Кант. Биография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Официальное литературное общество имело отдаленную связь с кругом друзей Канта. В этом тоже не было ничего необычного. Дружеские литературные круги, в отличие от литературных обществ, «нередко принимали характер частных литературных, или научных и философских кругов, вращавшихся вокруг компанейского разговора или философских дебатов»[672]. Они скорее приносили удовольствие, чем были делом. Несомненно, это верно и в отношении Кёнигсбергского кружка. Мы знаем, что некоторые собрания походили на те, о которых в то время писал Гиппель. В 1767 году он писал Шеффнеру:

Ничего степенного и сдержанного в этой встрече! Даже если Кант считал что-то из происходящего безвкусным и временами чувствовал себя неловко, он туда ходил. Он знал, о чем говорит, когда позже осуждал такие развлечения. И все же ему, вероятно, там нравилось. Влияние Грина и собственные максимы все еще не захватили его целиком, а светские развлечения по-прежнему очень его привлекали.

Самыми важными членами общества, по крайней мере с точки зрения их значимости для Канта, были Иоганн Юлиус Гёшен (1736–1798), Иоганн Конрад Якоби (1717–1774) и его жена Мария Шарлотта Якоби (1739–1795). Гёшен прибыл в Кёнигсберг после русской оккупации в качестве нового мастера монетного двора. Друзья обычно так его и звали: «мастер монетного двора», Münzmeister. Кант и Гёшен в те годы близко дружили. Они многое делали вместе, особенно в 1764–1768 годах. Их часто видели вместе[674]. Якоби, торговец металлом, приехал в Кёнигсберг в 1751 году, и их дружба восходила к первым еще годам, когда Кант был магистром; они были, очевидно, довольно близк[675]. Кант мог попросить об одолжении и действительно получал желаемое. В 1767 году он повлиял на Якоби, чтобы обеспечить Гаману пост секретаря и переводчика на таможне[676]. Они были достаточно близки и для того, чтобы Кант мог не принимать некоторых одолжений. Когда Якоби предложил купить ему новое пальто, потому что прежнее износилось, Кант отказался[677]. Он был отчасти дружен и с молодой женой Якоби. Во всяком случае, существует записка жены Якоби Канту от 12 июня 1762 года:

Кант часто приходил к Якоби. Не следует из игривого тона письма делать громких выводов. Можно предположить, что «заведение часов» отсылает к первой сцене «Тристрама Шенди», где говорится о зачатии Тристрама. Но даже если оно могло иметь сексуальный подтекст, аллюзия, вероятно, представляла собой скорее литературную игривость, нежели приглашение обмануть мужа. На самом деле Кант был, вероятно, ближе к Иоганну Конраду Якоби, чем к ней. Якоби был по-своему очень образованным человеком и вел переписку с заграничным бизнесом на пяти языках[679]. У Канта и Якоби должно было быть гораздо больше общих интересов друг с другом, чем с юной Марией Шарлоттой. Она была на 22 года младше мужа и на 15 лет младше Канта.

Кант и Мария Шарлотта были в дружеских отношениях, но, кажется, он интересовал ее больше, чем она его. В начале 1766 года, когда Мария Шарлотта, которую все называли «Принцесса», поехала в Берлин, чтобы вылечить глаза, она ответила на письмо Канта. Там она намекала на вечера, которые Кант, Гёшен и Якоби проводили вместе во время ее отсутствия, и заверяла Канта, что процветание ее мужа – единственное, что приносит ей удовлетворение, в шутку укоряя Канта в том, что он не пожелал сопровождать ее по пути домой[680].

В Кёнигсберге в то время кипела театральная жизнь, и Кант с друзьями принимали в ней участие. Постоянной труппы не было, зато наличествовало здание театра на триста мест. Гёшен, Якоби, Гиппель и Кант часто ходили вместе в театр, где Якоби и Гёшен арендовали ложу. Вот некоторые пьесы, которые они могли там посмотреть: «Заира», «Кофейня, или Шотландка» и «Альзира» Вольтера, «Домохозяйка», «Кандидаты» и «Крисп» Христиана Феликса Вейсе, «Памела, или Вознагражденная добродетель» и «Кавалер и дама» Карло Гольдони, «Скупой» Мольера и «Мисс Сара Сампсон» Лессинга. Скорее всего, они видели «Человека по часам» и «Господина и слугу» Гиппеля, а также многие другие популярные в то время спектакли. В Königsbergische Gelehrte und Politische Anzeigen публиковались рецензии на большинство из них, и многие, по видимости, были написаны Гиппелем. Эти представления помогли сформировать интеллектуальное мировоззрение Канта в целом и, возможно, некоторые из его конкретных философских взглядов.

«Кофейня» Вольтера, например, была, как отмечал рецензент, окрещена «переводом Юма» и представляла собой самый лестный комплимент англичанам, который только можно было сделать. Как названия пьес, так и рецензии на них показывают, что Кёнигсберг ни в коей мере не был культурным болотом, он живо принимал участие в событиях того времени. Рецензенты не всегда жаловали актеров, и Лаусон, поэт, который мог переложить на стихи все, от электрических экспериментов до похорон, говорят, «чудом избежал трепки от одного из оскорбленных актеров»[681].

Литературный кружок продержался недолго и разрушился из-за романа, вспыхнувшего между Гёшеном и Марией Шарлоттой. Они вступили в отношения, которые в итоге привели к разводу четы Якоби. 17 сентября 1768 года Гиппель писал Шеффнеру:

И года не прошло, как Гёшен и разведенная Мария Шарлотта, падшая Принцесса, уже строили планы пожениться. Гиппель писал: «Весь город судачит о том, что Гёшен женится на Якоби, только мы с Кантом помалкиваем, потому что нам он ни слова не сказал»[683]. С другой стороны, ходило немало разговоров о роли Канта и Гиппеля в этом романе. Некоторым кёнигсбержцам, кажется, было трудно поверить, что эти двое совершенно невиновны. Сплетни не только высказывали вслух, члены литературного кружка их еще и записывали. Во всяком случае, Гиппель слышал достаточно таких разговоров:

Кант переживал то же самое – если не хуже. Когда 23 октября 1769 года Гёшен и Мария Шарлотта поженились, Гиппель пришел на свадьбу, а Кант нет. Фактически он никогда больше не ходил к Гёшенам, пока Якоби был жив. Как писал Гиппель:

Канта эти события огорчили. Он принял сторону бывшего мужа, дурно отзывался о Принцессе, и ему было трудно идти к ней после развода и нового брака. Он принял все близко к сердцу. В конце концов оказалось легче порвать все связи, вероятно, создав максиму никогда не входить в их дом[686]. В заметках к «Наблюдениям», где женщины играют большую роль, он отметил: «Женщина сужает сердце мужчины. Свадьба друга обычно означает его потерю».[687]

Нетрудно понять, что произошло. Мария Шарлотта, которой в 1768 году было 28 лет, состояла в браке с 51-летним мужчиной. Муж ей в отцы годился. Более того, Якоби, по крайней мере по некоторым рассказам, сам не относился к числу верных мужей. Со временем она устала от брака. В то же самое время ее заинтересовал Гёшен, всего на три года старше. Она влюбилась и изменила мужу. Вместо того, чтобы попытаться скрыть свою неверность, Мария Шарлотта взяла дело в свои руки, подала на развод и вышла замуж за мужчину, которого действительно любила – не уделяя особого внимания последовавшему скандалу. Решительность, с которой она действовала, и готовность пойти на риск замечательны, если не восхитительны.

Канту, напротив, было 44, и он был ближе по возрасту к бывшему мужу, чем к Гёшену или Марии Шарлотте, и все это не казалось ему ни замечательным, ни восхитительным. До увлечения Гёшеном Мария Шарлотта могла интересоваться Кантом, но после всех произошедших событий она, вероятно, затаила на него обиду за злословие в ее адрес. Хотя его приглашали в дом четы Гёшен много раз, он не пришел. Если верить Яхману, причиной была преданность брошенному мужу[688].

Канту оказалось гораздо труднее разобраться со своими привязанностями, преданностями, долгом верности, благодарности и отсутствия злого умысла, чем старым и новым партнерам в браке и другим их друзьям. Он повел себя, по мнению Гиппеля, в высшей степени неделикатно и неуклюже, решив порвать с Марией Шарлоттой и своими ближайшими друзьями. Мы можем только представлить, что Кант сказал и сделал и как это повлияло на его друзей, поскольку Гиппель так и не написал для нас свою комедию в пяти действиях. Однако ясно, что Гиппель, обладавший большой наблюдательностью, посчитал, что это стоит комедии. Можно только сожалеть, что он так ее и не написал (или, наоборот, радоваться этому) – одно очевидно: Кант был бы одним из персонажей, над кем мы бы сегодня смеялись. Кант сам признавал, что сыграл вовсе не достойную роль во всей этой истории. Если бы добропорядочных кёнигсбержцев попросили охарактеризовать характер Канта в тот период, многие назвали бы его неоднозначным.

Если роман Гёшена и Марии Шарлотты дал злым языкам недостаточно сведений об ученой элите Кёнигсберга, чтобы вдоволь попрактиковаться в сплетнях, скоро они получили новый материал: спустя недолгое время оказалось, что жена Кантера неверна мужу. Кантер стал в Кёнигсберге посмешищем. Как обычно бывает в таких случаях, в советах недостатка не было. Крикенде, который встретил Кантера в одном из своих путешествий в Берлин, написал Шеффнеру, что Кантеру «не стоит столько путешествовать», потому что с «красивыми молодыми женщинами, когда их мужей нет дома», случаются разные странности[689]. Гиппель был не столь милосерден: «Эта женщина открыла мне правду: глупую жену соблазнить легче, чем умную, и больше чести и покоя жить с последней»[690].

Если до всех этих скандалов Канта еще как-то интересовал брак, он, вероятно, потерял к нему в итоге всякий интерес. Мария Шарлотта, кажется, необратимо повлияла на его взгляд на женщин и женитьбу. В случае Гиппеля это определенно так. Он писал в своем «Очерке о браке» в 1769 году: «Жениться же, на самом деле, может лишь дурак, злодей и священник. Последний привык быть связанным обязательствами; злодей желает, чтобы его жена была ему неверна, а дурак верит, что она ему верна»[691]. Сам он решил годом раньше, что никогда не женится. Его решение было столь твердым, что он думал, что «этот узел никогда не развязать»[692]. Гиппель так и не передумал. Сомнения Канта в отношении брака, вероятно, относятся к тому же времени. В марте 1770 года он все еще, кажется, был бы не против жениться. Во всяком случае, в тот год Гиппель написал Шеффнеру, что он видел Канта и «не уверен», может ли тот, получив заверение, что станет профессором математики, «не оказаться женихом в любой миг, ведь говорят, что он не то чтобы против совершить такой нефилософский шаг»[693]. Но Кант так его и не совершил. Дожив до 46 лет и посмотрев на то, что случилось с некоторыми его друзьями, он испытывал неоднозначные чувства по поводу брака. Во всяком случае, мы знаем из его лекций по антропологии, что он считал, что молодая жена имеет власть над своим более старым мужем, а «молодой муж имеет власть над своей более старой женой»[694]. Учитывая обычаи времени, перспективы вряд ли казались ему благоприятными.

Кант сформулировал максиму: «Не должно жениться». Фактически, когда бы Кант ни хотел указать, что конкретное, очень редкое исключение из максимы может быть приемлемо, он говорил: «Правило гласит: не следует жениться! Но давайте сделаем исключение для этой достойной пары». Правила и максимы могли иметь исключения, и не только касаемо брака. Но точно так же, как только исключительный брак был для него приемлемым исключением, так и максимы можно было нарушать лишь очень редко. Высказывание Кант позаимствовал у Михаэля Рихея (1678–1761), который написал в 1741 году стихотворение, где пытался доказать посредством принципа достаточного основания, что не следует жениться или, возможно, «не обязательно» (muß nicht) жениться. Осознанно или бессознательно, Кант заменил muß nicht на soll nicht[695].

В те годы он еще больше укоренился в литературном мире Кёнигсберга. Он познакомился с большинством начинающих молодых писателей города, а также, так или иначе, с уже более заслуженными писателями. Гамана, который был одной из центральных фигур, Кант хорошо знал, даже если они и не всегда ладили. Гиппель, друг и студент Функа и всегдашний враг Гердера, был тогда хорошим другом Гамана и тоже сблизился с Кантом. Линднер, друг Канта со студенческих лет, вернулся в Кёнигсберг в 1765 году. Сомнительно, чтобы профессор поэзии разделял восторг Канта по поводу стихотворения Рихея о браке, но они во многом схоже смотрели на немецкую литературу. Шеффнер, опубликовав рискованные стихи «а-ля Грекур» в 1761 году, занял пост секретаря в военном министерстве в Кёнигсберге в 1765–1766 годах. Он стал лучшим другом Гиппеля в это время[696]. После того как он уехал из Кёнигсберга, они все еще поддерживали тесный контакт. Так, он говорит:

Шеффнер хотел заручиться поддержкой Канта в собственных интересах, но безуспешно. Так, он писал Гердеру, что Кант «слишком ленив», чтобы внимательно прочесть Уарте или написать вместе с ним рецензию к «Фрагментам» Гердера[698]. У самого Канта были другие планы. Его больше не интересовала критика книг и систем и все больше влекла критика самого философского размышления.

«Грезы духовидца» (1766): Искренность, выраженная двусмысленно

«Грезы духовидца», возможно, самая любопытная книга Канта. Задумка написать ее, или по крайней мере написать что-то о духовидении и Сведенборге, появляется по меньшей мере летом 1762 года, но едва ли намного раньше[699]. В письме Шарлотте фон Кноблох Кант рассказал, как в нем пробудился интерес к Эммануилу Сведенборгу (1688–1772). Кант писал, что непохоже, «чтобы кто-нибудь когда-нибудь замечал в нем след образа мысли, склонного к чудодейственному, или слабости, ведущей к легковерности». Он утверждал, что никогда не верил в духов и не боялся кладбищ, следуя правилу здравого смысла, который, на его взгляд, в целом выступает против привидений. Однако предсказания Сведенборга или, лучше сказать, его чудесные видения, по крайней мере, на первый взгляд казались надежными. Они указывали в направлении доказательства существования иного мира. Так, говорят, что Сведенборг сообщил о точных событиях, которые произойдут в Стокгольме, сам находясь в 50 милях от него[700]. Свидетели этих «видений» казались Канту совершенно надежными. Так что нужно было от чего-то отказаться: или естественные законы, управляющие зрением, были неполны, или Сведенборг и его свидетели ошибались. Канту было трудно найти то, что подрывало бы достоверность этих событий. Так, он «страстно» желал получить книгу, которую Сведенборг собирался вскоре опубликовать в Лондоне. Когда он ее прочел, то был разочарован и позабавлен параллелями между спекуляциями Сведенборга и академических метафизиков.

6 ноября 1764 года Гаман сообщал Мендельсону, что Кант, «чьим обществом я теперь ограничиваюсь», пишет «рецензию на Opera omnia некоего Шведенберга [sic]», и выражал надежду выслать вскоре Мендельсону «небольшой трактат магистра Канта вместо противоядия». Стало быть, Кант написал тогда часть «Грез духовидца» или их черновик. Гаман хорошо знал об этом; возможно, у него даже был доступ к какой-то части кантовского проекта. История публикации этой работы тоже довольно странная. Книгу послали цензору не в рукописной форме, как требовалось; Кантер представил печатный экземпляр и заплатил 10 талеров штрафа, эквивалент одной шестой части ежегодного жалования Канта в качестве помощника библиотекаря. Извинением Кантера было то, что рукопись «очень неразборчивая». По этой причине ее посылали печатникам страница за страницей. Сам Кант подтверждает это, пытаясь оправдать плохую организацию книги этой процедурой. Он «не всегда мог предвидеть заранее, что нужно представить раньше, чтобы содействовать лучшему пониманию того, что должно последовать далее, и определенные разъяснения впоследствии пришлось опустить, потому что иначе они могли появиться в неподходящем месте»[701]. С другой стороны, Кант, кажется, верил, что его бывший студент Гердер поймет работу по частям, не видя ее целиком, поскольку он посылал ему книгу часть за частью, по мере того как она печаталась[702]. Боровский сообщает, что Кант обычно посылал только всю работу целиком, так что «Грезы», кажется, и здесь стали исключением. Была какая-то спешка, чтобы вынести суждение на эту тему, – почему, мы не знаем.

«Грезы» – единственная книга, в отношении которой Кант приблизился к тому, чтобы извиниться за нее. Хотя она вышла анонимно, он взял за нее ответственность. Так, 8 апреля 1766 года он писал Мендельсону:

Так Кант пытался сгладить тон, который показался Мендельсону сомнительным. Книга была недостаточно серьезной. Метафизика была важна, и с ней не следовало обходиться легкомысленно. Кант пытался убедить Мендельсона в своей серьезности. В то же время, говоря о своей полной искренности как автора, он опосредованно извиняется за неоднозначный стиль или тон своей работы. Лучше всего этот тон, вероятно, характеризует отрывок из конца третьей главы:

Те же размышления можно найти в «Опыте о болезнях головы» 1764 года, где Кант по большей части довольствуется просто классификацией проявлений этих болезней, не стремясь отыскать их истоки. Однако в самом конце работы он считает необходимым уточнить, что они, вероятно, коренятся «в теле, скорее всего в пищеварительных органах, а не в мозгу». Они вызваны не мышлением, а происходят из-за неумственных излишеств. Так, Кант считает, что лучше бы врач прописал «ученому крикуну» высокую дозу слабительного, чем философ пытался бы его опровергнуть. Потому что если,

Мендельсону такой юмор не нравился. Такое ощущение, что он был викторианцем до викторианства, но в одном он был прав: этот отрывок из «Грез» нехарактерен для работ Канта в целом – хотя, возможно, вполне характерен для того рода юмора, который Канту приходилось подавлять в смешанной компании или, по крайней мере, в части той компании, куда он был вхож. Литературный кружок, куда он входил, – к худу или к добру – был не столь чопорным, как многие другие круги в Кёнигсберге.

«Грезы», на первый взгляд, можно отнести к жанру сатиры. В книге Кант высмеивает духовидение Сведенборга как результат «ипохондрических ветров», принявших неправильное направление. Однако назвать книгу сатирической было бы несправедливо. Элементы сатиры поставлены на службу теории и – в конце концов – определенному взгляду на устройство мира. В этом она похожа на «Сократические достопримечательности» Гамана. Гаман тоже использовал сатирические вставки, чтобы поддержать теорию, которой он придерживался со всей серьезностью. Однако там, где Гаман прибегал к философии, чтобы проиллюстрировать и поддержать свою теорию веры, Кант использует определенный род веры, чтобы проиллюстрировать недостатки философии. Хотя полное название гласит «Грезы духовидца, поясненные грезами метафизики», кажется, он считал, что именно грезы духовидца иллюстрируют или подчеркивают грезы метафизики. Это книга для всех и ни для кого. Она «вполне удовлетворит читателя, поскольку самого главного он не поймет, другое признает недостоверным, а остальное будет им осмеяно»[706].

В «Практическом выводе» «Грез» Кант утверждает, что одно из достижений мудрого человека состоит в том, что он может «из всех бесчисленных задач, которые сами собой возникают, избрать именно те, разрешение которых важно»[707]. Задача, которую должно решить человечество, находится не в потустороннем мире, а здесь и сейчас. Книга заканчивается «словами, которые Вольтер вложил в уста своему честному Кандиду после долгих бесплодных схоластических споров: „Надо заботиться о нашем счастье, возделывать свой сад“». Это счастье и та работа по возделыванию сада, которую следует проделать, тесно связаны с моралью. Действительно, всю книгу можно воспринять как аргумент в пользу натуралистического основания морали и против того, чтобы основывать мораль на надежде лучшего положения в иной жизни. В этом смысле работа следует настроениям Юма. Хотя Кант и считает, что, возможно, никогда не существовало праведного человека, который мог бы признаться себе, что со смертью все подходит к концу и что у жизни нет другого значения, кроме того, что мы можем найти в ней самой, но тем не менее он утверждает, что «кажется сообразнее с человеческой природой и чистотой нравов основывать ожидания будущего мира на чувствах благородной души, чем, наоборот, ее благонравное поведение основывать на надежде на будущую жизнь»[708]. Нам нужна простая моральная вера. Мы должны понимать, что знание об ином мире не является ни возможным, ни необходимым. Оно «и излишне, и вовсе не нужно»[709]. Фактически разница между тем, кто мудр, и тем, кто лишен мудрости, заключается лишь в осознании этого. Софист, следуя необоснованной «жажде знаний», может не признавать никаких других границ познания, кроме «невозможности». Наука, однако, учит нас, что существует множество вещей, которые мы знать не можем. Разум убедит нас, что существует множество вещей, которые нам знать не нужно. Действительно, «чтобы сделать разумный выбор, надо прежде всего знать то, без чего можно обойтись, более того, надо знать невозможное; но в конце концов науке удается определить границы, установленные ей природой человеческого разума» [710].

Теоретическое заключение первой части книги кажется совершенно аналогичным практическому выводу второй части. Кант утверждает, что открыл пневматологию, которая «может быть названа системой, неизбежного незнания относительно определяемого вида существ»,[711] а именно духов. Теоретическое заключение можно сформулировать как максиму, которая совершенно негативна. Кант заявляет:

Было бы заманчиво увидеть в этих выводах первые, хотя и не до конца выраженные, теоретические следствия кантовской революции и возрождения, и возможно, именно этим они и являются. Однако несложно преувеличить важность этой работы. В ней не наблюдается революционного разрыва с прошлым. Теория остается по сути той же, что и прежде. Как и в ранних работах, Кант считает, что «духовное начало внутренне присуще материи, с которой оно связано, и влияет оно не на силы, устанавливающие соотношение между элементами, а на внутренний принцип их состояния»[713]. Он защищает точку зрения Лейбница, что должна существовать внутренняя причина внешней действенности. А «наполовину принадлежащим другому миру», то есть тем, кто верит в отдельный мир духов, – им пора в больницу.

[672] Von Dülmen, The Society of the Enlightenment, p. 93. Тут релевантны все его рассуждения о «литературных дружеских кружках» (p. 93—104).

[674] См.: Hamann, Briefwechsel, II, p. 405. Письмо Гердеру от 27 декабря 1767 года: «Вчера меня посетили мастер монетного двора Гёшен и магистр Кант». В июне того же года Гиппель назвал Гёшена «единственным человеком», с которым у него остались социальные отношения (см.: Schneider, Hippel, p. 162).

[675] Контора Якоби располагалась по адресу Магистерский переулок, 29, на той самой улице, где в шестидесятые годы жил Кант. См.: Archenholz, Bürger und Patrizier, p. 302; Stark, “Wo lehrte Kant?”, p. 90.

[676] Hamann, Briefwechsel, V, p.315 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.53). Гаман в это время сам не знал Якоби.

[677] Jachmann, Kant, p. 157.

[679] Archenholz, Bürger und Patrizier, p. 299–302.

[680] Ak 10, p. 58.

[681] Schneider, Hippel, p. 173. Обзоры шестнадцати французских, двух итальянских, двух датских и пятнадцати немецких постановок см. в: Schneider, Hippel, p. 173–174, и Appendix 9 – 27, где они воспроизводятся.

[683] Hippel, Werke, XIII, p. 103.

[686] Позже они снова стали общаться. Гаман, который хорошо знал Гёшена и которого часто приглашали в гости в начале 1770-х годов, тоже не поддерживал с ним отношений. В ноябре 1786 года он сообщал, что «его прежняя связь с этим домом уже несколько лет как прекратилась», но что он получал кое-какие книги (Hamann, Briefwechsel, VII, p. 56). В декабре того же года он говорил об обеде, «на котором присутствовали Гиппель, Кант, советники уголовной полиции Лилиенталь и Йениш, а также Гёшен, которого я не видел много лет и у кого я когда-то обедал каждый четверг» (Hamann, Briefwechsel, VII, p. 75; см. также p. 216, где он упоминает, что спустя «многие годы» Гёшены снова его пригласили к себе). Тот факт, что Кант не ходил в дом Гёшена, не мешал ему общаться с бывшим другом по другим поводам – по крайней мере после смерти Якоби.

[687] Ak 20, p. 99.

[688] Jachmann, Kant, p. 166.

[689] Schneider, Hippel, p. 169.

[690] Hippel, Sämtliche Werke, XIII, p. 85 (Schneider, Hippel, p. 169).

[691] Цит. по: Конен, “Странная дружба Иммануила Канта”, с. 152–153; Hippel, Sämtliche Werke, XIII, p. 84 (Schneider, Hippel, p. 167).

[692] Hippel, Sämtliche Werke, XIII, p. 129.

[693] Hippel, Sämtliche Werke, XIII, p. 33.

[694] Кант, “Антропология с прагматической точки зрения”, с. 347; Ak 7, p. 308.

[695] Стихотворение очень длинное. В нем приводятся разные причины отказа от брака: папа римский не женат, самые известные философы не женились, мир стар, женщины не такие, как раньше, брак стоит дорого и т. д. и т. п. Стихотворение целиком несколько утомительно, по крайней мере по сегодняшним меркам. Последние две строфы гласят: “Komm ich nach schon geschloßnem Bunde / zu spät mit meinen Gründen an; /so führ ich einen Spruch im Munde, /Der euch die Zeit vergülden kann /Da habt ihr ihn so kurz als möglich: /Gefallet Gott und seyd vergnügt, /lebt glücklich, fröhlich, redlich, klüglich /liebt, küsset, hoffet, kriegt und wiegt. / Wird nichts von allem diesen wanken, / und hält ein jedes sein Gewicht; / so schraub ich meinen Satz in Schranken, / denn widerrufen schickt sich nicht. / Wenn Regeln noch so gut gedeyen, / kommt doch was auszunehmen dar;/Die Regel bleibt: Man muß nicht freyen, / doch exci-pe, solch ein würdig Paar!!” См.: Hagen, “Kantiana,” p. 8–12. Хаген утверждает, что друг Канта хранил стихотворение в своей библиотеке, потому что очень уважал Канта.

[696] Scheffner, Mein Leben, p. 123, 125.

[698] Scheffner, Briefe, I, p. 272; ср.: также Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 92.

[699] См.: Ak 13, p. 2of. К приведенным здесь аргументам можно добавить тот факт, что русская оккупация закончилась лишь летом 1762 года (и что ранее в том же году Пруссия и Россия планировали начать войну против Дании).

[700] Шведский ученый и богослов, известный тем, что видел духов или души умерших, стал в то время довольно популярным. Его писания вдохновили его последователей основать после его смерти Церковь Нового Иерусалима.

[701] Ak 10, p. 71 (ср.: Kant, Theoretical Philosophy, 1755–1770, p. ixvii).

[702] Herder, Werke, ed. Suphan XXIV, p. 24–25 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.67).

[706] Кант, “Грезы духовидца”, c. 205; Ak 2, p. 319.

[707] Кант, “Грезы духовидца”, c. 261; Ak 2, p. 369.

[708] Кант, “Грезы духовидца”, с. 266; Ak 2, p. 373.

[709] Кант, “Грезы духовидца”, с. 265; Ak 2, p. 372.

[710] Кант, “Грезы духовидца”, с. 261; Ak 2, p. 369.

[711] Кант, “Грезы духовидца”, с. 243 (перевод изменен. – Прим. ред.); Ak 2, p. 352.

[713] Кант, “Грезы духовидца”, с. 216; Ak 2, p. 328.