В 1801 году память еще больше ухудшилась. Похоже, теперь была затронута даже рабочая память, та, что позволяет сосредоточиться на задаче. И все же она не пропала совсем. Яхман писал:
Содержание записок Канта было разнообразным, но в них ничего не осталось от прежнего остроумия. Васянский приводит следующий пример:
Именно из такого материала состоят «Примечательные высказывания Канта» Хассе. Другие работы тоже переполнены банальными, забавными или грустными высказываниями, которые говорят о его слабости. Даже Васянский, который, кажется, искренне любит Канта, промышляет такими историями. Много заметок о написании слов, их этимологии и значении. Это свидетельствует о том, что Кант чувствовал, что языковые навыки уходят, и боролся с этой потерей. Как бы то ни было, несколько месяцев спустя ему пришлось описывать даже такое слово, как «спальня», и он был вынужден использовать (не очень) определенные описания, чтобы его поняли. Васянский утверждал, что его теперь уже понимали только те, кто хорошо его знал. Его когнитивные способности постепенно снижались, возможно, уничтоженные серией микроинсультов.
Через некоторое время Васянский начал делать маленькие записные книжки для Канта, чтобы заменить множество маленьких бумажек для записей, которые он с собой носил[1638]. Это помогало Канту что-то помнить. Упадок, конечно, не прекратился. Кант принялся разрабатывать ряд странных теорий, основанных на наблюдениях либо полностью ложных, либо искаженных. Например, когда в Базеле необъяснимым образом умерло сразу множество кошек, Кант разработал теорию, что это связано с электричеством, потому что кошки очень «электрические» животные. И то давление, которое он постоянно ощущал у себя в голове, тоже было вызвано электричеством[1639]. Когда кто-то умирал сравнительно молодым, Кант говорил: «Наверное, он пил пиво». Если кто-то болел, он спрашивал: «Он пьет по вечерам пиво?» Пиво было, по его мнению, медленно убивающим ядом[1640]. Васянский резюмировал: «Кант, великий мыслитель, отныне переставал думать»[1641]. Множество анекдотов о скандальных взглядах и привычках Канта происходят, конечно, из этого периода. Они ничего не говорят ни о его философии, ни о его настоящей личности[1642]. Они, если угодно, постфилософские.
Мотерби был единственным, кого Кант по-прежнему навещал в эти годы, но он серьезно заболел и умер в 1801 году[1643].
Смерть Мотерби глубоко повлияла на Канта. Яхману приходилось дважды в день докладывать ему, как дела у Мотерби и каковы прогнозы врачей. Услышав, что Мотерби умер, Кант спросил: «Неужели я должен видеть, как все мои друзья один за одним уходят в могилу раньше меня?»[1644] После смерти Мотерби Кант «редко, если вообще когда-либо» покидал свой дом.
Он продолжал читать, но мало что понимал. Писать почти не получалось. В августе 1801 года один из друзей писал, что Кант «только в исключительные моменты записывал свои мысли по философским вопросам»[1645]. Часто он засыпал на стуле, во сне падал с него, не мог сам подняться, оставался неподвижно лежать и ждал, пока кто-нибудь не приходил. Неясно, как часто это происходило, пока Васянский не подарил ему кресло, с которого невозможно было упасть. Он все еще читал в постели. Трижды загорался его ночной колпак, и Кант затаптывал огонь ногами. Васянский поставил ему у кровати бутылку воды, изменил форму ночного колпака и попросил читать подальше от свечи. Васянскому теперь приходилось навещать Канта несколько раз в день. Друзья начали жалеть их обоих.
В ноябре 1801 года Кант передал Васянскому все дела, касающиеся его имения. Он подарил Васянскому памятную медаль, отчеканенную в его честь, а также дарственную к ней. Васянский не знал, от кого Кант получил эту медаль, но слухи о том, что ее подарили Канту евреи за разъяснение одного трудного места из Талмуда, казались ему «невразумительными». Ему, как и многим друзьям Канта в Кёнигсберге, Кант и Талмуд казались «слишком разнородными»[1646]. Васянский теперь отвечал и за средства Канта, составлявшие около 20 000 талеров – не так много, как 140 000 Гиппеля, но гораздо больше, чем можно было ожидать от профессора Кёнигсбергского университета. Деньги были важны для Канта, и он вкладывал их с умом. 14 ноября 1801 года Кант окончательно вышел из состава сената. Он не писал письмо об отставке сам, а только подписал его.[1647]
Между тем дома дела шли неважно. Лампе стал пользоваться «слабостью» хозяина. Он становился все более сварливым, получал необоснованные милости, не выполнял свою работу, часто напивался и проявлял «жестокость»[1648]. Васянский поговорил с Лампе, тот обещал исправиться, но стало только хуже. В январе 1802 года Кант признался Васянскому: «Лампе повел себя в отношении меня так, что мне стыдно об этом рассказывать»[1649] . Васянский позаботился о том, чтобы Лампе, служившего у Канта сорок лет, уволили в тот же месяц. Он получил ежегодную пенсию на том условии, что ни он, ни кто-либо из его родственников никогда больше не побеспокоит Канта.
Кант продолжал называть своего нового слугу «Лампе». Чтобы не забывать об этом, он записал в одной из своих записных книжек: «Имя Лампе теперь должно быть полностью забыто»[1650]. Этот вид перформативного противоречия, пожалуй, более ярко показывает его состояние, чем любой другой анекдот о старике Канте. Таких анекдотов много, большинство из них выдумки, и они ничего не дают для понимания того, кем был Кант[1651]. Шеффнер сообщал 4 января 1802 года: «Очень хорошо, что старик Кант больше не принимает никаких решений за себя. Шульце-Энезидем может штамповать о нем все, что захочет. Кант вверил себя если не в руки Бога, то хотя бы в руки времени, а время пожирает всех детей человеческих, какими бы ни были их способности»[1652].
Кант всегда был худощав, но в последние годы жизни похудел еще больше. Его мышечная ткань постепенно истончалась. Он сознавал это, заявляя при каждом приеме пищи, что «достиг минимума мышечной массы»[1653]. Крошечные ягодицы создавали особые трудности, когда он сидел, – а тогда он мог практически только сидеть. В 1801 году он еще мог шутить об «отсутствии возвышенности» у себя сзади, но в 1802 году нехватка мышечной массы уже затрудняла ему ходьбу[1654].
Зимой 1802 года здоровье Канта ухудшилось еще больше. После каждого приема пищи у него появлялось небольшая, твердая на ощупь выпуклость на животе. Ему приходилось расстегивать одежду, чтобы ослабить давление. Хотя, по-видимому, боли не было, но его это все-таки беспокоило. Стало лучше через полгода или около того. Весной 1803 года Васянский счел целесообразным выводить Канта на прогулки. Самостоятельно Кант больше не мог ходить, но его вывозили на коляске в сад. На улице он чувствовал себя неуютно, «как на необитаемом острове» [1655]. Со временем он снова привык к тому, чтобы быть вне дома, и даже предпринял короткое путешествие, но был так слаб, что едва мог чем-либо наслаждаться. Другие проблемы, такие как полное отсутствие зубов, запоры, затруднение мочеиспускания и потеря обоняния и вкуса, делали жизнь все более и более обременительной. Зимой он часто жаловался, как утомительна стала его жизнь, и выражал желание умереть. «Он больше не может приносить пользу миру и не знает, куда себя девать»[1656].
Фактически одной из немногих оставшихся ему радостей было наблюдение за славкой, которая прилетала каждую весну и пела у него в саду. Однажды, когда птица заставила себя ждать, он сказал: «Должно быть, в Апеннинах еще очень холодно», пожелав птице хорошей погоды для возвращения домой.[1657] В 1803 году птица не вернулась. Кант грустил и жаловался: «Моя маленькая птичка все не летит»[1658]. 24 апреля 1803 года Кант записал в блокноте: «Как в Библии: жизнь наша продолжается 70 лет, в особых случаях 80, и если она этого заслужила, то только стараниями и трудом»[1659]. Лето 1803 года прошло достаточно хорошо. Помимо прочего, он наслаждался маршами, которые играли при смене караула. Поскольку солдаты проходили мимо его дома, он открывал все двери, чтобы лучше слышать марш[1660].
Иностранные путешественники перестали к нему приезжать, он больше не получал никакого удовольствия от таких встреч. При этом жизнь его не была лишена других поводов к волнению. Дважды его пытались ограбить. Дверь на улицу всегда была открыта. Однажды вошла дама – хорошо одетая, по словам Канта, – она хотела что-то у него украсть, но, удивленная его очевидной живостью, спросила, который час. Кант посмотрел на часы и ответил. Она ушла, но через несколько минут вернулась, попросив его передать ей часы, чтобы она могла точно показать ему, который час. Кант так разозлился, что она в страхе убежала. Васянский сообщил, что Кант хвастался ему этим приключением и утверждал, что в случае чего отважно бы оборонялся. Васянский был настроен скептически, считая, что «победа, пожалуй, была бы за ней, и Кант в своем преклонном возрасте оказался бы впервые побежден дамой»[1661]. Сомнительно, конечно, чтобы Кант когда-либо в своей жизни часто дрался с дамами. Еще одна женщина, которая, должно быть, хорошо знала о «слабости» Канта, попыталась его обмануть, сказав Васянскому, что ее муж одолжил Канту дюжину серебряных ложек и несколько золотых колец. Вместо них она готова была взять деньги. Когда Васянский в свою очередь предложил вызвать полицию, она начала выпрашивать деньги[1662].
К началу конца «слабость» все быстрее одолевала Канта. Васянский вызвал «по предварительному согласию» сестру Канта. Эта сестра, которой Кант долго помогал, «была похожа на него как лицом, так и добротой». Будучи на шесть лет младше Канта, она была гораздо здоровее, оставалась «бодрой и свежей». Поскольку Канта пугали перемены и он до того всегда был более или менее один, она сидела «позади» его стула. Через некоторое время Кант к ней привык. Она заботилась о нем «с сестринской нежностью», стараясь не расстраивать его, всегда оставаясь рядом. У нее были необходимые «терпение, кротость и снисходительность», чтобы заботиться о старике со множеством странностей[1663]. В общей сложности она провела в доме Канта около полугода. К тому моменту, когда она въехала в дом, ум Канта уже настолько повредился, что он едва понимал, кто он такой. Яхман видел его в августе 1803 года, но Кант уже не узнавал его. Он не смог вспомнить ничего, что связывало их всего несколько лет назад. Когда Яхман спросил его о самочувствии, Кант охотно заговорил о своем состоянии. И все же он не мог закончить ни единой короткой фразы, «так что его престарелая сестра, сидевшая за его стулом и, возможно, много раз уже слышавшая одно и то же, подсказала ему недостающее слово, которое он повторил»[1664]. Когда Яхман уходил, Кант попросил его рассказать сестре, кто он такой, чтобы она позже могла объяснить это Канту. Стало быть, Хассе, который рассказывал, что Кант «извинялся» перед друзьями за некультурность сестры, весьма лукавил; а Мецгер, намекая, что Кант был морально ущербным человеком, поскольку не позволял сестре есть за его столом, лукавил еще больше. Либо Хассе не видел, насколько плох был Кант, либо у него были другие мотивы, отличные от заявленных[1665].
8 октября 1803 года состояние Канта стало угрожать его жизни. По словам Васянского, это произошло в результате диеты. Последние несколько лет он ел плохо, не любил никаких традиционных блюд. С другой стороны, он пристрастился к бутербродам с тертым сухим английским сыром (чеддером), который Васянский считал для него вредным. 7 октября, вопреки совету Васянского, он объелся им:
На следующее утро в 9 часов, когда сестра вела его по дому, Кант потерял сознание. Его уложили в кровать в отапливаемом кабинете. Пришел доктор. Кант издавал звуки, но не мог произнести ни слова. Чуть позже ему удалось заговорить, но слова звучали невнятно. Скорее всего, он перенес инсульт, а не приступ несварения желудка, но по распоряжению Васянского ему больше не давали сыра[1667]. И все же именно сыр мог стать причиной «болезни» Канта – по крайней мере опосредованно. Из-за волнения по поводу запрещенной пищи могло подняться давление, и случился инсульт. Так ли это было или нет, мы никогда не узнаем, но мы знаем, что Васянский чувствовал свою вину. 27 октября Шеффнер писал другу: «Кант теперь почти лишился души, но он все еще жив; часто он не узнает своих повседневных знакомых»[1668]. Ранее в марте он писал, что Кант «не может двух слов связать, похоже, он полностью утратил разумную душу» [1669].
«После этой болезни Кант никогда не был так счастлив, как раньше». Званые обеды возобновились, но он больше ими не наслаждался. Он поторапливал гостей, и хотя друзья Канта все еще приходили к нему на обед, это было скорее рутиной из чувства долга, нежели удовольствием – по крайней мере, для большинства из них. Некоторые, как Хассе, похоже, наслаждались этим как своего рода зрелищным видом спорта. Многие гости из-за пределов Кёнигсберга тоже так проводили время, причем большинство – довольно охотно. Христиан Фридрих Ройш, регулярно приглашавшийся в 1803 году на обеды Канта, отмечал, что
Мецгер, не стеснявшийся в выражениях, отмечал, что Канта, который долгое время был сам себе врачом, возможно, «слишком тревожит наблюдение за медленным угасанием своих сил» и что в последние годы он «развлекал своих друзей этим до тошноты…» Для него это была лебединая песня кантовского эгоизма или его странностей[1671]. Для остальных это было просто ужасно.
Кант ложился спать рано, но проводил ночи без сна, измученный кошмарами[1672]. «Непринужденное хождение по комнате сменялось страхом, который был сильнее всего сразу же после пробуждения»[1673]. За ним нужно было присматривать каждую ночь. На помощь позвали родственников. В декабре Кант уже не мог написать свое имя. Он не мог найти ложку, говорил с трудом. В последние несколько недель своей жизни он никого не узнавал. Он коротал дни, сидя в кресле словно во сне. Кант скорее «прозябал», чем жил, думал Васянский. Гость из Берлина, которому позволили увидеть Канта, позже писал, что он нашел от Канта одну оболочку, но не его самого.
Яхман, посетивший его однажды вечером в конце 1803 или в начале 1804 года, застал Канта «беспокойно и бесцельно бродящим по комнате, ведомым слугой. Он лишь смутно понимал, что я здесь, беспрестанно расспрашивал о неясных основаниях (Gründe) перед ним. Что он мог иметь в виду под основаниями, осталось мне неизвестным, но когда он коснулся моих несколько прохладных рук, он воскликнул о прохладных основаниях, которые он не может ухватить»[1674].
В начале 1804 года Кант уже почти ничего не мог есть. «Ему все казалось слишком жестким и безвкусным». За столом он только заикался, а ночью не мог заснуть[1675]. Иногда его ум ненадолго обретал последовательность, но это случалось редко. Однажды он удивил врача, когда пробудился из полубессознательного состояния и заверил его: «Чувство человечности меня еще не покинуло!»[1676] 11 февраля он произнес свои последние слова. Поблагодарив Васянского за то, что тот дал ему разбавленное водой вино, он сказал: Es ist gut, или «Хорошо»[1677]. Как много раздули из этих слов, но Es ist gut— не обязательно утверждение, что это лучший из всех возможных миров, но может значить и «достаточно», и, вероятно, в данном контексте означало именно это. Он достаточно выпил – но и жизни с него было достаточно.
Кант наконец умер 12 февраля 1804 года, в 11 часов утра, не дожив двух месяцев до восьмидесятилетия. Яхман писал, что он умер ближе к полудню, «так спокойно, как только возможно, без каких-либо судорог и признаков насильственного расставания, но, по-видимому, с радостью…»[1678] Васянский писал: «Механизм остановился, и последнее движение в машине завершилось. Его смерть была прекращением жизни, а не насильственным актом природы»[1679].
На похоронах его память почтили стихотворением – слабым, судя по всему. Стихотворение его любимого автора, возможно, подошло бы больше; ибо Кант, который хотел быть лишь человеком, был в высшей степени замечательным примером этого биологического вида, отмеченного Поупом в поэме «Опыт о человеке» словами:
Действующие лица
Бачко, Адольф Франц Йозеф фон (1756–1823) – ученик Канта в семидесятые годы (и друг Крауса). Полностью потерял зрение, но был талантливым историком. Ему не разрешили преподавать в Кёнигсбергском университете, потому что он был католиком.
Бек, Яков Сигизмунд (1761–1840) – один из самых известных первых последователей Канта. Учился в Кёнигсберге, где на него оказал влияние не только Кант, но и Краус. Опубликовал между 1793 и 1796 годами книгу с объяснениями критической философии Канта. Вначале твердо следовал его учению, а в последней книге «Единственно возможная точка зрения, с которой должна оцениваться критическая философия» Бек пошел своим путем, к великому огорчению Канта.
Боровский, Людвиг Эрнст (1740–1832) – один из первых учеников Канта; дружил с Кантом всю жизнь. Ближе к концу жизни Боровский занимал высокие посты в лютеранской церкви Пруссии. В последние годы жизни Канта был частым гостем на обедах. Написал одну из трех «официальных» биографий Канта, но не пришел на его похороны.
Васянский, Эрегот Андреас Кристоф (1775–1831) – изучал богословие в Кёнигсбергском университете в 1772–1780 годах. Учился у Канта и был его amanuensis[1681]. Служил в Кёнигсберге дьяконом с 1786 года и заботился о Канте в последние годы его жизни. Был исполнителем завещания Канта и третьим из трех его «официальных» биографов.
Гаман, Иоганн Георг (1730–1788) – один из близких друзей Канта (и Грина). Родился и получил образование в Кёнигсберге. Был также известен как «северный маг». Один из важнейших христианских мыслителей Германии второй половины XVIII века. Защищая иррационалистическую теорию веры, выступал против господствующей философии Просвещения. Духовный наставник литературного движения «Буря и натиск». Гердер популяризировал эти идеи после отъезда из Кёнигсберга в 1764 году.
[1638] Некоторые из них сохранились. См.: Hermann Degering (ed.), Immanuel Kants Mittagsbüchlein vom 17. August bis 25. September 1802 (Berlin, 1926).
[1639] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 2(40), 2012, с.72; ср.: Jachmann, Kant, p. 207, а также Rink, Ansichten, p. 105–119 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 479–484).
[1640] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 4(42), 2012, с.110; см. также: Rink, Ansichten, p.111f. Кант почти никогда не пил пиво.
[1641] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 2 (40), 2012, с. 72.
[1642] Я не буду приводить большинство из них, поскольку они ничего не добавляют к нашему пониманию Канта. Нескольких примеров должно быть достаточно, чтобы показать, что то были признаки старческого слабоумия.
[1643] Rink, Ansichten, p. 77; Форлендер (Vorländer, Kant, II, p. 28) утверждает, что Мотерби умер в 1799 году.
[1644] Jachmann, Kant, p.163; Руфман умер в 1794 году, граф Кейзерлинг в 1788-м, а графиня в 1791 году (см.: Vorländer, Kant, II, p. 28).
[1645] Ринк – Виллеру, цит. по: Vaihinger, “Briefe aus dem Kantkreis,” p. 294. Он также писал, что оставил всякую надежду на то, что Кант поправится. Тем не менее Кант все еще проводил по три часа на званых обедах.
[1646] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 3 (41), 2012, с. 90.
[1647] Ak 12, p.443. Причиной этого письма было письмо ректора (от 12 ноября 1801 года) с просьбой об отставке (Ak 12, p. 442).
[1648] Wasianski, Kant, p. 251.
[1649] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 4 (42), 2012, с. 102. См. также: Briefe von und an Scheffner, ed. Warda, II, p. 401: «Кант разошелся с Лампе силой полиции».
[1650] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 4 (42), 2012, с. 105.
[1651] Andrew Cutrofello, Discipline and Critique: Kant, Poststructuralism, and the Problem of Resistance (Albany: State University of New York Press, 1994), p. 103–115. Катрофелло использует эту заметку и отношение Лампе к Канту для выстраивания определенной картины сексуальности Канта. Он спрашивает: «Совершил ли Лампе какую-то сексуальную выходку по отношению к Канту?» (p.112f). Он утверждает, что «императив забыть имя Лампе можно прочесть в свете морального осуждения Кантом гомосексуализма. Мужчина, который подступает к другому мужчине с сексуальными намерениями, больше не заслуживает быть личностью. Если Лампе действительно поступил таким образом по отношению к Канту, у Канта появилась бы моральная обязанность перестать думать о Лампе как о личности» (p. 113). Это чистая фантазия, или же автор выдает желаемое за действительное. Ни пьяный слуга, ни немощный и впавший в слабоумие Кант ничего подобного не имели в виду.
[1652] Scheffner, Briefe von und an Scheffner, II, p. 379.
[1653] Jachmann, Kant, p. 210.
[1654] Jachmann, Kant, p. 210.
[1655] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 4 (42), 2012, с. 106.
[1656] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 4 (42), 2012, с. 108.
[1657] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 4 (42), 2012, с. 107.
[1658] Hasse, Merkwürdige Äußerungen, p. 46.
[1659] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 4 (42), 2012, с. 111.
[1660] Wasianski, Kant, p. 268. Ср. с. 222–223 данной книги.
[1661] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 1 (43), 2013, с. 105.
[1662] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 1 (43), 2О13, с. 105.
[1663] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 1 (43), 2013, с. 114: в оригинале – Geduld, Sanftmut und Nachsicht. Мне кажется особенно показательным слово Nachsicht. Это говорит о том, что иногда ухаживать за братом было трудно.
[1664] Jachmann, Kant, p. 20if.
[1665] Ср. с. 16–18 данной книги.
[1667] Jachmann, Kant, p. 211; Яхман говорит о «нервном ударе». Этот инсульт, вероятно, имел мало общего с запором Канта, постоянным спутником его старости.
[1668] Scheffner, Briefe von und an Scheffner, II, p. 426.
[1669] Scheffner, Briefe von und an Scheffner, II, p. 423.
[1671] Äußerungen über Kant, p. 28f (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 475).
[1672] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 4 (42), 2012, с. 110.
[1673] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 1 (43), 2013, с. 103.
[1674] Jachmann, Kant, p. 209.
[1675] Hasse, Merkwürdige Äusserungen, p. 48 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 584).
[1676] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 2 (44), 2013, с. 87.
[1677] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 2 (44), 2013, с. 89 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 592). Мальтер датирует это 11 февраля 1804 года.
[1678] Jachmann, Kant, p. 212.
[1679] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 2 (44), 2013, с. 90.
[1681] Секретарь, личный помощник (лат.). – Прим. пер.