Кант. Биография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кант верил, что выполняет свой долг, высказываясь публично.

Идеи Канта о космополитизме все еще горячо обсуждают сегодня. Одни отвергают их как «евроцентрическую иллюзию», другие превозносят как ответ на проблему выживания человечества. Будущим поколениям доведется узнать, являются ли они тем или другим. Тем не менее они ясно дают понять, что Кант считал себя прежде всего не прусским гражданином, а гражданином мира. Он радовался, что живет в то время, когда в истории человечества происходят важные перемены, и считал, что он готов принять вызов, обратиться к важным вопросам, вытекающим из этих перемен, и попытаться подпитать то хорошее, что в них есть. Какими бы незначительными ни были некоторые из поводов для его работ, Канту удалось выйти за их пределы и сказать что-то, что имело непреходящее значение.

Космополитические идеи Канта были задуманы как часть гражданской религии, подобной той, которую представляли себе Джеймс Мэдисон, Томас Джефферсон и другие создатели американской конституции. Его трансцендентальный идеализм, по крайней мере в области морали, в конечном счете есть политический идеализм, где достижение величайшего блага не является чем-то, что будет достигнуто в другом мире, но является задачей, которая должна быть выполнена на этой земле. Политические труды Канта были попыткой показать, как рациональные (или разумные) идеи можно поставить на место религиозных и почему для блага человечества действительно необходимо переосмыслить религиозные идеи таким образом, чтобы они соответствовали потребностям человечества.

Глава 9

Старик (1796–1804)

Первые годы в отставке (1796–1798): «Несколько изменился»

Яхман, живший за пределами Кёнигсберга и приезжавший в город лишь несколько раз в год, был, пожалуй, в наилучшем положении для того, чтобы наблюдать изменения, происходящие с Кантом, которые труднее было заметить тем, кто видел его каждый день или почти каждый день. В 1804 году он писал:

Именно об этой трагедии еще следует рассказать.

В записях университетского сената за зимний семестр 1796/97 года обнаруживается следующая запись: «Иммануил Кант, Старший ординарный профессор логики и метафизики факультета философии: „я не читал лекций из-за возраста и недомогания“». Запись за лето 1797 года гласила: «не мог читать лекции из-за возраста и слабости», а за зиму 1797–1798 годов: «не читал лекции из-за возраста и болезни»[1508]. Эти заметки, написанные самим Кантом, показывают – по крайней мере косвенно, – что он больше не мог преподавать начиная с лета 1796 года, когда ему пришлось прекратить свои лекции. Это был тот самый период, когда Яхман заметил у него первые признаки умственной слабости. В тот год Кант также должен был исполнять обязанности ректора университета, однако отказался[1509].

Его повседневная жизнь шла своим чередом – вероятно, даже более размеренно, чем когда-либо. Больше не обязанный читать лекции, не посещая ни одного заседания университетского сената, Кант жил теперь гораздо более замкнуто, чем когда-либо прежде. Он по-прежнему вставал в пять утра, пил чай, курил трубку, «а затем садился за рабочий стол и сидел за ним почти до часа дня». Если верить его собственным жалобам, он не мог работать все это время, так как долгое интеллектуальное напряжение давалось ему с трудом. После работы он переодевался к обеду. Обед длился с часа до трех, часто дольше, обычно он приглашал двоих гостей. Сразу после обеда Кант отправлялся на ежедневную часовую прогулку. В плохую погоду его сопровождал слуга Лампе. Вернувшись, Кант занимался домашними делами, читал газеты и журналы. Прежде чем лечь спать в десять вечера, он размышлял о своих трудах, делая заметки на клочках бумаги[1510].

Большинство его друзей либо умерли, либо вот-вот умрут. 23 апреля 1796 года Гиппель, один из самых частых его гостей на обеде и самый близкий и яркий из оставшихся в живых друзей, внезапно скончался после непродолжительной болезни[1511]. Ему было всего пятьдесят пять лет. Его смерть вызвала ряд вопросов. Он был весьма уважаемым общественным деятелем, но у него было две жизни, а знали только об одной. Почти никто не знал, что он опубликовал огромное количество книг анонимно. Он признался лишь некоторым своим друзьям, что был автором некоторых из этих книг. Только Шеффнер знал их все. Подозрения, конечно, были. Так, Гаман иногда был близок в своих догадках, да и другие тоже. Шеффнеру часто приходилось лгать, и он чувствовал себя скомпрометированным. Некоторые из книг Гиппеля имели большой успех во всей Германии. Он был бы знаменит, если бы признал свое авторство, но он этого не сделал. Одной из причин, вероятно, было то, что он боялся скомпрометировать свою карьеру высокого правительственного чиновника, если бы король и его министры в Берлине знали, что он страдает от «демонической поэзии» и не тратит все силы на служение правительству[1512].

Гиппель не смог избавиться от «хаоса бумаг», составлявшего его литературное наследие. Там были сотни страниц с заметками, наблюдениями и цитатами, компрометирующими обрывками информации и нелестными набросками о характерах его друзей[1513]. Друзья рассердились, сочтя, что эти бумаги ставили под сомнение характер Гиппеля. Он оставил большую по тем временам сумму в 140000 талеров. Как это можно объяснить, если не алчностью?[1514] Его скрытная натура и литературная эксплуатация дружбы перешли все границы с точки зрения почти всех его друзей.

Как если бы этого было недостаточно, обнаружилось и то, что он был большим гедонистом (Wohllüstling) и участвовал в разного рода сексуальных эскападах. Например, он нередко заставлял слуг бить его мокрыми полотенцами[1515]. Шеффнер, чьи «непристойные» стихи еще не канули в лету, счел необходимым отгородиться от Гиппеля, объясняя, почему он ничего не подозревал о сексуальных наклонностях Гиппеля или других его недостатках. Он, то есть Шеффнер, жил далеко, ничего не знал о его молодости и смотрел на него исключительно как на начальника. Со своей стороны, Гиппель сделал все, чтобы замести любые следы, которые могли бы позволить Шеффнеру сделать выводы о «его образе мыслей и действий». Он не был самолюбив и едва ли когда-либо выказывал свои недостатки. «Я никогда не находил в его доме никаких свидетельств его склонности удовлетворять свои половые потребности»[1516]. То, что Гиппель не мог быть его другом «в том смысле, в каком он уверял меня в своей дружбе, стало ясно только после того, как я увидел доказательства после его смерти и мне рассказали другие»[1517]. Гиппель разочаровал своих друзей. Он был меркантильным, лживым, скупым и помешанным на сексе[1518]. Усугубляло эти недостатки в глазах многих друзей то, что он так долго успешно скрывал их.

Пока Гиппель болел, Кант каждый день справлялся о его здоровье, но не навещал его. В день, когда старый друг умер, Кант сказал: «Это действительно печально для тех, кто близок к покойному, но пусть мертвые хоронят своих мертвецов», тем самым прервав любой дальнейший разговор о Гиппеле[1519]. Кант не принадлежал к числу тех, кто поносил Гиппеля, он продолжал называть его «близким» и «любимым» другом. Можно не сомневаться, что он всегда гораздо лучше осознавал сложную, даже противоречивую природу этого человека, который был столь же успешен в погоне за мирским успехом, как и в своей тайной карьере «бумагомарателя».

Гиппель всю жизнь оставался пиетистом, писал гимны, которые до сих пор можно найти в Gesangbuch протестантских церквей в Германии, но он также был масоном, придерживавшимся принципов Просвещения, и скептически настроенным автором сатир и комедий в стиле Стерна. В декабре 1793 года он писал Канту:

Хотя Гиппель был верующим в том смысле, в котором Кант не был, он не видел в этой работе той опасности, которую видели в ней многие другие государственные деятели. Яхман попросил Канта в 1794 году использовать свое влияние на Гиппеля, «которого Вы можете убедить в чем угодно», чтобы добыть ему должность в Кёнигсберге. У Яхмана были основания полагать, что Кант действительно имел такого рода влияние на Гиппеля, поскольку он получил стипендию благодаря вмешательству Канта[1521].

Большая часть споров вокруг Гиппеля сосредоточилась на публикации его «Жизненных судеб по восходящей линии» (Lebensläufe nach aufsteigender Linie). В первом томе он активно пользовался записями лекций Канта по антропологии и метафизике. Вскоре после смерти Гиппеля некий Г. Флемминг в Гёттингене обещал доказать на основании сходства книги с опубликованными сочинениями Канта, что именно Кант – автор анонимных Lebensläufe, а также еще двух книг[1522]. Несколько позже Иоганн Адам Бергк ослабил это утверждение, выдвинув версию, что Кант написал только философские части книги. Кант понял, что надо ответить. В конце того же года он написал «Заявление об авторстве Гиппеля», указав, что не был ни автором, ни соавтором книги[1523]. Сходство между текстом Гиппеля и его собственными сочинениями объяснялось тем, что Гиппель пользовался записями, сделанными его учениками. Это не означало, что Гиппель занимается плагиатом. Лекции Канта – общественный товар, и любой, кто находит их полезными, может пользоваться ими так, как посчитает нужным. «Поэтому мой друг, который никогда отдельно не занимался философией, мог воспользоваться этими подручными материалами, так сказать, как пряностью, чтобы добавить вкуса для читателей, без требования дать отчет, раздобыл ли он их из соседского сада или из Индии»[1524].

Кант знал, что Гиппель был автором Lebensläufe, почти сразу после публикации книги, хотя в черновике своего заявления он утверждает, что никогда не затрагивал тему этих книг в разговорах или письменно, – но это потому, что он был чуток к нуждам Гиппеля. Поскольку Гиппель никогда ничего не говорил ему о книгах, и поскольку он считал, что того, кто хочет остаться инкогнито, в приличном обществе не нужно принуждать раскрывать себя, он уважал желания Гиппеля. Он знал, сколько его собственных мыслей вошло в Lebensläufe и в книгу «О браке», еще до того, как Гиппель их опубликовал. Гиппель был его «бывшим студентом, позже добродушным знакомым, а последние десять лет и близким (vertrauter) другом», и он не хотел причинить ему вреда. С другой стороны, однако, он не хотел казаться соавтором в литературном творчестве Гиппеля[1525].

Гиппель использовал в Lebensläufe утверждение Канта, что «при чтении книги необходимо выискивать душу книги и пытаться постичь идею автора; только тогда мы узнаем книгу полностью». Это значит, что важна не столько личность автора, сколько то, что он намеревался сказать. Идея автора, составляющая душу книги, – это чья-то идея, и их нельзя полностью разделить. Можно не сомневаться, что Кант лучше понимал идею книги и личность автора, чем он выказывал Гиппелю. Можно не сомневаться и в том, что Гиппель очень хорошо знал, что Кант имеет довольно хорошее представление не только о книгах, которые он опубликовал анонимно, но и о том, кто их автор. То, что ни Кант, ни Гиппель не считали это препятствием для дружбы, может быть, и замечательно, но еще более замечательным был характер их бесед на темы, которые Гиппель обсуждал в своих работах. Остроумие и ирония, свойственные этим беседам, вероятно, только усиливались от того факта, что некоторые из их общих друзей тоже так или иначе знали о некоторых сложностях гиппелевского положения. Сам Гиппель утверждал, что «устное изложение раскрывает образ мысли», что письмо – чистая имитация речи и что «все, что столь же велико, как наше искусство, должно быть сказано»[1526]. Конечно, дело было не только в том, что говорилось, но и в том, кто это говорил и как.

Шеффнер знал обо всем этом, и Пёршке и Йенш тоже, но ранние биографы Канта либо упустили это, либо это была одна из тех граней его жизни, о которых они предпочитали не упоминать. В конце концов, Гиппель был для них персоной нон грата, по крайней мере после смерти. Если их смущал тот факт, что Кант продолжал его чтить, то его тесная дружба с Гиппелем в 1786–1796 годах, возможно, смущала еще больше. Со своей стороны, Кант не просто потерял еще одного друга в лице Гиппеля, но и важнейшую составляющую своей общественной и интеллектуальной жизни.

Летом 1797 года известный анатом и хирург Фридрих Теодор Меккель (1756–1803) посетил Кёнигсберг и остановился у Канта. Он обнаружил, что ум Канта настолько слаб, что неразумно ожидать, что тот отныне внесет что-то новое и оригинальное в философские дебаты, и он высказался об этом публично. Пёршке встал на защиту Канта, написав Фихте в июле 1798 года, что Канта, возможно, и одолевают слабости, вызванные старостью, но это не означает, что «ум Канта уже мертв. Конечно, он больше не может подолгу сосредоточенно мыслить; теперь он живет в основном за счет богатого запаса своей памяти, но даже сейчас он часто придумывает исключительные комбинации и проекты»[1527]. Это не означает и того, что Канта уже не слишком интересовало, как обсуждают его философию другие. Он с горечью жаловался на Фихте. В самом деле, нельзя было упомянуть Фихте и его школу без того, чтобы Кант не разозлился. С другой стороны, «он просто не принимал Рейнгольда всерьез». Его суждение о Гердере было почти таким же страстным, как и осуждение Фихте: Гердер «хотел быть диктатором и любил заводить апостолов»[1528]. Также он «не был полностью доволен своим комментатором Беком», предпочитая комментаторов, которые «строже придерживались» его мысли[1529]. Когда его однажды спросили, почему он никогда не говорил о Рейнгольде ничего плохого, он ответил: «Рейнгольд сделал мне слишком много хорошего, чтобы я мог сердиться на него»[1530]. Имя «Фихте», с другой стороны, даже звучало подозрительно: «Фихте» (Fichte) означало «ель», а плохие доказательства иногда назывались «еловыми». Кроме того, «увести кого-то за ели» означало обмануть [1531] . Некоторые из знакомых Канта были согласны с этим. Так, Боровский считал, что «этот человек правда был крайне неблагодарен» по отношению к старому философу[1532]. Другие, например Пёршке, встали на сторону Фихте. Канта также задевали нападки Николаи, и он заявил, что они с Эберхардом просто «не хотели понять его систему»[1533].

Хотя сам Кант больше не был прежним великим собеседником, у него, по-видимому, все еще случались просветления. Летом 1798 года богослов Иоганн Фридрих Абегг (1765–1840) посетил Кёнигсберг во время путешествия, которое привело его в большинство важных культурных центров Германии. Он вел подробные записи, и из них мы можем получить некоторое представление о том, насколько разнились мнения о Канте в Кёнигсберге (и в других местах) в то время. Герц, которого Абегг посетил в Берлине, восхвалял характер Канта, эксплицитно противопоставляя его «кантианцам», – из которых не вышло ни одного достойного человека[1534]. Все друзья, знакомые и студенты Канта в Кёнигсберге, казалось, были согласны с этим суждением, но некоторые говорили, что он плохо воспринимает критику. Другие, например Пёршке, отмечали, что Канту не хватало доброжелательности или желания помочь. Шеффнер критиковал Канта за то, что тот был недостаточно великодушен в своем заявлении о Гиппеле. Зачем он сказал о конспектах лекций, которыми воспользовался Гиппель? Разве он не мог просто сказать, что Гиппель его друг?[1535] Бок тоже считал, что Кант создал впечатление того, что Гиппель украл его идеи, что он «бесчувственный» человек, которому «нельзя позволять говорить о дружбе и любви»[1536]. Дойч подчеркивал, что Кант был близким другом Гиппеля, «если кого-то вообще можно было назвать другом Гиппеля»[1537]. Гиппель и Кант были «великолепным развлечением»[1538].

Боровскому не нравилась философия Канта[1539]. Пёршке предпочитал Фихте и утверждал, что «Кант больше не читает собственные труды; не сразу понимает, что он написал раньше… [и] его слабость заключается в том, что он повторяет все, что ему говорят»[1540]. Любопытный старик – сплетник. Краус и Кант все еще находились в ссоре. Они больше не виделись, и когда им приходилось сидеть в компании за одним столом, они старались сесть подальше друг от друга[1541]. У Крауса, которого Фридлендер называл немецким Бейлем, «был не самый лучший характер; он подло себя вел по отношению к Канту»[1542]. Краус утверждал, что Гаман считает, что Бог вдохновил Спинозу на его труды[1543]. Кант на самом деле не верил в Бога[1544]. Рейнгольд сделал далеко идущие выводы из вопроса о том, на что мы можем надеяться, но Кант на самом деле считал: «Ничему не верь, ни на что не надейся! Исполняй здесь свой долг, вот как должен звучать ответ на кантовском языке»[1545].

Рассказы Абегга также дают некоторое представление о темах разговора за обеденным столом Канта. Очень мало разговаривали о философии вообще, не очень много о готовящихся в то время кантовских публикациях («Антропологии» и «Споре факультетов»). Велись некоторые разговоры о науке (например, минералогии и физиогномике), но больше о людях в Кёнигсберге и других местах (например, о Гамане, Герце, Гиппеле, Рейсе, Шмальце, Штарке и Фихте). О последнем говорили, что он усыновил в Кёнигсберге незаконнорожденного ребенка. Много говорили о повседневной жизни (о чае, курении трубки, о табаке, вине и угле), но большая часть разговоров касалась политики[1546] . Канта интересовали большинство актуальных политических идей и событий; и обо всех у него были четкие представления. Критически обсуждались Франция, Россия и Англия. Гражданское положение евреев и отношения между сословиями интересовали Канта не меньше, чем вопрос о том, нужен ли король. Шульц, его комментатор, занимал по последнему вопросу более радикальную позицию, чем сам Кант, но Кант при этом в высшей степени симпатизировал Французской революции. Так, Йенш заметил: «„Мы видим. бесчисленные последствия крестовых походов, Реформации и т. д., и что они по сравнению с тем, что мы видим сейчас? Какие последствия будут иметь эти события?“ Кант ответил: „Великие, бесконечно великие и благотворные“»[1547].

Когда Абегг передал привет от Герца, Кант сказал: «О, это человек с добрыми намерениями, который шлет привет при всяком удобном случае», и он был «очень» рад, что Герц здоров. «Вот почему мне иногда нравится, когда кто-то приезжает в Кёнигсберг, ведь он может рассказать мне такие вещи из первых рук»[1548]. Браль признался тогда, что Кант «всей душой любил французское начинание», что он «не верил в Бога, хотя и постулировал его существование», и что он не боялся смерти[1549]. «Имя проповедника, который обедал со мной у Канта, Зоммер, и он особенно хорошо разбирается в химии. – Когда речь зашла о чае, Кант сказал, что выпивает по две чашки в день. „И вы по-прежнему курите трубку с табаком?“ – спросил Зоммер. Кант ответил: „Да, это мое самое любимое время. Тогда я еще расслаблен, и стараюсь постепенно собраться, и в конце концов становится ясно, как я проведу день“». Что он скажет о книгах других философов, таких как Христиан Готлиб Зелле (1748–1800)? «То же самое, что и Гаман, когда он читал сочинения Штарка о масонстве: от них у меня урчит в животе! – Штарк хотел ни много ни мало стать главой всех масонов. Тогда масонство использовалось для самых разных целей. Теперь это, кажется, всего лишь способ провести время и игра»[1550].

Несмотря на то что Кант уже не посещал заседания академического сената, он все еще был его членом. Готхильф Христиан Реккард (1735–1798), богослов, находился, по сути, в таком же положении. Слишком старый, чтобы ходить на собрания, он все еще не ушел в отставку. Членство в сенате не было чем-то пустяковым хотя бы потому, что его члены получали определенные выплаты из фондов, связанных с университетом[1552]. В июне 1798 года несколько младших членов сочли необходимым пополнить ряды сената, позволив следующим двум профессорам войти в состав сената в качестве адъюнктов. Кант считал, что такое поведение равносильно нарушению его прав. Соответственно, он публично заявил свой протест в июле 1798 года. Ни он, ни Реккард не отказались от права голоса, не появляясь на собраниях. Все привилегии, связанные с этой должностью, по-прежнему принадлежали им по праву. Этот вопрос довел до сведения короля университетский чиновник Хольцхауэр. Король встал на сторону Канта и Реккарда, «которые много лет служили академии со славой и пользой, и которые, как мы верим, продолжат это делать, насколько им позволят их способности». Реккард умер в том же году. Кант оставался членом сената еще три года.

Завершение: «Собирать свои вещи»

Гёшен писал своему сыну 2 февраля 1797 года, что Кант не читает лекций и больше не будет их читать. «Он намерен провести остаток своей жизни, упорядочивая свои бумаги, и отдать свое литературное наследие издателям. Тем, кто спрашивал о его трудах три года назад, он уже отвечал: „Что бы это могло быть? Sar-cinas völligere. Это все, о чем я могу сейчас думать“»[1553]. Кант планировал «собирать свои вещи», по крайней мере с этого времени. Он уже не ждал от себя многого. В 1794–1796 годах он почти ничего не публиковал. Больше будет опубликовано в 1797 и 1798 годах, но эти книги в основном были результатом «упорядочивания бумаг». Много раньше он задумал «Метафизические начала учения о праве» (1797) и «Метафизические начала учения о добродетели» (1797) и долго работал над ними. Тем не менее большая часть содержащегося в них материала – это материал лекций, а в них мало нового[1554]. «Спор факультетов» (1798) состоял из трех статей. Одна была написана в 1794 году, вторая – после октября 1795 года, а третья – в 1796–1797 годах. «Антропология с прагматической точки зрения» (1798) полностью основана на лекционных записях. Помимо упорядочения бумаг, он написал несколько коротких статей и открытых писем, продиктованных временем и обстоятельствами. В его публикациях не содержалось свежих идей, они были весьма предсказуемы и полностью подтверждали наблюдение Яхмана, что Кант уже не был самим собой, но время от времени приближался к прежним своим способностям. Перестав читать лекции, он мог уделять больше времени литературным занятиям, но не открывал новых горизонтов. Здоровье подводило. Никогда не обладая крепким здоровьем, за которое его часто хвалили «давно умершие друзья», он теперь определял «здоровье» как время, когда он и не страдал бессонницей, и не спал более чем на два часа дольше, чем обычно, пока мог есть и ходить[1555].

В мае 1796 года Кант опубликовал одну из последних статей в Berlinische Monatsschrift. Она была озаглавлена «О вельможном тоне, недавно возникшем в философии» и, казалось, была направлена против «Писем Платона вкупе с историческим введением и примечаниями» Иоганна Георга Шлоссера (1739–1799), вышедших в 1795 году. Шлоссер, муж сестры Гёте Корнелии, был правительственным чиновником в Бадене, но ушел в отставку и теперь занимался более философскими вопросами. Не питая особой любви к теориям Просвещения, он был одним из самых откровенных критиков школьных реформ Базедова, например[1556]. Он был убежден, что большинству детей не нужно знать о «высших» вещах, они должны привыкать к постоянной работе. Шлоссер также разработал своеобразную разновидность платоновского мистицизма, утверждавшую, что истинное знание основывается не на дедуктивных рассуждениях, а на созерцании. Во многих отношениях этот взгляд был просто еще одним выражением Gefühlsphilosophie, или философии чувства, популярной в определенных кругах. Шлоссеру были близки философские идеи Якоби и Франца Гемстергейса (1721–1790), но его мистицизм был также вполне совместим с розенкрейцерством, которое Фридрих Вильгельм II и Вёльнер предписали как лекарство против философии Просвещения.

Кант критиковал эту точку зрения в своем все еще не опубликованном сочинении «Спор факультетов», а в письме Штейдлину, где он отказывался от публикации, писал, что ироническое отношение того рода, на которое способен Лихтенберг, пожалуй, лучший способ противостоять такому обскурантизму. Ирония в его нападках на «вельможную» философию Шлоссера заключалась в том, что тем самым он также нападал на «Его Величество» в Берлине.

Кант называет «вельможной» любую философию, которая не развивает методично и медленно свои идеи, а является провидческой и основана на том, что можно назвать интеллектуальным созерцанием. Ее девиз: «Итак, да здравствует философия чувства, подводящая нас прямо к сути дела! Долой мудрствование понятиями!» Эта «новейшая немецкая мудрость», противопоставленная требованию «определенных форм», то есть критической философии, обещает «ощутимые тайны»[1557]. Кант отмахивается от «новейших обладателей» тайных философских истин точно так же, как от аскетов, алхимиков и масонов[1558].

[1508] Arthur Warda, “Ergänzungen zu E. Fromm’s zweitem und drittem Beitrage zur Lebensgeschichte Kants,” Altpreußische Monatsschrift 38 (1901), p. 75–95, 398–432. См. также: Arthur Warda, “Zur Frage: Wann hörte Kant zu lesen auf,” Altpreussische Monatsschrift 41(1904), p. 131–135; Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichnis,” p. 328–331.

[1509] Arthur Warda, “Die Kant-Manuscripte im Prussia-Museum,” Altpreußische Monatsschrift 36 ^899), p. 337–367, p. 355.

[1510] Hasse, Merkwürdige Äußerungen, p. 4; Хассе утверждал, что Канта все еще иногда приглашали на ужин вечером, но не так часто, как раньше. Это противоречит тому, что говорили другие, а именно что после смерти Грина он больше не выходил по вечерам.

[1511] Диагноз был Brustwassersucht, или «грудная водянка». Его здоровье и раньше было подорвано. Барон фон Шрёттер, который контролировал включение Данцига в состав Пруссии после второго раздела Польши, попросил Гиппеля контролировать этот процесс. Стресс и перемены в распорядке дня оказались слишком тяжелыми для него. Его здоровье начало ухудшаться еще до того, как он вернулся в Кёнигсберг в марте 1794 года. Он также потерял глаз из-за инфекции.

[1512] См.: Timothy F. Seilner, “Introduction”, in Theodor Gottlieb von Hippel, On Improving the Status of Women, tr. Timothy F.Seilner (Detroit: Wayne State University Press, 1979), p. 28f.

[1513] Seilner, “Introduction”, in Hippel, On Improving the Status of Women, p. 29.

[1514] См.: Timothy F. Seilner, “The Eheeiferer in Goethe’s Wahlverwandtschaften: Could Mittler be Hippel?” in Königsberg. Beiträge, ed. Kohnen, p. 321–334, p. 328.

[1515] Abegg, Reisetagebuch von 1798, p. 254.

[1516] Scheffner, Mein Leben, p. 126–128.

[1517] Scheffner, Mein Leben, p. 129.

[1518] Scheffner, Mein Leben, p. 130: «Он старался скрыть свой материализм чуть ли не больше, чем склонность наслаждаться телесными удовольствиями».

[1519] Borowski, Leben, p. 79 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 432). Боровский утверждает, что Кант всегда так себя вел, то есть очень переживал, когда кто-то из его друзей болел, но никогда не навещал больных. Когда кто-то умирал, он больше не говорил о его болезни и смерти. Тем не менее он помнил и продолжал говорить о своих встречах и разговорах с покойным другом.

[1521] Ak 11, p. 505; см. также: р. 371, 434.

[1522] См.: Beck, The Elusive ‘I’ in the Novel: Hippel, Sterne, Diderot, and Kant; Beck, “Kant and the Novel,” p. 271E На самом деле слухи о книге ходили и раньше. См.: Arthur Warda, “Kants Erklärung wegen der v. Hippelschen Autorschaft,” Altpreussische Monatsschrift 41 (1904), p. 61–93.

[1523] Ak 12, p. 360–361. Заявление датировано 6 декабря 1796 года.

[1524] Ak 12, p. 361.

[1525] Ak 13, Р. 537, 540

[1526] Ср. все это с Beck, The Elusive ‘I’, p. 111.

[1527] Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 442 (см. также: Ak 13, p. 473).

[1528] Hasse, Ansichten, p. 29.

[1529] Abegg, Reisetagebuch, p. 184.

[1530] Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 353.

[1531] Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 353.

[1532] Reicke, Kantiana, p. 32.

[1533] Reicke, Kantiana, p.40. В то время Фридрих Николаи опубликовал несколько статей с критикой Канта. См.: Friedrich Nicolai, Philosophische Abhandlungen, in Gesammelte Werke, 11, ed. Bernhard Fabian and Marie-Luise Spieckermann (Hildesheim: Olms, 1991).

[1534] Abegg, Reisetagebuch, p. 104.

[1535] См. также: Warda, “Kants Erklärung,” p. 9if.

[1536] Abegg, Reisetagebuch, p. 245.

[1537] Abegg, Reisetagebuch, p. 252.

[1538] Abegg, R eisetagebuch, p. 255.

[1539] Abegg, R eisetagebuch, p. 202.

[1540] Abegg, Reisetagebuch, p. 247.

[1541] Abegg, Reisetagebuch, p. 255.

[1542] Abegg, Reisetagebuch, p. 192.

[1543] Abegg, Reisetagebuch, p. 238.

[1544] Ab egg, Reisetagebuch, p. 147 F, 184, 229. Ср.: Malter, “Königsberg und Kant im ‘Reisetagebuch,’” p. 14.

[1545] Abegg, Reisetagebuch, p. 184.

[1546] Я следую в этом перечислении за Malter, “Königsberg und Kant im ‘Reisetagebuch,’” p. 19.

[1547] Ab egg, Reisetagebuch, p. 249.

[1548] Abegg, Reisetagebuch, p. 147.

[1549] Abegg, R eisetagebuch, p. 148.

[1550] Ab egg, Reisetagebuch, p. 186–191.

[1552] См.: Schubert, Kants Biographie, p. 165–168, и Warda, “Die Kant-Manuscripte,” p. 351f. Там было всего десять сенаторов, десять самых старших полных профессоров. Хотя Кант не ходил на собрания, он, вероятно, голосовал заочно.

[1553] Цит. по: Vorländer, Kants Leben, II, p. 270. (Sarcinas colligere – «собирать тюки», «собирать свои вещи» (лат.). – Прим. ред.)

[1554] Это не означает, что он не переписал в значительной степени материал. См. некоторые из ранних кантовских черновиков этих книг в: Ak 23, p. 2о9-419.

[1555] Ak 23, p.403. «Крепкое здоровье» – это перевод состояния blühend gesund или vegetus. Кант утверждает в этом контексте, что он не помнит, как себя чувствовал в детстве.

[1556] См. с. 316–317 данной книги.

[1557] Иммануил Кант, “О вельможном тоне, недавно возникшем в философии”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 232; Ak 8, p. 395.

[1558] Кант, “О вельможном тоне, недавно возникшем в философии”, с. 225; Ak 8, p. 389.