывая о Наполеоне, всякая война тяготела к сражению. Лоуренс, офицер запаса, сильно рисковал, что станет, как во времена «Незваных», фигурой любителя, увлеченного химерами. И, несомненно, стал бы, прежде всего в собственных глазах, если бы ему не были знакомы военные теоретики.

[299] Ибн Заал.

[300] Слегка измененная цитата из «Семи столпов мудрости», глава ХХХ.

[301] Там же.

[302] 13 марта 1917 года. Мальро ничего здесь не говорит о самом путешествии. См. «Семь столпов мудрости», глава ХХХI.

[303] 14 апреля 1917 года.

[304] Тацит, «Агрикола», параграф 30.

[305] A. P. Wavell, The Palesting Campaigns, London, Constable, 1928, стр.19.

[306] Carl von Clausewitz, On war, перевод Miss Maguire, London, William Clowes&Sons, 1909, книга VII, гл. VI, стр.119.

[307] См. «Семь столпов мудрости», начало главы ХХХIII.