Демон абсолюта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Переговоры с Внутренним водным транспортом. Реплика телефониста. Лоуренс добирается до Суэца. Поездка в Каир по железной дороге (включая черногорского драгуна). Алленби на станции. Встреча с Клейтоном. (см. «Семь столпов мудрости», глава LVI).

Алленби, изучив рапорт, вызвал Лоуренса тем же вечером.[361]

Он знал положение дел, потому что служил генералом в Южной Африке, где его прозвали бульдогом[362] за энергичность, результаты которой он теперь собирался увидеть. Несомненно, Алленби был убежден, как все, кто прибыл из Франции, что лишь артиллерия решает исход битвы; но, в прошлом офицер кавалерии, он способен был принять мобильную войну, которую штаб его предшественника попытался предложить ему.

То, что он запомнил в рапорте Лоуренса — использование восточных племен Сирии в конце войны. Когда Лоуренс прибыл в Джедду в первый раз, почти тайно, Медина была мощной турецкой базой, Мекка — под угрозой, а арабская армия — ордой партизан, способной в лучшем случае удержать свои горы. Теперь Медина была блокирована, Хиджаз был свободен, и Лоуренс ждал, чтобы Алленби призвал арабскую армию в Акабе, в двухстах километрах от его собственного центра — чтобы она стала правым крылом его армии. И все это сделал маленький босоногий человек, в таинственном облачении, которого одни считали мифоманом, а другие — чем-то вроде героя, и который, не сказав ни слова о том, что сделал сам, со страстной отвлеченностью математика излагал колоссу Алленби, что сделали арабы.

Но главнокомандующий знал, что все это сделали не столько арабы, сколько он сам. Лоуренс никогда не получал задания брать Акабу. Ему была предоставлена свобода, но он не был исполнителем лишь своих собственных планов; приказы штаба всегда касались Медины. И Медина не была взята, а железная дорога не была занята. Для Алленби накануне его наступления, как прежде для Мюррея, было необходимо, чтобы армия Фахри оставалась блокированной. Однако теперь она была блокирована — взятием Акабы.

После отъезда Лоуренса турки обнаружили признаки деятельности подрывников в пустыне: они засыпали колодцы. Но Акаба была в четыре раза ближе к железной дороге, чем Эль-Уэдж, и угрожала не только Хиджазской железной дороге, до которой участники вылазки могли добираться, не обращая внимания на колодцы, но и одной из двух северных веток, по которой прибывали турецкие подкрепления на палестинский фронт.

Акаба, однако, была лишь капитальным этапом. Сама арабская армия, поднявшись от Йенбо в Эль-Уэдж, затем из Эль-Уэджа в Акабу, должна была подняться от Акабы в Хауран и от Хаурана в Дамаск; каждое продвижение вдоль моря английской армии, из Газы в Джаффу, из Джаффы в Хайфу, из Хайфы в Бейрут, должно было корреспондировать с продвижением арабов по другому берегу Ливана. Могло статься, что арабское продвижение опередило бы английское, поскольку английская армия сдерживала армию турецкую.

Лоуренс побуждал Алленби видеть в арабской армии не столько армию как таковую, сколько нечто вроде флота[363]. Она всегда была очень слабой. Фейсал проиграл столько же сражений, сколько и выиграл, потому что племена покидали его, когда он покидал их территорию, за исключением десятка тысяч националистов и торговцев. Но эти иррегулярные войска удерживали пустыню, своего рода море; и турецким войскам в Сирии и Палестине, вытянутым по двум берегам Ливана, приходилось не меньше считаться с внезапными нападениями из пустыни, которые те наносили, чем с нападениями англичан с моря.

Фахри в Медине был нейтрализован, когда его коммуникации были поставлены под угрозу. Можно было бы нейтрализовать Фалькенхейма[364] и всю вражескую армию тем же путем. У турок мало было грузовиков, дороги их были плохими; всю их армию поддерживали две линии железной дороги, объединенные в одну на ста пятнадцати километрах к северу и к югу от Дамаска. Лоуренс предложил вынуждать их с самого начала к постоянным атакам, чтобы охранять железную дорогу по всей ее длине; две из турецких дивизий тогда покидали палестинский фронт. Потом пришел бы день — будь то такой же поход, как на Акабу, или сосредоточение арабских сил, или генеральное восстание — когда была бы оборвана главная линия, и вражеская армия была бы изолирована в тот самый момент, когда ее атаковал бы Алленби.

Для ведения своей войны он не просил ничего, кроме нового автоматического оружия и динамита; для восстания по всей Сирии — ничего, кроме денег.

Он внушал Алленби любопытство. Генерал знал от своей собственной службы разведки о тех препятствиях, которые пришлось преодолеть Лоуренсу, обо всем, что заставляло его сказать: «Многие армии принимают добровольцев, но не во многих продолжают добровольно служить», обо всем, что вынудило его предпринять рейд на Акабу, имея в распоряжении лишь пятьсот человек. Но Лоуренс все это преодолел, он поднял руалла и ховейтат в Сирхане, думанийе в Аба-эль-Лиссан, все племена, окружающие Акабу. Алленби понимал, что его талант был не столько в том, чтобы видеть правильно то, что другие видели неправильно, сколько в том, чтобы видеть что-то там, где другие не видели ничего, делать огромную путаницу чем-то вразумительным. Только этот человек видел, что он может сделать из арабов больше, чем партизан, и видел даже то, что поддержка регулярных батальонов Мавлюда [пробел] иррегулярных сил английской армии.

Окружение Алленби считало арабское движение подозрительным, потому что его надо было оплачивать. В штабе не доверяли торгашескому патриотизму. Лоуренс говорил, что арабский патриотизм не преображал людей в героев, но делал их способными сражаться, но на свой лад, что не было лишено эффективности. Прошли первоначальные недели апокалипсиса, и он смирился с тем, что арабы хотели сражаться с турками так, чтобы выгода была как можно больше, а опасность — как можно меньше. Возможности рассчитывать на них в решительный момент для него было достаточно.

В какой момент, если не в тот, который назначил бы Алленби? Одна арабская колонна не могла сражаться с одной турецкой дивизией, но могла помешать ей добраться до другой дивизии, которую атаковал бы Алленби, и поддержать ее. Лоуренс располагал значительными войсками, на условии, что их нельзя было объединять; и бесконечным фронтом — от Мекки до Алеппо — на условии, что его нельзя было устанавливать. Поднимаясь к северу, Фейсал терял большую часть кочевников полуострова, которые последовали за ним в Уэдж; но он находил там не только руалла и крупные племена, расселенные по всей длине бесконечного берега, где сирийская пустыня преобладала над Ливаном, но и оседлых жителей. Крестьянские воины Хаурана, веками вовлеченные в бои ради защиты своих полей, не могли находить убежище в пустыне на случай поражения, но они были менее алчными и более надежными солдатами, чем хиджазские всадники на верблюдах; и их можно было мобилизовать, как друзов, десятками тысяч. Фейсал, объяснял Лоуренс, действовал бы не менее эффективно в Сирии, чем в Аравии. В Аравии его действия опирались на шерифов. В Сирии шерифы были малочисленными и не пользовались влиянием; но если Фейсал был в Мекке сыном великого шерифа, в Дамаске он был руководителем «Фетах». Сирийские офицеры турецкой армии, чиновники, интеллектуалы Дамаска, Бейрута и Иерусалима, местные шейхи годами принадлежали к «Фетах» или его филиалам. Снова работа Лоуренса состояла в разведке, а затем в упорядочении того заговора, который он не мог бы сам создать, чтобы этот заговор мог действовать. Сирия была огромным тайным обществом.

Романтическая сторона всего этого могла бы привести Алленби к недоверию; но человек, который говорил ему, что собирается подготовить в Сирии четкую организацию, установить связь не только с друзскими и хауранскими эмирами, но и с губернатором Дамаска, применив свою теорию, дал английской армии лучшую базу в Турции: Акабу.

Во время объяснений Лоуренса главнокомандующий не отрывал глаз от карты.

— Хорошо! — сказал он. — Я сделаю для вас все, что смогу.[365]

Меньше чем через год в распоряжении Лоуренса было пятьсот тысяч фунтов золотом.

Глава XIV.

Планы турок отбить Акабу. Переброска в Акабу арабских сил. Инцидент с переговорами Мохаммеда и Ауды с турками [366] . Атака турок от Петры через вади Муса [367] . Гувейра [368] и конфликт Ауды с племенными вождями. Потеря зрения шерифом Аидом.

На рассвете поход возобновился.

С этих пор участки, занятые тамариндами, группировались: начиналась долина Рамм. Это был один из грандиозных геологических сдвигов, где первые народы видели следы секиры богов, одна из тех священных дорог, величие которых хранит память об атаке восставших ангелов. Вдыхая запах тамаринда, Лоуренс погружался в мир космогонии, в крепость своих детских грез, выросшую в масштабе Геракла…[369] Арабы молчали, как в пустыне.

Подрывные работы под мостом на повороте. Вылазка на железную дорогу. [370] Взрыв паровоза и разграбление поезда (включая тифозный вагон и попытки нападения арабов на Лоуренса; сержанты Стокс и Льюис практически не упоминаются). Переход через вади Рамм. [371] Триумфальное прибытие в Акабу Рейд на железную дорогу под Мааном. Дальнейшие подрывные работы на железной дороге. (см. «Семь столпов мудрости», главы LX, LXI–LXVIII).

Часть третья. Ключ к Дамаску

Глава XV.

Совещание с Алленби [372] . Стратегическое положение Дераа. Необходимость взятия Дамаска арабской армией. Решение о восстании одновременно со взятием Иерусалима. Планы передвижения арабских войск. План установить базу в Азраке и взорвать мосты в долине Ярмук. (см. «Семь столпов мудрости», главы LXI–LXX).

Шериф Насер отбыл в Мекку. Лоуренс выбрал шерифа Али[373], харита, который знал Сирию. Когда-то узник Джемаль-паши в Дамаске, этот харит был более молодым и менее варварским Аудой, привыкший к арабскому молодечеству — преодолеть километр, стоя одной ногой в стремени верблюда, скачущего рысью, а потом прыгнуть в седло; способный поднять с земли по одному человеку каждой рукой — но также убедительный оратор; он должен был сыграть в Азраке после похода ту же роль, которую играл Фейсал в Акабе.

Капитан Вуд как технический консультант. Абд-эль-Кадер и его прибытие в Мекку (включая реплику Фейсала о его безумии и честности). Состав войск, предпринявших поход [374] . Трудности с самого начала. Переход между Аба-эль-Лиссан и Мааном. Встреча с Аудой и Заалом. Эпизод с английскими пушками. «Берегись Абд-эль-Кадера». Встреча с бени-сахр [375] . Необходимость изучать диалекты и генеалогию. Два шейха, присоединившиеся к походу. Прибытие в лагерь серахин и ночная беседа (см. «Семь столпов мудрости», главы LXX–LXXIV).

Лоуренс из принципа никогда не вмешивался в проповедь Восстания; но этой ночью у него не было выбора: он заговорил. Не о Восстании; о пустыне. Сначала он должен был возродить старинную ненависть и презрение кочевников к оседлым жителям, упоение добровольно избранной нищетой, ничтожество городов в их мерзостном блеске перед одиночеством, усыпанном звездами и осиянном безмолвием Бога. Что еще составляло закон пустыни, как не вечный отказ от того, что принимается мирскими людьми, ее презрение к тысячеликому демону, которого городская толпа зовет счастьем[376]?

Нет примеров, чтобы на Востоке не прислушались к тому, кто говорит о Боге. Даже одобрительные возгласы замолкли. И чувство, которое, как ощущал Лоуренс, возникало перед ним из тени, окружавшей их тесный круг, было смирением.

Восстание, продолжал он, похоже на пустыню. Что можно в ней завоевать? Ничего. Акаба взята — надо идти на Ярмук. После Ярмука — следующий поход. Восстание требовало страданий пустыни — самых великих, сражений пустыни — самых опасных. Восстание шло от города к городу, не для того, чтобы там обосноваться, но для того, чтобы достичь того огромного города, который звался Аравией, и о котором оно не знало, так же, как кочевник не знает тех мест, куда толкает его пустыня. Но воины Восстания несли его в своих сердцах, как Бога, чей образ оно представляло собой [пробел], и, когда они становились несчастными, это было их преображением.

[361] Мальро, несомненно, хочет увеличить темп рассказа и сделать его еще более захватывающим. См. «Семь столпов мудрости». Р. Грейвс писал «Позже» (см Lawrence and the Arabs, стр.217), а Лидделл-Гарт: «Прежде чем Лоуренс мог переодеться в новую форму» (см. T. E. Lawrence in Arabia and After, стр.213).

[362] Возможно, неточность; известно, что Алленби прозвали Быком (Bull), а не бульдогом (Bull-dog). (Примечание переводчика).

[363] Что соотносится с классическим образом верблюда как «корабля пустыни».

[364] Фалькенхейм в генеральном штабе с 1916 года был заменен на Гинденбурга. Он уехал техническим советником на Средний Восток. См. «Семь столпов мудрости», глава LX.

[365] В «Семи столпах мудрости» (см. главу LVI) встреча описана значительно менее подробно. Очевидно, Мальро решил, с точки зрения техники повествования, использовать их первую встречу, чтобы удобно было показать политические и военные теории Лоуренса, которые действительно рассеяны по «Семи столпам» и по его переписке.

[366] 20 июля-2 августа 1917 года.

[367] 22 августа 1917 года.

[368] 7-10 сентября 1917 года.

[369] Все эти образы не упоминаются в «Семи столпах», они принадлежат Мальро.

[370] 19 сентября 1917 года.

[371] 20 сентября 1917 года.

[372] 11 октября 1917 года.

[373] Али, как известно, — одно из самых распространенных [мусульманских имен]. Не было никаких семейных связей между шерифом и эмиром Али, братом Фейсала, если не их общее происхождение от Пророка. (Примечание автора).

[374] 23 октября 1917 года.

[375] 1 ноября 1917 года.

[376] Варианты автора: Он содержался в трех словах: иди все дальше. / Быть кочевником — значит знать в тот момент, когда падаешь, потому что нервы и тело уже вынесли все, что можно вынести: ты падаешь лишь для того, чтобы однажды снова отправиться в путь. Оседлые люди живут ради своего счастья или своего удовольствия, а значит, ради своих чувств и своими чувствами; и все, что связано с чувствами, привязано к мгновению. Тот, кто шествует лишь в свое будущее, шествует в вечность, и лишение — высший акт человека. Свободный человек — тот, кто умеет не только ничем не владеть, но и ни на что не надеяться. Надежда — главная ловушка демона, который прилепляет человека к его будущему счастью. Будущее, к которому шествует кочевник — не счастье, а схватка: если пустыня священна, то потому, что это место, где надежда мертва. / Что значит жить? Бороться против судьбы, всемогущества, которое неумолимо катит мир к неизвестным целям, и всякую жизнь — к смерти. Жизнь имеет смысл лишь за пределами всякой надежды, в те пламенные моменты, когда человек противостоит всемогуществу [не с надеждой], но [зачеркнуто] в безнадежной трезвости. Почему они так долго любили войну, они, потомки стольких завоевателей, если не потому, что человек достигает Бога лишь тогда, когда бросает собственную жизнь на божественные весы, не зная иного воплощения, чем в собственной крови? Рай, который Пророк дарует воинам, погибающим в бою — не обещание: каждый носит в себе свою божественность. / То, чему учил [наследственный дар предвидения//молчаливое предвидение] пустыни — что Бог не во всемогуществе, но в борьбе против него. В вечном отказе от мира, в [яростном призыве к страданию, в страсти к разрушению самого себя]. Для того, кто способен [зачеркнуто] идти всегда все дальше, крикнуть еще раз «Еще!» в глубине адского круга боли [заменено: страдания]. Бог — это то, что создает человек по ту сторону судьбы.