Кант. Биография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Это не доказательство. В частности, оно не может доказать, что существует совершенное существо, такое как теистический Бог. Действительно, ни космологический, ни физико-теологический аргумент не могут этого сделать, поскольку в обоих предполагается, что онтологический аргумент имеет силу, и поэтому оба терпят неудачу[949]. Последний аргумент имеет силу убеждения. Он не доказывает того, что призван доказать, но помогает нам понять природу как упорядоченное или сотворенное целое.

Таким образом, предметы, с которыми имеет дело диалектика, отнюдь не являются совершенно бесполезными. Они имеют отношение к фундаментальным, неизбежным для нас вопросам. Кант считает, что они являются выражением глубинных «интересов» разума, которые нельзя просто отбросить. Спекулятивные метафизические размышления так же нам присущи, как дыхание. Эти вопросы касаются форм разума – того, что Кант называет «трансцендентальными идеями». Идеи, которые для Канта ограничиваются Богом, свободой и бессмертием, не допускают никакого знания за пределами того, что возможно в пространстве, времени и категориях. Они могут дать начало только своего рода рациональной вере.

Вера в то, что эти понятия удовлетворены (то есть что Бог, свобода и бессмертие реальны), является центральной для так называемой «моральной веры» Канта. Хотя сам Кант не был религиозен и был противником любой формы внешнего религиозного поклонения, он верил, что мораль неизбежно ведет нас к принятию определенных догматов традиционного теизма. В более поздних статьях по религиозным вопросам, и особенно в «Религии в пределах только разума» 1793 года, Кант попытается развить параллели между религией откровения и философским богословием. Мы увидим также, что, на манер истинного Просвещения, он будет утверждать, что все существенное в религии может быть сведено к морали, но он не отвергает основные принципы традиционной религии. Они ценны, но только если мы осознаем, что это не знание, а «два допущения» (А832=В839), а именно вера в Бога и вера в бессмертие:

Некоторые могут посмеяться над идеей, что это все, чего может достичь философия. Кант же считал, что не только этого более чем достаточно, но и хорошо, что в вопросах, которые касаются всех нас, никто не находится в привилегированном положении. «Высшая философия может вести не иначе как путем, предначертанным природой также и самому обыденному рассудку» (А830=В858).

Первые отклики на «Критику»: «Слишком похоже на Беркли и Юма»

Когда «Критика» вышла, Кант ожидал не только понимания, но и что другие ученые сплотятся, чтобы поддержать его проект. Он жаждал узнать мнение Мендельсона. Когда он услышал от Герца, что Мендельсон отложил книгу и не собирается к ней возвращаться, ему стало «очень неприятно», и он надеялся, что это «не навсегда». Он считал Мендельсона «самым важным из всех людей, который мог бы объяснить эту теорию миру; на него, господина Тетенса и тебя [Герца], дорогой мой, я рассчитывал больше всего»[950]. Также он надеялся заручиться поддержкой Гарве «употребить [свое] имя и влияние на то, чтобы поволновать, врагов этого моего сочинения, правильно рассмотреть книгу» и сделать так, чтобы его проблему поняли. «Гарве, Мендельсон и Тетенс были бы, конечно, единственными известными мне людьми, при чьем содействии в довольно короткий срок это дело можно было бы довести до конца, при том что этого не смогли исполнить в течение веков»[951]. В том же самом ключе он написал Мендельсону, чтобы «способствовать испытанию положений [работы]», потому что здесь «диалектика чистого разума, способствовала бы непосредственному усвоению критики в качестве надежной нити для путешествия по лабиринту, в котором беспрестанно запутываются и столь же часто находят выход»[952]. В то же самое время Кант заподозрил, что этого не случится и что «Мендельсон, Гарве и Тетенс вынуждены, по-видимому, отказаться от такого рода занятий, а есть ли, кроме них, кто-либо еще, кто обладает талантом и доброй волей заняться этим делом?»[953] Сам Мендельсон утверждал, что нервное расстройство лишило его возможности анализировать и обдумывать труды «Ламберта, Тетенса, Платнера и даже труды всесокрушающего Канта». Он утверждал, что знает о них только по рецензиям и по рассказам друзей, и говорил, что философия для него «осталась там же, где она находилась примерно в 1775 году»[954].

Одна из первых рецензий на «Критику» вышла 19 января 1782 года в Göttingische Gelehrte Anzeigen. В ней работа Канта приписывалась британской традиции идеализма и скептицизма. Действительно, единственными философами, которых рецензент упомянул эксплицитно, были Беркли и Юм. Он посчитал весьма интересным, что Кант хотел предложить «систему высшего, или. трансцендентального идеализма», и предположил, что он «основан на наших понятиях ощущений как простых модификаций нас самих (на которых Беркли также в основном строил свой идеализм) и на понятиях пространства и времени». Также он обратил внимание на тот факт, что возражение Канта против субстанциального «я» уже использовал Юм и другие до него. Кант, кажется, не выбрал срединного пути между преувеличенным скептицизмом и догматизмом и не вернул своих читателей к самому естественному способу мышления. Аргументы Канта – это скорее аргументы Raisonneur’а, который хочет оставить здравый смысл позади,

Короче говоря, Кант слишком похож на Беркли и Юма.

Рецензию написал Гарве, но Федер существенно ее отредактировал. Он добавил пассажи, где Кант сравнивается с Беркли и Юмом, и впоследствии много писал против идеализма Канта, предлагая в противовес то, что он называл «антиидеализм в соответствии с простыми и твердыми принципами здравого смысла». Полагая, что Кант, очевидно, настолько же обязан Беркли, как и Юму, он не мог понять, почему Кант так сильно хочет дистанцироваться от Беркли[955]. К худу или к добру, эта рецензия задала тон и повестку дня примерно на следующие десять лет. На Канта стало привычным смотреть как на скептика на юмовский манер и выступать против него, апеллируя к языку и здравому смыслу.

Гаман, друг и критик Канта в Кёнигсберге, по сути согласился с оценкой Гарве и Федера. Кант был скептиком в юмовском смысле, и потому в долгу перед Беркли. В рукописи, при жизни Гамана оставшейся неопубликованной, он отмечает:

Гаман как раз тогда читал Мальбранша и «Опыт об истине» Джеймса Битти, чтобы узнать об источниках идеализма Беркли, и потому у него была особая причина видеть эти связи – но указывать на них было уместно. Как и Федер, Гаман обвинял Канта в том, что тот идеалист в духе Беркли, а также в непоследовательности в том, что он хвалит Юма, настойчиво отвергая Беркли. Без Беркли не было бы Юма; без Юма не было бы Канта. Поэтому без Беркли не было бы Канта. Более того, кантовские антиномии для Гамана – антиномии не разума, а языка. Когда Гаман иронически называет себя «мизологом», он привлекает внимание именно к этому. Философов длительное время вводил в заблуждение язык, и Кант не был тут исключением; в самом деле, в своем пренебрежении к языку он находился в еще большем заблуждении, чем его предшественники. Соответственно, утверждал Гаман, критика языка и его функций необходима больше, чем излишне тонкие философские исследования природы чистого разума. Именно на этом он пытался основать собственную «Метакритику»[957].

В 1782 году Гаман планировал написать еще одну работу, которая должна была называться «Шеблимини, или эпистолярные размышления метакритика». Он собирался включить туда следующие части:

Так что Гаман в 1782 году все еще считал, что «Ночные мысли» релевантны для его диалога с Кантом. Больше всего в кантовской «Критике» Гамана беспокоил упор на чистый разум и чисто формальные характеристики, а также склонность Канта принижать ощущения и веру. Другими словами, больше всего Гамана беспокоил кантовский платонизм. Восхищаясь кантовской критикой рационального богословия, он полностью отвергал кантовский рационализм как мистицизм платонического образца. И опять Гаман защищает свой фидеизм и нападает на кантовский (еще более) радикальный интеллектуализм, опираясь на аргументы Юма.

Современники Канта посчитали «Критику» работой скептика. Для них Кант был последователем Юма. Между критическим предприятием и скептицизмом Юма не было не только принципиальной несовместимости, но и была преемственность; и эта преемственность им не нравилась. Они обвиняли Канта в том, что он такой же негативный скептик, как и Юм. Как указала рецензия в Göttingische Anzeigen, работа Канта могла послужить хорошей коррективой к преувеличенному догматизму. Она могла обострить ум тех, кто ее читал, но одновременно Кант слишком полагался на скептические аргументы и потому был слишком радикален. По этой причине Кант оказывался на пути к тому идеализму, который защищал Беркли.

Позже в 1782 году вышла рецензия в Gothaische gelehrte Anzeigen. Она была более положительной, пусть даже потому лишь, что ограничивалась кратким изложением работы, в особенности обращая внимание на кантовскую теорию пространства и времени. Книга Канта, утверждала рецензия, вносила вклад в «честь немецкого народа». Это был «памятник благородству и тонкости человеческого рассудка», но содержание работы будет «непонятно подавляющему большинству читающей публики». Книга предназначалась главным образом для «учителей метафизики»[959].

«Пролегомены»: «не для учеников, а для будущих учителей»

4 февраля 1782 года Königsbergische Gelehrte und Politische Zeitungen опубликовала краткий анонс первого тома «Переписки» Ламберта, который должен был выйти в качестве первой книги в посмертном издании его работ, с тем чтобы собрать подписчиков. Автором объявления был Кант. Он утверждал, что проект важен и что публикация работ Ламберта поможет остановить волну плодов «извращенного вкуса времени». Люди полюбили «пустую игру остроумия или простое копирование устаревшего или попросту чуждого». Он выразил надежду, что работы Ламберта помогут «оживить почти угасшее рвение образованных людей распространять полезную и обстоятельную науку и побудить их завершить проект, начатый Ламбертом, а именно образовать союз (Conföderation), который выступил бы единым фронтом против все возрастающего засилия варварства и вернул бы в науки основательность, отчасти путем улучшения некоторых все еще ошибочных методов»[960]. Другими словами, Кант надеялся, что его проект критики чистого разума, который он считал продолжением соображений Ламберта, поддержат. Это был еще и первый ответ тем, кто либо проигнорировал его работу, либо отнесся к ней отрицательно[961]. Кант восхвалял переписку в том числе и по той причине, что в нее вошли его собственные письма к Ламберту. Действительно, по письмам видно, насколько близок был его проект к проекту Ламберта, и что тот серьезно относился к кантовской работе. Его «Критику» следует считать продолжением начатой Ламбертом работы.

Кант чувствовал, что его работой пренебрегли те, на кого он рассчитывал, и что к нему отнеслись как к слабоумному те, кого он не уважал. Рецензия в Göttingische Gelehrte Anzeigen была особенно неприемлемой. Автор этой рецензии, по его мнению, совершенно неправильно понял работу. И потому вскоре после выхода этой рецензии Кант задумался о более популярной и короткой трактовке вопросов «Критики».

Результатом его размышлений стали так называемые «Пролегомены ко всякой будущей метафизике, которая может появиться как наука», вышедшие в 1783 году. Было бы неверно рассматривать их как ответ на рецензию в Göttingische Anzeigen, но очевидно, что рецензия очень разозлила Канта, и он посчитал необходимым ответить гёттингенскому критику. Соответственно, в «Пролегоменах» содержится множество отсылок к рецензии, местами явных, местами не очень. Но хотя в итоге «Пролегомены» и оказались последовательной полемикой против гёттингенской рецензии, начинались они вовсе не так. В письме к Герцу вскоре после выхода «Критики» Кант говорил, что тема работы – это «метафизика метафизики», и намекал, что имеет некоторое представление о том, как сделать ее «популярной». Если бы он начал с антиномий и «цветасто» о них заговорил, он мог бы заставить читателей полюбопытствовать об источниках этих противоречий[962]. В другом письме примерно через месяц он высказал недовольство тем, как выразил свои взгляды. Возраст и «болезни» заставили его опубликовать книгу раньше, чем это, возможно, было целесообразно[963]. Видимо, по причине этих сомнений он был готов написать «популярную выдержку, подходящую для широкого читателя» или «в популярном стиле»[964]. К 15 сентября 1781 года он, кажется, уже пообещал Гаману и Харткноху, что действительно напишет такую работу[965]. Но в конце октября Гаман еще не знал, что это будет за работа, до него дошли лишь слухи, что это может быть либо краткая выжимка, либо учебник (Lesebuch) по метафизическим предметам[966]. Когда в январе 1782 года вышла гёттингенская рецензия, план изменился. Теперь Кант принялся за «пролегомены к еще не написанной метафизике» и за ответ гёттингенскому рецензенту[967]. В конце августа книга была написана, и помощник Канта ее уже переписывал. К сентябрю она была закончена, но публикация задержалась до апреля 1783 года.

Беркли, Юм и их критики играют гораздо большую роль в новой книге, чем в «Критике». Реакция Канта на сравнение с Беркли разительно отличалась от его реакции на сравнение с Юмом. Хотя его возмущало, что его называли берклианским идеалистом, и он яростно протестовал – между ним и ирландским епископом нет никакого сходства! – он не возражал против того, чтобы его называли юмианцем при условии, что будет понятно, что значит быть «юмианцем». В книге он старается как можно дальше дистанцироваться от «всякого настоящего идеалиста, от элеатской школы до епископа Беркли»[968]. Их тезис заключается в «следующей формуле: „Всякое познание из чувств и опыта есть одна лишь видимость, и истина только в идеях чистого рассудка и разума“»[969]. Кантовская позиция сводится к обращению этого идеализма вспять: мы можем говорить об истине только в знании посредством чувств и опыта. Идеи чистого разума – всего лишь видимость. (Согласился бы Беркли с таким описанием своей мысли – это, конечно, другой вопрос.) С другой стороны, Кант открыто признает, что Юм прервал его догматическую дремоту и что в «Критике» он начал «с обоснованной, хотя и незаконченной, мысли» Юма. Действительно, он называет свою первую «Критику» «разрешением юмовской проблемы в самой широкой ее постановке»[970]. Неудивительно, что друзья называли его «немецким Юмом». Если рассматривать на фоне этого кантовское изложение «проблемы Юма», то сразу становится очевидным ряд вещей. Во-первых, ссылки на Томаса Рида и его последователей не случайны. Кант пытается преуменьшить их важность, и, нападая на них, он нападает на Федера и близких ему философов. Во-вторых, Кант пытается объяснить свое отношение к Юму. Так, он говорит нам:

Кант знает и о скептицизме Юма, но полагает, что этот скептицизм является следствием того, что Юм не может понять, что понятие причинности можно мыслить чисто a priori. В действительности, говорит он нам, скептическое заключение Юма было «поспешным» и «неправильным». Хотя бы только по этой причине Кант никогда не думал о том, чтобы «слушать его [Юма] в отношении его выводов». Одного этого должно быть достаточно, чтобы показать, что Кант не считал этот конкретный скептицизм заслуживающим ответа.

Кант не возражал против того, чтобы его считали близким к Юму. На его взгляд, Юм был скорее его союзником или предшественником, чем противником. Хотя Кант не следовал за Юмом во всем и отвергал его скептические выводы, разница не казалась ему настолько уж существенной. В его теоретических работах на удивление мало критических замечаний в адрес Юма, и ни одно из них не является враждебным. Вместо этого Кант постоянно подчеркивает важность Юма в своих опубликованных работах. В лекциях он советовал студентам перечитывать труды Юма по «многу раз». В целом Кант считал, что Юм предлагает следующую аргументацию:

(1) Предположим, что причинное отношение рационально.

(2) Если отношение рационально, то оно может мыслиться a priori и на основе понятий.

(3) Чтобы объекты были связаны причинностью, они должны находиться в необходимой связи, так что если один объект положен, то и другой должен быть положен.

(4) Невозможно уяснить одним только разумом, каким образом существование одного объекта необходимо влечет существование другого.

(5) Следовательно, «совершенно невозможно такую связь мыслить a priori и из понятий».

(6) Следовательно, причинное отношение не рационально.

(7) Поэтому невозможно понять, «каким образом можно a priori ввести понятие такой связи».

(8) Поэтому это понятие должно иметь какой-то другой источник или источники, и наиболее обоснованными из них являются воображение и привычка.

[949] Точнее, физико-теологический аргумент предполагает космологический аргумент, а космологический аргумент, в свою очередь, предполагает онтологический аргумент. Таким образом, оба аргумента предполагают онтологический аргумент и по этой причине терпят неудачу.

[950] Ak 10, p. 270.

[951] “Кант – Гарве”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 509; Ak 10, p. 341.

[952] “Кант – Мендельсону”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 515; Ak 10, p. 345.

[953] “Кант – Мендельсону”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 515; Ak 10, p. 346.

[954] Mendelssohn, Morgenstunden (1785).

[955] Reinhard Brandt, “Feder und Kant,” Kant-Studien 80(1989), p. 249–264; см. также: Kurt Röttgers, “J. G. H. Feder – Beitrag zu einer Verhinderungsgeschichte eines deutschen Empirismus,” Kant-Studien 75(1984), p. 420–441. См. также: Walther Ch. Zimmerli, “‘Schwere Rüstung’ des Dogmatismus und ‘anwendbare Eklektik’. J. G. H. Feder und die Göttinger Philosophie im ausgehenden 18. Jahrhundert,” Stu-dia Leibnitiana 15 (1983), p. 58–71.

[957] Подробное обсуждение отношения Гамана к Канту см. в работе: Heinrich Weber, Hamann und Kant (München, 1904). О важности библиотеки Гамана см.: Immendorfer, Johann Georg Hamann und seine Bücherei.

[959] См.: Immanuel Kant, Prolegomena zu einer jeden künftigen Metaphysik die als Wissenschaft wird auftreten können, ed. Rudolf Malter (Stuttgart: Philip Reclam Jun., 1989), p. 200–205 (Beilage 3: “Die Gotha Rezension”).

[960] Ak 8, p. 3–4 (см. также: Ak 10, p. 280).

[961] См. с. 476–481 данной книги. Позже в том же году (18 апреля) в газете вышла еще одна статья Канта под заголовком «К сведению врачей», где говорилось о переводе Краусом статьи Джона Фозергилля о гриппе, опубликованной в Gentleman’s Magazine в феврале 1776 года (см.: Ak 8, p. 6–8). Эта статья и обстоятельства ее написания интересны в контексте пожизненного увлечения Канта медициной и его отношений с членами медицинского факультета Кёнигсбергского университета.

[962] Ak 10, p. 269–270.

[963] Ak 10, p. 273.

[964] Hamann, Briefwechsel, IV, p. 319, см. также p. 323, 331.

[965] Hamann, Briefwechsel, IV, p. 336.

[966] Hamann, Briefwechsel, IV, p. 341; см. также p. 344, 350. Дополнительные подробности см.: Ak 4, p. 598f.

[967] Hamann, Briefwechsel, IV, p. 376, 400, 418.

[968] Иммаунил Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике, которая может появиться как наука”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 4, с. 142; Ak 4, p. 374. Так, второе издание первой «Критики», как и многие учебники и популярные трактаты того времени, содержит «опровержение идеализма», но, в отличие от большинства из них, в нем отсутствует «опровержение скептицизма».

[969] Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с.142; Ak 4, p.374. Эта позиция близка к его собственной точке зрения в инаугурационной диссертации. Хотя чувственное знание не является «одной лишь видимостью» в инаугурационной диссертации, идеи чистого рассудка и разума (которые в диссертации четко не разграничены) являются единственными подлинными частями метафизики.

[970] Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 12; Ak 4, p. 260–261.