Кант. Биография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Признавая, что идею морального прогресса нельзя установить эмпирически, Кант тем не менее утверждает, что «человеческому роду должен быть присущ известный опыт, который, находя выражение в каком-то событии, свидетельствовал бы о его свойствах и способности быть причиной своего движения к лучшему»[1588]. Такой опыт есть:

Французская революция никогда не будет забыта. Это знак того, что мы можем продвигаться к лучшему или совершенствоваться. Политики (и священнослужители) должны это понять. Они должны двигать Просвещение вперед, а не сопротивляться ему. Ибо «Просвещение народа есть публичное обучение народа его обязанностям и правам по отношению к государству, к которому он принадлежит». Продвижения к лучшему можно ожидать не «снизу вверх, а сверху вниз». Вот почему образование в конечном счете дает больше надежды, чем революция. Другими словами, за образование должны отвечать философы, а не политики и священнослужители[1590].

Это действительно интересная статья, но можно усомниться в том, насколько она касается отношений между философским и юридическим факультетами. Третья статья, задуманная как письмо к Кристофу Вильгельму Хуфеланду по поводу его книги «Искусство продлить человеческую жизнь», темы, дорогой сердцу Канта, еще меньше связана с предполагаемой темой книги. Тем не менее она очень интересна для понимания взглядов самого Канта на жизнь и смерть[1591]. Кант соглашается с Хуфеландом в том, что физический элемент в человеке нуждается в моральном лечении, что мы должны придерживаться диететики, то есть «умения предотвращать болезни, в отличие от терапии, которая стремится их лечить»[1592]. Кант утверждает, что это тождественно «искусству продлить человеческую жизнь» Хуфеланда. Для Канта такая диететика не обещает легкой жизни. Потакая себе, мы сами себя портим – во всяком случае, он так считает. «Терпи и воздерживайся» (sustine et abstine) стоицизма является лучшим руководством. Это важно не только как «учение о добродетели», но и как медицинская наука, – которые на деле дополняют друг друга. Кант считает, что «тепло, сон, тщательный уход за человеком, который не болен, относятся к такого рода изнеженности, которую порождают удобства», несовместимые с общим стоическим принципом"[1593]. Таким же образом можно справиться с ипохондрией или патологическим чувством подавленности[1594]. Фактически Кант утверждает, что он сам выполнил эту задачу[1595]. Действительно, он рано овладел «искусством продлевать жизнь» и преуспел в нем – возможно, даже слишком, ибо его жизнь продолжалась намного дольше, нежели он сам желал бы.

В «Антропологии», которая тоже вышла в 1798 году, Кант собрал один из самых важных и популярных лекционных курсов, который он читал, когда был профессором. Он регулярно читал лекции на эту тему, начиная с зимнего семестра 1772/73 года. Он, вероятно, работал над составлением этой книги большую часть 1797 года.

Кант считал, что собственно моральная философия должна заниматься исключительно чистыми принципами морали. Его знаменитый риторический вопрос о том, не следует ли думать, что «крайне необходимо разработать наконец чистую моральную философию, которая была бы полностью очищена от всего эмпирического и принадлежащего к антропологии», раздражал многих читателей. Можно было бы пожелать, чтобы он не утверждал так безапелляционно – что «такая моральная философия должна существовать, явствует само собой из общей идеи долга и нравственных законов»[1596]. Многие философы не согласились с этим еще до того, как Кант это написал. Трудно поверить, что он этого не знал, но, как бы то ни было, очевидно, что он считал, что в этике «эмпирическая часть в отдельности могла бы называться практической антропологией, а рациональная – собственно моралью». Ясно также, что, по мнению Канта, метафизика нравственности, как и метафизика природы, должна была быть «тщательно очищена от всего эмпирического, чтобы узнать, чего может добиться в том и другом случае чистый разум и из каких источников он сам a priori черпает свое учение»[1597]. Кант, пожалуй, слишком хорошо очистил свои нравственные понятия, так что даже увлеченные исследователи его работы затруднялись сказать, какие именно антропологические понятия он так тщательно очищал, чтобы дать начало чисто нравственным. Хотя бы по этой причине «Антропология» является важнейшей работой.

То, что предлагает «Антропология», конечно, отличается от того, что может дать нам сегодняшнее обсуждение этой темы. Это попытка ответить на философский вопрос: «Что такое человек?» С этой целью Кант представляет здесь большое количество материала по эмпирической психологии, важного для понимания и его критической философии. Первая часть, примерно три четверти книги, посвящена именно этому. В ней Кант излагает свои взгляды на познавательную способность (книга первая), способность чувствовать удовольствие и неудовольствие (книга вторая) и способность желания (книга третья). Интересно, что, хотя эти три книги довольно прямо соответствуют трем его «Критикам», порядок, в котором он представляет их в «Антропологии», отличается от порядка, в котором были написаны «Критики». Материал, критически обсуждаемый в «Критике способности суждения», написанной последней, стоит в «Антропологии» посередине. Это не случайность. Это то место, где этот материал и должен находиться в его философской системе. Именно моральная и политическая философия идет последней – и является самой важной для него.

Вторая часть работы, посвященная «1) характеру индивида, 2) характеру пола, 3) характеру народа, 4) характеру расы и 5) характеру рода», в каком-то смысле представляет собой не что иное, как продолжение последней книги первой части, а также подтверждение тезиса, который Кант так настойчиво продвигал в своих исторических и политических статьях конца восьмидесятых и девяностых годов. Кант говорит, что он намерен

Это также объясняет название книги. «Антропология» – это «антропология с прагматической точки зрения», поскольку она призвана не просто исследовать, как «природа создает человека», но, что еще важнее, установить род знания, необходимого, чтобы понять, что человек «в качестве свободно действующего существа делает или может и должен сделать из себя сам»[1599]. Действительно, она может быть названа прагматической «только в том случае, если в ней содержится знание о человеке как гражданине мира»[1600].

И пусть многое в рассуждениях Канта о человеческом роде причудливо или откровенно странно, многое устарело или просто неверно, многое представляет чисто исторический или, возможно, даже антикварный интерес, – все же то, что он говорит, интересно, поскольку обеспечивает эмпирическую основу его эстетических, моральных и политических взглядов. Даже как резюме кантовских лекций это несовершенная книга. Все основные критические работы Канта основаны на его лекциях, но их аргументация выходит далеко за рамки чего бы то ни было, с чем его студенты могли на них иметь дело. Хотя то же самое в некоторой степени еще верно в отношении «Метафизики нравов», в отношении «Антропологии» это уже не так. Хотя его исторические статьи могут дать нам некоторое представление о том, откуда взялись его антропологические размышления, мы можем только догадываться, что именно Кант сделал бы из этой работы, опубликуй он ее раньше. Такие романтики, как Шлейермахер, не нашли в ней ничего ценного, но это не значит, что мы тоже должны отмахнуться от нее[1601]. Кант до конца оставался мыслителем Просвещения, как это становится ясно из анекдота о Фридрихе Великом и Зульцере, рассказанного в конце «Антропологии». Фридрих спросил Зульцера, которого он высоко ценил, что тот думает вообще о характере человека. Зульцер ответил: «С тех пор как мы стали исходить из принципа Руссо, что человек от природы добр, дело обстоит лучше». Король сказал: «Мой дорогой Зульцер, Вы недостаточно хорошо знаете этот дурной род, к которому мы принадлежим». Кант считал, что Фридрих был неправ и что человеческий род, по меньшей мере, не был дурным от начала и до конца, и большая часть его работ в последние годы должна была показать именно это.

Книги, вышедшие после «Антропологии» при жизни Канта, а именно «Логика» Йеше (1800), «Физическая география» (1802) Ринка и «Педагогика» (1803) Ринка, разделили ту же судьбу. Их посчитали неважными. Более того, хотя номинально они принадлежат Канту, их нельзя на самом деле считать его произведениями. Они представляют собой компиляции его заметок к лекциям, взятых из разных периодов. Кант в действительности не приложил руку ни к одной из этих книг. Он отдавал свои заметки другим, поскольку знал, что больше не сможет сам их редактировать. К моменту выхода этих книг немецкая философская дискуссия вышла далеко «за пределы» Канта. Они остались маргинальными и далеко не безупречными текстами, которые либо вытеснены, либо скоро будут вытеснены современными изданиями лекционных заметок Канта и конспектов лекций, сделанных его студентами.

Opus postumum: «Исключительные комбинации и проекты»

Последняя работа Канта «и единственная [сохранившаяся] рукопись» осталась незаконченной[1602]. Теперь она известна как Opus postumum[1603]. Планы на эту работу, по-видимому, восходят к периоду непосредственно после завершения «Критики способности суждения», но Кант, вероятно, начал работать над ней не раньше, чем прекратил преподавать в 1796 году[1604]. С другой стороны, едва ли он мог добавить к рукописи что-то значительное после 1798 года, когда стал «почти парализован» во всем, что касается мышления[1605]. Кант считал, что эта работа необходима для завершения его критической системы, но когда он прекратил над ней работать, то еще не определился с ее окончательным названием. Он называл ее по-разному: «Переход от метафизики к физике», «Переход от метафизических оснований метафизики природы к физике», «Переход от метафизики природы к физике» или «Переход от метафизики телесной природы к физике». Какое-то время он даже, кажется, думал, что уместным могло бы быть название вроде «Высшая точка зрения трансцендентальной философии в системе идей». Все эти различные названия выдают разные цели, и они по меньшей мере показывают, что Кант сам еще не решил, что в конечном счете должно войти в задуманную работу и какой будет ее конечная роль в его системе. Замечания Васянского об отношении Канта к этой работе ясно показывают, что сам Кант не был уверен в том, что представляет собой рукопись:

Некоторые исследователи полагают, что эти фрагменты интересны главным образом как свидетельство деградации ума Канта. Эта точка зрения восходит по меньшей мере к коллеге Канта И. Г.Хассе, который утверждал, что Кант временами объявлял рукопись «своей главной работой, которая представляет его систему как завершенное целое», но затем указывал, что будущим редакторам следует быть внимательными, поскольку «Кант часто удалял в последние годы отрывки, которые были лучше, чем те, которыми он их заменял». Хассе также обнаружил, что Кант включал в книгу немало бессмысленного, «(например, питание, запланированное на данный день)»[1607]. Ринк писал в 1801 году: «Кант сейчас работает над переходом от метафизики к физике природы; но работа движется медленно, и я не верю, что он доживет до ее конца. Ее нельзя публиковать как есть ни при каких обстоятельствах»[1608]. Краус думал точно так же. Во всяком случае, позже он писал Шеффнеру: «Моей бедной голове, кажется, совсем конец; это похоже на те. последние каракули, над которыми умер Кант: в них не хочет входить ни смысл, ни рассудок»[1609]. Другие ученые больше доверяли суждениям старого Канта и утверждали, что неоконченная рукопись свидетельствует о его последних намерениях[1610]. Какими были эти намерения, не всем понятно. Так, некоторые утверждали, что разные названия указывают на разные книги, так что Кант работал по меньшей мере над двумя разными проектами в последние годы своей жизни. Что у нас имеется, так это огромное количество заметок, планов, набросков и, возможно, даже некоторые окончательные черновики этой задуманной работы. Тем не менее она носит фрагментарный характер. Непонятно, о чем она свидетельствует. Была ли она узконаправленным проектом, призванным заполнить какой-то пробел в его системе, или же проект представлял собой нечто гораздо более амбициозное, то есть самый краеугольный камень его системы? Мы никогда не узнаем этого просто потому, что Кант не смог ее закончить[1611].

Рукопись, как она перепечатана в академическом издании, занимает почти 1300 страниц, но большая часть материала повторяется. Кант обсуждает «одни и те же вопросы по десять и двадцать раз. и почти всегда с такими богатыми дополнениями и широкими перспективами, что невозможно установить прямые связи между идеями, просто опустив такие перспективы»[1612]. Работу было бы трудно отредактировать, так сказать, просто с помощью ножниц. Один из первых сторонников публикации указывал, что около одной пятой фактического материала, «взятого индивидуально и приведенного в надлежащий порядок», было бы достаточно, чтобы дать хорошее представление о работе, которую предполагал написать Кант[1613]. Такое издание заняло бы около 260 страниц. Английский перевод и издание этой работы под редакцией Эккарта Фёрстера и Стэнли Розена удивительно близки к этому идеалу. Это лучшее издание неоконченной рукописи Канта.

На основании центральных частей Opus postumum можно предположить, что целью Канта в этой работе было уточнение априорных принципов, которые физик должен принять, чтобы достичь систематической науки о природе. Такие принципы должны были бы быть более конкретными, чем те, которые Кант обсуждал в «Аналитике основоположений» в первой «Критике». По-видимому, они также должны были бы быть конкретнее тех, которые он обозначил в «Метафизических началах естествознания». По нескольким его замечаниям можно это предположить, но некоторые из предполагаемых названий работы намекают на более амбициозное предприятие, а именно попытку сформулировать априорные принципы самой физики. Возможно, вовсе не удивительно, что у Канта ничего не вышло.

Грубо говоря, Кант следующим образом решил восполнить этот все еще остававшийся пробел в своей системе, то есть отсутствие метафизики природы или естествознания. Он постулировал своего рода эфир или тепловую материю, которая заполняла всю вселенную и одинаково проникала во все тела. Этот эфир, или первоначальная материя, соответственно, не подлежал никакой смене места. Кант также хотел показать, что эфир, как изначальная материя, – это не чисто гипотетический принцип, это действительно изначальная движущая сила. Без него не было бы ни объектов чувств, ни какого-либо опыта. Он использовал эфир, чтобы объяснить все остальные движущиеся силы, и в черновике первой части книги он пытался привести их в соответствие с таблицей категорий. Во второй книге он намеревался сформулировать систему мира. То, что дошло до нас, относится в основном к первой части[1614].

Начиная с 1796 года Кант упорно трудился, пытаясь заполнить предполагаемый разрыв между основаниями метафизики природы и физикой, но решение ускользало от него. Решение постулировать эфир как априорный принцип пришло к нему только через «несколько лет», а именно «в 1799 году». Это решение, по мнению Фёрстера, «отражено в уникальном статусе, который Кант теперь придавал понятию эфира, изначально введенному в Opus postumum, чтобы объяснить ряд физических явлений»[1615]. Эфир, как гипостазированное пространство, всепроникающее, вседвижущееся и постоянное, стал теперь априорным принципом, обеспечивающим систематичность физики. Такое «решение» никогда бы не пришло в голову критическому Канту. Эфир был своего рода материей, а никакая материя не могла быть для него априорной. В самом деле, априорная материя была бы противоречием для критического Канта. Материя всегда была и должна была быть делом опыта. Однако теперь эфиру «как материалу для мировой системы» был придан «не гипотетический, а априорный» статус[1616]. Это – contradictio in adjecto, по крайней мере с точки зрения критической философии[1617]. Сам Кант отмечает, что доказательство, устанавливающее этот вид материи, «содержит в себе нечто странное; ибо подобное умозаключение вовсе не кажется последовательным или возможным»[1618]. И все же он продолжает излагать такое доказательство.

Пожалуй, неудивительно, что сам Кант почти сразу понимает, что это не решение[1619]. (Удивительно, что он вообще счел его достойным записи.) То, чем он заменяет первое решение, ничуть не лучше. Отталкиваясь от идеи, что мы можем познать природу только на основании определенных субъективных условий, Кант утверждает, что мы знаем движущие силы в телах только потому, что «сознаем собственную деятельность». По этой причине он находит, что «понятие первоначально-движущих сил. должно лежать a priori в деятельности души, которую мы сознаем в движении»[1620]. Я осознаю движение, только будучи воплощенным существом, и как воплощенное существо я – предмет опыта среди других предметов опыта. Поэтому деятельность души, сознаваемая нами при движении, не обязательно раскрывает некое априорное понятие первоначально движущихся сил. Этот аргумент столь же неудачен, как и предыдущий.

Обсуждая эфир и тепловые силы, Кант находился под влиянием современных дискуссий по физике и химии. Пёршке утверждал, что «последними книгами, которые он читал», были книги по физике, и что новые открытия в физике «внутренне его беспокоили»[1621]. То, что он читал в последние годы, вероятно, во многом относилось к новым достижениям в физике в результате открытий Лавуазье. Физико-химические концепции физики заменили в Opus postumum его ранние более механические взгляды. Фридман, безусловно, прав, говоря, что «растущее осознание новой физической химии. больше, чем любой другой фактор, подпитывает новый оптимизм в отношении эмпирических или опытных наук, явный в кантовском проекте „перехода“»[1622]. Однако с точки зрения его критического предприятия такая уверенность неуместна. Опытные науки сами по себе не могут решить проблему априорных оснований физики уже хотя бы потому, что они опытные.

Еще позже в тексте Кант попытается исправить свой аргумент, вводя язык, который впервые использовал Фихте. Субъект конституирует себя как субъект. Теперь Кант утверждает, что мы можем осознавать движение лишь постольку, поскольку движемся сами, и, что еще важнее, мы осознаем другие вещи лишь постольку, поскольку осознаем самих себя. В одном в высшей степени примечательном отрывке Кант утверждает, что «я есмь предмет самого себя и своих представлений. То [утверждение], что есть еще нечто вне меня, – это мой собственный продукт. Я делаю себя сам. <…> Мы всё делаем сами». Если точнее, то

Опять же, это резко контрастирует с собственной критической доктриной Канта, а особенно с опровержением идеализма. С точки зрения первой «Критики» это просто бессмыслица, но она совершенно не лишена смысла в соответствии с одной из концепций его проекта в Opus postumum. Если мы понимаем этот проект как «философию как наукоучение (Wissenschaftslehre) в завершенной системе», – что действительно было одним из названий, которые Кант для нее рассматривал, – то смысл тут есть. Это также означало бы, что Кант сделал шаг к фихтеанскому идеализму. Хотя он ни разу не упоминает Фихте в Opus postumum, хотя имеются свидетельства того, что он испытывал к Фихте личную неприязнь, его использование термина «самополагание» в Opus postumum явно фихтеанское[1624]. Впрочем, не имеет большого значения, находился ли Кант в большей степени под влиянием Бека, Фихте или Шеллинга. Не ясно также, насколько эти доводы остались доводами самого Канта, если бы он закончил эту книгу. Возможно, в процитированном выше пассаже он просто пытался понять позицию Фихте, изложив ее на свой лад. Важно то, что он здесь больше не разрабатывает собственных теорий, а приспосабливает взгляды других. Если это – часть тех «исключительных комбинаций и проектов», на которые, по утверждению Пёршке, Кант был способен еще в 1798 году, то их нельзя причислить к высшим образцам кантовского мышления. И хотя это не значит, что они не представляют философского интереса, они не так важны для философского наследия Канта.

Упадок и смерть (1799–1804): «Вы должны относиться ко мне как к ребенку»

«С зимнего семестра 1798/99 года имя Канта больше не фигурировало в реестрах курсов, которые давали в университете»[1625]. Он не читал лекций уже с 1796 года, но к 1799 году стало окончательно очевидно, что Кант никогда больше не сможет преподавать. В том же году состоялась и последняя самостоятельная публикация Канта, а именно «Заявление по поводу наукоучения Фихте», последнее слово Канта по поводу того, что происходило в современной философии. Он простился со школой и с публикой, сказав:

Васянский сообщал: «Уже в 1799 году, когда все это [его слабость] было еще едва заметно, он однажды. при мне сказал: „Господа, я стар и слаб, вы должны относиться ко мне как к ребенку“»[1627]. Яхман, конечно, уже заметил эту «слабость» тремя годами раньше. В другой раз Кант объяснял:

Кант считал, что ничего подобного он не сделал. Он был удовлетворен – и готов умереть. На самом деле он с нетерпением ждал смерти. Если бы у него был выбор между жизнью и смертью, он выбрал бы смерть. Однако он знал, что выбора нет[1629]. В последние годы жизни он неоднократно говорил друзьям, что ложится спать каждую ночь, надеясь, что эта ночь будет последней[1630]. Поскольку его брат, который был более чем на одиннадцать лет моложе его, умер в 1799 году, возможно, эта надежда казалась ему оправданной.

И все же его желание долго не исполнялось. Ему пришлось ждать еще пять лет – медленно угасая, месяц за месяцем. Все биографы говорят, что он все больше слабел. Уже в 1798 году он почти перестал ходить на званые ужины, а его прогулки стали короче[1631]. И все же то, что биографы называют «слабостью» (Schwäche), было не столько слабостью тела, сколько угасающими умственными способностями. Действительно, есть что-то трагическое в том, как один из величайших умов, когда-либо живших на земле, был доведен до полной беспомощности. Ничто, кроме сильной физической боли, не пощадило его в последние годы.

В течение почти пяти лет перед смертью постепенное ухудшение силы ума Канта, возможно, облегчило ему ее ожидание, но физический упадок все ухудшал его состояние. В затянувшемся упадке Канта нет ничего экстраординарного. Многие другие от этого страдали, и никаких новых уроков из смерти Канта извлечь не получится. Учитывая постепенность этого упадка, Кант не доказал, что умеет умирать лучше, чем кто-либо другой. Смерть была тем, что с ним происходило. Это был постепенный процесс, который сначала лишил его разума, а затем и тела.

Постепенно все привычки, которые упорядочивали жизнь Канта, изменились. Он все еще вставал в пять утра, но стал укладываться спать раньше. Прогулки больше не уводили его далеко от дома, он был очень хрупок. Все еще оставаясь теоретиком, он разработал своеобразную походку, пытаясь ставить ноги на землю перпендикулярно; он начал топать. Он был убежден, что ходьба на плоской ноге увеличит сопротивление и таким образом предотвратит падение. Но он все равно падал. Неизвестной женщине, которая однажды помогла ему подняться, он подарил розу, которую держал в руке. Вскоре после этого он совсем отказался от прогулок[1632]. Он больше не мог даже пересчитать деньги, так как не распознавал монеты. Соответственно, этой его слабостью не раз пользовались. Васянский должен был позаботиться о малейших деталях его жизни.

Первой пропала кратковременная память. Кант стал забывать о многих повседневных вещах, которые нужно было делать, и рассказывал одни и те же истории по нескольку раз в день. Долговременная память все еще оставалась в порядке. Как и многие старики, он начал жить прошлым, но все еще был в состоянии осознать, что повторяется и беспрестанно все забывает, поэтому он начал все записывать. Посетивший его Яхман писал:

Итак, в 1800 году память Канта стала настолько плохой, что он уже не помнил, что делал несколько часов назад и что ему предстояло делать через несколько часов. Он больше не отвечал на письма. Ринк писал: «Я почти склоняюсь к тому, чтобы сказать, что он не в силах на них ответить»[1634].

[1588] Кант, Спор факультетов, с. 198; Ak 7, p. 84.

[1590] Ср.: Brandt, “Zum ‘Streit der Fakultäten’,” p. 45 г. Брандт утверждает на основании раннего черновика Канта, что статья направлена против псевдокантианцев, но более вероятно, что она действительно направлена против сторон, упомянутых в тексте, а именно «наших политиков» и «священнослужителей». Цензоры в Берлине, должно быть, тоже так считали. Это не означает, что Кант не мог также иметь в виду некоторых из своих последователей (но во вторую очередь).

[1591] См. с. 218–220 данной книги.

[1592] Кант, Спор факультетов, с. 228; Ak 7, p. 99.

[1593] Кант, Спор факультетов, с. 234; Ak 7, p. 101.

[1594] Кант, Спор факультетов, с. 240–242; Ak 7, p. 103–104.

[1595] См. с. 214–217 данной книги.

[1596] Иммануил Кант, “Основоположения метафизики нравов”, в: Кант, Собр. соч. 4, с. 156; Ak 4, p. 389.

[1597] Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 156; Ak 4, p. 388.

[1599] Кант, “Антропология с прагматической точки зрения”, с. 138; Ak 7, p. 119.

[1600] Кант, “Антропология с прагматической точки зрения”, с. 139; Ak 7, p. 120.

[1601] Шлейермахер счел, что «выдержка из частностей не может быть ничем иным, как набором банальностей». См.: Friedrich Schleiermacher, Kritische Gesamtausgabe, I/2 (Berlin: de Gruyter, 1984), p. 365–369, 365.

[1602] Wasianski, Kant, p. 283.

[1603] Рукопись опубликована в 21 и 2 2 томах академического собрания сочинений Канта под редакцией Артура Бухенау и Герхарда Лемана. Эти тома содержат большую часть этих кантовских заметок. Но редакторы не включили в них все релевантные фрагменты. С другой стороны, они включили туда некоторые материалы, не имеющие отношения к последней работе Канта. Существует английский перевод этой работы в Кембриджском издании трудов Канта, который в каком-то смысле лучше, чем тот, что можно найти в академическом собрании сочинений. См.: Immanuel Kant, Opus postumum, edited, with an introduction and notes, by Eckart Förster, translated by Eckart Förster and Stanley Rosen (New York: Cambridge University Press, 1993). (На русском языке частичный перевод Opuspostumum см. в издании: Иммануил Кант, Из рукописного наследия (материалы к «Критике чистого разума», Opus postumum) (Москва: Прогресс-Традиция, 2000). – Прим. ред.) См. также: Übergang, Untersuchungen zum Spätwerk Immanuel Kants, edited by the Forum für Philosophie Bad Homburg (Siegfried Blasche, Wolfgang R. Köhler, Wolfgang Kuhlmann, Peter Rohs) (Frankfurt [Main]: Vittorio Klostermann, 1991). Этот сборник дает необходимые сведения для понимания современных дискуссий об Opus postumum.

[1604] См.: Eckart Förster, “Introduction,” in Kant, Opuspostumum, p. xvi f.

[1605] König, “Arzt und ärztliches in Kant,” p. 113–154.

[1607] Hasse, Äusserungen Kant’s, p. 2on.

[1608] Hans Vaihinger, “Briefe aus dem Kantkreis,” Altpreussische Monatsschrift 17 (1880), p. 286–299,p.290.

[1609] Briefe von und an Scheffner, ed. Warda, II, p. 424.

[1610] Большинство авторов книги Übergang, Untersuchungen zum Spätwerk Immanuel Kants, похоже, верят в это.

[1611] Я не согласен с Эккартом Фёрстером в этом вопросе. Он утверждает в статье Eckart Förster, “Fichte, Beck and Schelling in Kant’s Opus Postumum,” in Kant and His Influence, ed. G.M.Ross and T.McWalter (Bristol: Thoemmes, 1990), p. 146–169, p. 146, что «рукопись практически завершена, Кант умер, не успев ее отредактировать».

[1612] См.: Ak 22, p. 758 (К. Христиан Шён).

[1613] См.: Ak 22, p. 758.

[1614] См.: Ak 22, p. 757f. Я близко следую приведенному там обзору.

[1615] Förster, “Fichte, Beck and Schelling in Kant’s Opus Postumum,” p.151. В статье Eckart Förster, “Kant’s Selbstsetzungslehre,” in Kant’s Transcendental Deductions, ed. E.Förster (Stanford: Stanford University Press, 1989), p. 217–238, Фёрстер датирует это «решение» апрелем 1799 года (p.224). Если верно, что Кант нашел это «решение» именно тогда, то это как раз период, когда его слабость стала проявляться все заметнее.

[1616] Kant, Opuspostumum, ed. Förster, p. 71 (Ak 21, p. 222).

[1617] См.: Ak 4, p.515; p.4, 534, 564, 467; p.9, 67, например. В «Метафизических началах естествознания» Кант действительно трактовал «эмпирическое понятие» материи априорно, но лишь постольку, поскольку «созерцание, соответствующее понятию» дано a priori (Ak 4, p. 470), то есть постольку, поскольку оно пространственно и временно. «Эфир», который как понятие гораздо богаче (и, следовательно, более сомнителен), нельзя рассматривать таким образом, не редуцируя его к понятию «материи».

[1618] Kant, Opuspostumum, ed. Förster, p. 74 (Ak 21, p. 226).

[1619] Ср.: Förster, “Fichte, Beck and Schelling in Kant’s Opus Postumum,” p. 153.

[1620] Ak 21, p.490; я следую за Фёрстером: Förster, “Fichte, Beck and Schelling in Kant’s Opus Postumum,” p. 154E Несмотря на то, что я гораздо более критичен по отношению к предполагаемым достижениям Канта, чем Фёрстер, мне очень помогло его изложение.

[1621] Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 595.

[1622] Friedman, Kant and the Exact Sciences, p. 240. Толковое изложение Фридманом развития химии в восьмидесятые и девяностые годы по отношению к мысли Канта должен прочитать каждый, кто хочет понять мотивы Канта в проекте «переходов». Некоторые из личных знакомств Канта являются важными источниками для понимания его интереса к химии. Пастор Зоммер живо интересовался этим предметом, а Карл Готфрид Хаген написал один из первых учебников по фармацевтике в 1786 году. Он назывался Grundriss der Experimentalchemie zum Gebrauch bey dem Vortrage derselben («Основы экспериментальной химии для использования в лекциях»-); начиная с третьего издания он назывался Grundsätze der Experimentalchemie («Основные положения экспериментальной химии»). Кант называл этот учебник «логическим шедевром». Хаген был постоянным гостем на обеде у Канта. См.: Wolfgang Caesar, “Karl Gottfried Hagen (1749–1829),” Jahrbuch Der Albertus Universität Zu Königsberg 29 (1994), p. 389-395.

[1624] Фёрстер утверждает в “Kant’s Selbstsetzungslehre”, что это не было влиянием Фихте, ссылаясь на другие примеры «полагания» у Канта. Такой подход имеет свои прецеденты у Канта, но это не делает невозможным фихтеанское влияние. Фихте сам был обязан Канту именно по этим пунктам, но идея о том, что «мы всё делаем сами», ближе к Фихте, чем к критическому взгляду Канта. См. также: Förster, “Fichte, Beck and Schelling in Kant’s Opus Postumum,’ p. 158 г. Фёрстер изо всех сил подчеркивает различия между Фихте и Кантом, но я не считаю успешным его доказательство отсутствия влияния Фихте на Канта.

[1625] Warda, “Ergänzungen zu E. Fromm’s Lebensgeschichte Kants,” p. 86.

[1627] Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 2 (40), 2012, с. 72.

[1629] Rink, Ansichten, p. 70.

[1630] См.: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.475 (из Der Freimütige, 1804); Rink, Ansichten, p. 71.

[1631] Hasse, Merkwürdige Äußerungen, p.4. См. также слова Пёршке, обращенные к Фихте, в: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.442: «Кант больше не читает лекций и удалился от всего общества за исключением дома своего друга Мотерби, и постепенно его забывают даже здесь; и его слава угасает» (7 июля 1788 года).

[1632] Согласно Hasse, Merkwürdige Äußerungen, p. 4, это было в конце 1800 года.

[1634] Ринк – Виллеру, популяризатору Канта во Франции: «Пожалуйста, не вините Канта в том, что он не ответил на ваше письмо. Он стар и слаб. Он уже почти не отвечает на письма, хотя получает их так много… Я почти склоняюсь к тому, чтобы сказать, что он не в силах на них ответить». См.: Vaihinger, “Briefe aus dem Kantkreis,” p. 287E Это подтверждается его опубликованной перепиской. См.: Kant, Briefwechsel, ed. Schöndorfer and Malter. Кант никогда не увлекался перепиской. Но после 1799 года писем стало очень мало, и многие из них были короткими.