Кант. Биография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Более того, философия, которую проповедовал Вейман, а именно философия Крузия, имела дополнительное преимущество: она «превращала любого, кто к ней приблизится, даже сам того не желая, почти автоматически в христианина»[484]. Болотов тоже «лично созерцал великого или, проще говоря, бестолкового Канта». Он отвергал «вольфизм» Канта, как и вольфианство других кёнигсбергских преподавателей[485]. Покидая Кёнигсберг, Болотов подарил Вейману овчинный тулуп, чтобы тот не мерз[486].

Чего добивался Кант, нападая на позицию Веймана? Можно, пожалуй, сказать, что речь шла о проведении линий фронта. В своей диссертации Вейман изложил свои убеждения, и она определяла повестку дня. Кант выражал сомнения по поводу последовательности и философской ценности такой повестки. Студенты, в то время выбиравшие лекции на предстоящий семестр, тоже знали, что поставлено на карту в этом споре. С одной стороны был новый приват-доцент, намеревавшийся придать новую силу лагерю пиетистов, защищая идеи Крузия; с другой – еще один довольно молодой преподаватель, пытавшийся пересмотреть философию, модифицируя учение Баумгартена в направлении британской философии. Это была еще одна стычка в долгой университетской битве между теми, кто считал философию служанкой теологии, и теми, кто считал ее независимой дисциплиной.

Как и Кант, Гаман не особенно уважал Веймана. Он сообщал:

Когда Кант не ответил на письмо Гамана об учебнике по физике для детей, Гаман подумал, что с ним обращаются так же, как с Вейманом. Он утверждал, что для него это «оскорбление»[488]. Он набросился на Канта: «Сказать по правде, Вы возгордились. Вы можете как угодно обращаться с Вейманом, но я как друг требую другого отношения. Ваше молчание по отношению к нему трусливее и подлее, чем его глупая критика вашего сочинения. Вы и со мной ведете себя точно так же. Я этого так не оставлю»[489]. Ранее Гаман предсказывал, что в будущем его отношения с Кантом будут либо очень далекими, либо очень близкими[490]. Начиная с этого момента они будут очень далекими, но Кант и Гаман никогда не были очень близки. Это и не удивительно. Удивительно, пожалуй, то, что Кант и Гаман вообще дальше продолжали общаться. С другой стороны, между Вейманом и Кантом не могло быть никаких отношений. Кант нажил себе врага, который с тех пор будет горячо, но мало что понимая, нападать на его работу.

Канта увлекало преподавание – по крайней мере поначалу. К октябрю 1759 года оно стало обременительным. Так, он писал своему другу Линднеру:

Кант кажется уставшим и несчастным. Тем не менее, письмо могло быть написано в минуту отчаяния, а такие минуты вовсе не обязательно характеризуют взгляд на жизнь в целом.

Гиппель, который был его студентом летом 1758 года и зимой 1758-59 годов – сначала «посетив полный философский курс Бука», лекции Теске по физике, Лангхансена и Бука по математике, Кипке по логике, Флотвела по немецкой стилистике и древнееврейскому языку, занятия греческим с И.Г. Боком и несколько курсов по теологии – мало что говорит о Канте как о лекторе[492]. Хотя он посещал лекции Канта по «философии и физической географии», а также по метафизике, они ему ничем не запомнились. Гораздо больше его впечатлили лекции старика Шульца по догматическому богословию[493]. Находясь под большим влиянием пиетизма, чем Кант, он, вероятно, считал Канта не только слишком сложным, но и вредным. Это не означает, что Кант менее тщательно подходил к подготовке и чтению лекций; он просто не мог позволить себе пренебрегать ими, поскольку от них зависели его средства к существованию. Однако это говорит о том, что его стиль не нравился всем студентам в равной мере[494]. Иоганн Шульц (1739–1805), ставший под конец жизни другом Канта, тоже тогда был студентом. Как и Канта, Шульца подготовили к обучению в университете во Фридерициануме. Ходил ли он на лекции Канта, не совсем ясно. Он не называл себя учеником Канта, когда его позже об этом спрашивали, но Боровский, который должен бы знать о таких вещах, говорит, что он на самом деле был одним из лучших студентов Канта[495]. Как бы то ни было, философия Канта, кажется, начала оказывать влияние на Шульца только в 1770 году. В первые годы преподавания Кант был, возможно, хорошим лектором, но он был одним из многих, и его идеи не были радикально новы.

Близким к Канту студентом в то в время был Иоганн Фридрих фон Функ (1738–1760), который позже умер от истощения в Кёнигсберге. Одна из самых необычных публикаций Канта посвящена его безвременной кончине. Она была написана в виде письма матери Функа, в котором Кант хвалил характер ее сына и использовал его смерть как повод для размышлений о смысле жизни.

Под влиянием таких размышлений мудрый человек обращает свой ум «на свое великое назначение после смерти». «Разумный в своих замыслах, но без всякого упрямства, уверенный в исполнении своих надежд, но чуждый нетерпения, скромный в своих желаниях, ничего никому не приказывая, полный доверия, но ни на чем не настаивая, он ревностен в исполнении своих обязанностей, но с христианским смирением готов покориться велению Всевышнего, если тому будет угодно среди его порывов отозвать его со сцены, на которую он был поставлен»[497]. Мы должны всегда это помнить и привыкнуть размышлять о таких вещах в суете наших ежедневных трудов и отдыха. Скуке, равно как и волнению, спорам и удовольствиям, может скоро прийти конец.

Гердер, студент Канта (1762–1764): «Посвящен, так сказать, в руссиану и юмиану»

Русские покинули Кёнигсберг в 1762 году. Императрица Елизавета скончалась 25 декабря 1761 года, и ее место занял Петр III, человек недалекий и пруссофил, который лучше чувствовал себя в Гольштейне, чем в России. Горячий поклонник Фридриха, Петр III не только прекратил все враждебные действия, но и заключил с Пруссией союз, чтобы объявить войну Дании (традиционному врагу Гольштейна). Неудивительно, что ему удалось в короткие сроки оттолкнуть от себя практически всех в России, кто имел вес. В Кёнигсберге русский командующий официально снял с себя полномочия, но войска остались там. 28 июня к власти в результате государственного переворота, возглавляемого ее любовником, пришла Екатерина II. Почти сразу же русский командующий объявил, что русские снова являются оккупационными силами. Новая императрица, однако, не была заинтересована в сохранении оккупированных территорий и приказала русским солдатам, которым не платили уже несколько месяцев, вернуться на родину, таким образом фактически аннулировав союз с Пруссией и выйдя из войны. Когда русские ушли, вернулось прусское руководство. Гаман писал Линднеру 10 июля: «В понедельник здесь объявили мир. Вчера вечером собралась администрация. Желание Лаусона исполнилось. Он всегда молился, чтобы профессор поэзии не умер, пока здесь не будет опять прусского руководства». И. Г. Бок умер за два дня до этого, и место профессора поэзии оказалось вакантным. Новым назначением будет заведовать король Пруссии, а не русская императрица.

Опять-таки, как представляется, никаких серьезных проблем, связанных со сменой администрации, не возникло. Кант, во всяком случае, не испытал сложностей из-за перемен. Как раньше он давал privatissima русским офицерам, так теперь он учил прусских офицеров. Его связям с офицерами способствовала небольшая военная школа (école militaire) в Кёнигсберге, роль которой возросла после Семилетней войны. Поскольку Фридрих Великий хотел, чтобы его офицеры были лучше образованы, он требовал, чтобы они учились математике и другим полезным предметам[498]. В феврале 1764 года Гаман писал, что Кант «теперь проводит занятия (Collegium) для генерала Мейера и его офицеров, что приносит ему много чести и преимуществ, потому что он обедает [с генералом] почти каждый день и его привозит экипаж, чтобы читать лекции по mathesis (математике) и физической географии»[499].

Кант стал хорошим другом генерала Мейера. В то же самое время он продолжал ходить к Кейзерлингам и выполнять другие социальные обязательства.

В эти годы жизнь элегантного магистра становилась все более беспокойной и все более мирской. Даниель Фридрих фон Лоссов (1721–1783), генерал гусарского полка в Кёнигсберге, стал важной фигурой в жизни Канта. Он не только часто приглашал Канта в свое имение в Голдапе на восточной границе Восточной Пруссии (примерно в 75 милях от Кёнигсберга), но и просил Канта раздобыть для него бинокли и очки. Кроме того, он весьма ценил советы Канта по поводу назначений на должности полевых проповедников. Кант был невысокого мнения о простых солдатах. Тот, кто мог вынести жизнь солдата, с ее отсутствием независимости, должен был иметь, на его взгляд, низкий (niederträchtiger) характер. С другой стороны, ему нравилось общество более образованных офицеров.

Канта отвлекали и другие вещи, кроме светских дел. Так, он рассказывал Боровскому, что был свидетелем того, как оперировали некоего лейтенанта Дункера, и обсуждал по этому случаю с врачом вопрос об операции слепого, чтобы тот прозрел. Врач

Интересы Канта были не только и даже не столько филантропическими. Его больше интересовали непосредственные наблюдения за операцией и ее последствиями. Вполне вероятно, что он хотел больше узнать о том, что и как слепорожденный увидит в первую очередь. Знаменитая задача Молинё интересовала и Канта в Кёнигсберге[502].

Гердер приехал в Кёнигсберг в августе 1762 года[503]. Рекомендованный Гаманом, он сначала работал в книжном магазине Кантера, почти целыми днями читая, и вскоре Кантер заметил талантливого молодого человека, заслуживающего помощи и поддержки. По-видимому, Кантер попросил Канта позволить Гердеру ходить на его лекции бесплатно. После экзамена, на котором Кант обнаружил, что Гердер достаточно хорошо подготовлен к университетским занятиям, ему разрешили посещать лекции. Как сказал сам Гердер, он изучал «у магистра Канта в особенности различные разделы философии, филологию у профессора Кипке, богословие в его различных областях у доктора Лилиенталя и Арнольдта»[504]. Он посещал и лекции Теске по физике. В самом деле, в то время они были для него, пожалуй, самыми важными [505] .

В то время Кипке жил уже не вместе с Кантом, а далеко за городом (в Форштадте), где выращивал морковь и лук и торговал ими со своего огорода[506]. Кант жил и преподавал в так называемом Магистерском переулке (Magistergasse или Magisterstraße), гораздо ближе к университету[507]. По традиции на этой улице жили многие университетские преподаватели. Можно предположить, что Кант не выращивал ни лука, ни моркови; будучи гражданином и академического, и элегантного миров, он не имел ни времени, ни желания этим заниматься. Он наслаждался жизнью элегантного магистра. Иной раз, перебрав с беседами и вином, он не мог самостоятельно «найти проход (Loch') в Магистерский переулок»[508].

Когда приглашений на обед не поступало, Кант обедал у Герлаха, в «бильярдной в Кнайпхофе», рядом с которой жил. Боровский указывает, что в «молодые годы он выходил после обеда, закончив лекции, в кофейню, беседовал там о событиях дня или играл в бильярд. В то время он также любил играть в ломбер на званых ужинах по вечерам, потому что считал, что игра оживляет ум»[509]. Затем следовала долгая прогулка, часто в компании друзей или студентов, которых он приглашал присоединиться к нему после лекций. Опять же, темы разговоров не обязательно были научными, а варьировались гораздо шире[510]. Вернувшись домой, он продолжал работать, по большей части читать. Конечно, по вечерам его часто приглашали в гости к друзьям и знакомым, поэтому ему иногда и было трудно найти дорогу домой.

Гердер, в целом соглашаясь с рассказом Боровского о преподавательсской деятельности Канта, писал, что его

Канту было 38 лет, когда Гердер у него учился, и Гердер всегда думал, что это были лучшие годы Канта. Спустя много лет после их ссоры Гердер восхищался: «больше тридцати лет назад я знал молодого человека, самого создателя критической философии, и ходил на все его лекции, на некоторые по нескольку раз, в годы его величайшего расцвета»[512]. Он

Гердер подчеркивал, что Канта интересовала только истина, что он не желал участвовать ни в каких сектах и партиях и не искал простых последователей. Кроме Веймана, у него, по-видимому, не было врагов. Философия Канта «пробуждала самостоятельную мысль»[514]. Он был человеком мира. «Естественная история и жизнь природы, история народов и человека, математика и опытное знание были теми источниками, откуда он черпал своею всеоживляющую мудрость»[515].

Гердер преувеличивал. Он писал скорее агиографическое, чем биографическое сочинение. Тем не менее его рассказ об этом периоде не столь уж ошибочен. Другие думали так же. Так, другой студент, Христиан Фридрих Йенш (1743–1802), поддержал Гердера, рассказав

Гердер говорил и о том влиянии, которое на него оказал Кант. Его «захватило изящество изложения Канта и охватила (umschlungen) диалектическая паутина слов, в которой он забыл о себе»[517].

Сохранились некоторые конспекты Гердера, сделанные на лекциях Канта[518]. Из очень кратких и неполных конспектов по логике мы узнаем, что стоики «преувеличивали добродетель» и что «философ не может быть вольфианцем и т. п., потому что он должен думать самостоятельно. Вольф и Крузий сами должны были все формулировать и доказывать. Хотя у них перед глазами были примеры таких ошибок, они все же отстаивали собственные ошибки». Кант защищал эклектику, говоря: «мы возьмем все хорошее, откуда бы оно ни исходило», и говорил о «благородной гордости думать самостоятельно и распознавать в первую очередь собственные ошибки». Хотя, прежде чем искать красоту, мы должны искать истину, говорил он студентам, тем не менее «во всяком знании нам нужны красивые вещи, иначе оно отвратительно»[519]. Гердеровские записи лекций по математике мало говорят нам о взглядах Канта, а просто следуют учебнику, а заметки по физике показывают, что Кант все еще занимался проблемой делимости математического и материального пространства, обвиняя учебник в том, что там путают два вида пространства. Обе темы, кажется, мало интересовали Гердера, и его записи о них не содержат ничего интересного[520]. В этом отношении они резко контрастируют с записями лекций по моральной философии и метафизике, очень подробными и интересными[521].

Заметки по моральной философии показывают, что Кант действительно считал основой морали нравственное чувство. Он рассказывал о Хатчесоне и утверждал, что «нужно исследовать чувство естественного человека, оно лучше, чем наше искусственное: Руссо искал это чувство»[522]. «Высший закон нравственности гласит: действуй согласно природе. Мой разум может ошибаться; а мое нравственное чувство – только когда я придерживаюсь обычая вопреки естественному чувству»[523]. Он спрашивал: «Значит ли это, что мы можем установить нравственный закон без Бога?» И отвечал: «Да, конечно». В действительности его легче найти в нашей природе: «культура нравственных чувств должна предшествовать культуре послушания»[524]. «Можно ли терпеть атеистов в обществе?» Смотря по обстоятельствам: если они основывают свой атеизм на нравственных началах, они опасны и их нельзя терпеть; если их атеизм основан на логических причинах, то они «не опасны для общества»[525]. Поэтому Спинозу не следовало проклинать. «Должна ли христианская этика предшествовать философской?» Нет, наоборот! Когда «пиетисты делают идею религии главной во всех разговорах и рассуждениях, в то время как из их общего поведения можно заключить, что эта идея потеряла чувство новизны, это всего лишь болтовня»[526]. Спартанцы позволяли своим женщинам ходить голыми, «пока им не исполнялось девять, мальчикам – до тринадцати, наши искусственные добродетели химеричны и сами становятся пороком, когда то, что они скрывают, объявляется порочным»[527].

Руссо играет важную роль в этих лекциях, и не только из-за литературных предпочтений самого Гердера. Кант и сам к тому времени попал под влияние Руссо. В известных автобиографических размышлениях того периода в заметках Канта к его же «Наблюдениям над чувством прекрасного и возвышенного» (Bemerkungen zu den Beobachtungen über das Gefühl des Schönen und Erhabenen) он рассуждает:

Сам я по своей склонности исследователь. Я испытываю огромную жажду познания, неутоляемое беспокойное стремление двигаться вперед или удовлетворение от каждого достигнутого успеха. Было время, когда я думал, что все это может сделать честь человечеству, и я презирал чернь, ничего не знающую. Руссо исправил меня. Указанное ослепляющее превосходство исчезает; я учусь уважать людей и чувствовал бы себя гораздо менее полезным, чем обыкновенный рабочий, если бы не думал, что данное рассуждение может придать ценность всем остальным, устанавливая права человечества[529].

Эти «Заметки» были написаны почти сразу после публикации «Наблюдений». По ним видно, насколько Кант находился под впечатлением от Руссо – он считал, что должен «читать Руссо до тех пор, пока меня уже не будет отвлекать красота его слога, и только тогда я начну читать его с пониманием»[530]. Руссо проявил такую «необыкновенную остроту ума, такой благородный гений и такую чувствительную душу», что, пожалуй, никогда не было писателя, которого можно было бы с ним сравнить. Это положительное впечатление, однако, почти сразу же сопровождается «отчуждением, вызванным странными и противными здравому смыслу мнениями, столь сильно расходящимися со всем общепринятым»[531].

Соответственно, Кант скоро стал критически относиться к Руссо. Хотя он какое-то время следовал методу Руссо, и хотя «Эмиль» Руссо повлиял на философские вопросы, которыми он занимался во второй половине шестидесятых, Кант не был его рабским последователем. «Заметки» Канта показывают, что он считал метод Руссо важным для учения о добродетели и считал, что Руссо может помочь улучшить древних.

[484] Andrej Bolotow, Leben und Abenteuer des Andrej Bolotow von ihm selbstfür seine Nachkommen aufgeschrieben. 1. 1738–1762, tr. Marianne Schilow, ed. Wolfgang Gruba (München, Beck, 1990), I, p. 357–358. См. также: Adelheid Rexheuser, “Andrej Bolotov. Königsberg als Bildungserlebnis eines russischen Aufklärers,” in Königsberg und Riga, ed. Heinz Ischreyt (Tübingen: Max Niemeyer Verlag, 1995), p. 87–122, p. 114n.

[485] Я благодарен профессору Томасу Ньюлину за личное сообщение по этому поводу.

[486] Гулыга, Кант, с. 47 (см. также: Rexheuser, “Bolotov,” p. 113). Вейман отказался брать плату у Болотова, хотя жил в крайней нищете.

[488] Hamann, Briefwechsel, I, p. 448.

[489] Hamann, Briefwechsel, I, p. 450.

[490] Hamann, Briefwechsel, I, p. 440 (письмо от 17 ноября 1759 года).

[492] См.: Paul Tschackert, “Theodor Gottlieb Hippel, der christliche Humorist, als Student der Theologie in Königsberg 1756 bis 1759,” Altpreussische Monatsschrift 28 (1892),p. 355–356.

[493] Ferdinand Josef Schneider, Theodor Gottlieb von Hippel in den Jahren von 1741 bis 1781 und die erste Epoche seiner literarischen Tätigkeit (Prague: Taussig & Taussig, 1911), p. 47-49.

[494] После того как Гиппель испытал освобождение души в Петербурге, он стал ценить Канта больше – по крайней мере, так кажется. Но как бы то ни было, он никогда, кажется, не считал себя «учеником» Канта, и ему казалось странным, когда позднее его характеризовали таким образом.

[495] Шульц начал обучение 25 сентября 1756 года. Боровский не единственный, кто упоминает его как одного из важных учеников Канта. То же говорит и Вальд. См.: Reicke, Kantiana, p. 31, 37. Поскольку Шульц в своем ответе Вальду сказал, что он не «осмеливается» решать, кто были самые важные ученики Канта, и таким образом оставил место пустым, то, возможно, скромность помешала ему указать, что он ученик Канта.

[497] Кант, “Мысли, вызванные безвременной кончиной высокоблагородного господина Иоганна Фридриха фон Функа”, с. 20; Ak 2, p. 42.

[498] Я благодарен Вернеру Штарку за эту информацию.

[499] Hamann, Briefwechsel, I, p. 234.

[502] В 1690 году в письме к Локку Молинё предположил, что вопрос о том, сколько в восприятии прирожденного, а сколькому мы научаемся, можно было бы решить, лишив людей с рождения всего зрительного сенсорного опыта, а следовательно, и возможности зрительного перцептивного обучения. Если потом восстановить нормальную сенсорную функцию, то можно будет проверить, сохранились ли какие-либо перцептивные функции. Эта проблема горячо обсуждалась в XVIII веке. Такие операции, как та, на которой присутствовал Кант, давали лишь неоднозначные свидетельства, которых было недостаточно, чтобы ответить на этот вопрос.

[503] Schneider, Hippel, p. 124.

[504] Johann Gottfried Herder, Briefe, Gesamtausgabe 1763–1803, ed. Karl-Heinz Hahn (Weimar: Herman Böhlaus Nachfolger, 1977-88), I, p. 95. Кант также рекомендовал Гердера Шифферту в качестве преподавателя во Фридерициануме. Но для Гердера, как кажется, преподавание в этом заведении не оказалось приятным опытом.

[505] Dobbek, Herders Jugendzeit, p. 94.

[506] Dobbek, Herders Jugendzeit, p.93. Он, по-видимому, переехал в собственный дом в 1761 году (см. также: Hamann, Briefwechsel, II, p. 119).

[507] Неизвестно, когда Кант переехал из своей квартиры в доме Кипке в Магистерский переулок. Вероятно, это произошло в какой-то момент в начале шестидесятых.

[508] Stark, “Wo lehrte Kant,” p. 90.

[509] Borowski, Leben, p. 73–74, 69.

[510] Borowski, Leben, p. 72.

[512] Herder, Werke, ed. Suphan, XXI, p. 12–13.

[514] Гулыга, Кант, с. 59; Herder, Werke, ed. Suphan, XX, p. 325.

[515] Гулыга, Кант, с. 59; Herder, Werke, ed. Suphan, XVII, p. 404.

[517] Гердер, предисловие к «Каллигоне». См.: Herder, Werke, ed. Suphan, XXII, p. 12.

[518] Некоторые были переведены на английский. См.: Kant, Lectures on Metaphysics, p. 3–16; Immanuel Kant, Lectures on Ethics, tr. Peter Heath, ed. Peter Heath and Jerry Schneewind (Cambridge: Cambridge University Press, 1997), p. 1–36.

[519] Ak 24.1 (Logik Herder), p. 3–6.

[520] Ak 29.1,1 (Mathematik Herder and Physik Herder), p. 49–66, 69–71.

[521] См.: Ak 27.1 (Praktische Philosophie Herder), p. 3–89; Ak 28.1 (Metaphysik Herder), p. 1–166.

[522] Ak 27.1, p. 6.

[523] Ak 27.1, p. 6.

[524] Ak 27.1, p. 11.

[525] Ak 27.1, p. 23.

[526] Ak 27.1, p. 8.

[527] 152. Ak 27л, p. 49.

[529] Иммануил Кант, “Заметки в книге ‘Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного’”, в: Кант, Собр. соч. 2, с. 372–373; Ak 20, p. 44. Чтобы получить некоторое представление о предпосылках его прежней точки зрения, следует обратиться к «Платоническим размышлениям о человеке» (Platonische Betrachtungen über den Menschen) Виланда от 1755 года (Wieland, Sämmt-liche Werke, XIV, p. 65–100). Виланд делит людей на четыре класса, и только классы спекулятивных умов и гениев обладают сколько-то реальной ценностью. Два других класса несчастны, потому что ими движет только их чувственная природа. Любопытным образом, зрелые взгляды Канта в некотором смысле являются возвращением к таким «Платоническим размышлениям о человеке».

[530] Кант, “Заметки в книге ‘Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного’”, с.365; Ak 20, p.30. Есть известный анекдот о том, как Кант забыл совершить свою ежедневную прогулку, настолько он был поглощен Руссо. Поскольку в 1764 году он не жил еще столь размеренной жизнью, как в последующие годы, этот анекдот, вероятно, выдумка.

[531] Кант, “Заметки в книге ‘Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного’”, с. 372 (перевод изменен. – Прим. ред.); Ak 20, p. 43.