Кант. Биография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тем не менее Руссо был важен для Канта в начале шестидесятых годов и по философским, и по личным причинам. Грин и Кант, должно быть, довольно часто говорили о Руссо. Руссо повлиял на характер Канта, который он начинал формировать. Руссо «исправил его». Возможно, не будет преувеличением сказать о «сократическом повороте» Канта, произошедшем в тот период. Однако в уведомлении о его лекциях по этике в 1765 году Руссо даже не упоминается[532].

Руссо, возможно, и был первым, кто «открыл в многообразии человеческих образов глубоко скрытую природу человека и тот скрытый закон, согласно которому, по его наблюдениям, провидение находит свое обоснование», но это не значит, что Кант считал, будто Руссо описал эту скрытую природу верно[533]. Хатчесон, Шефтсбери и Юм были лучшими проводниками в этом отношении – по крайней мере, так думал Кант в 1765 году.

Самые подробные и тщательные записи Гердер делал на лекциях Канта по метафизике. Они дают очень хорошее представление о том, что думал Кант в тот период: «принцип Крузия» – все, что есть, должно быть в каком-то месте и в какое-то время – убог и неистинен[534]. Метафизика должна быть не только обстоятельной, но и красивой[535]. Местами конспект очень прямолинеен. Так, «Вольф ошибается», и «Крузий ошибается», и «Баумейстер – жалкий толкователь Вольфа»[536]: возможно, «философия Мальбранша лучше философии Лейбница»[537]; но именно пространство «должно быть первым актом божественного всеприсутствия, через которое вещи вступают в связь (nexus)»[538]. С другой стороны, «status post mortem (посмертное состояние) очень вероятен, [ведь] все состояние мира есть ничто без разумных существ; разумные существа же, которые прекращают быть, суть как если бы их никогда не было» и так далее[539].

Кант очень сжато излагал различные концепции, аргументы, объяснения и гипотезы, а также собственные теории. Разные мысли быстро сменяли друг друга, и, должно быть, молодым студентам было трудно за ним успевать. Таким образом, кантовское влияние на студентов отчасти было связано с их ощущениями от его лекций. Они пришли к убеждению, «что самые важные вещи говорятся о вещах чрезвычайной срочности: о вещах, которые [они] любой ценой должны понять», но, к их огорчению, они не могли их понять, и поэтому занимались тем, что стремились достичь их понимания[540]. Сам Гердер нашел другой выход. Он писал Каролине Гердер:

В это время Гердер написал черновик «Опыта о бытии», который, хоть его часто и считали чисто гердеровским текстом, вероятно, ближе к идеям Канта того времени, чем традиционно считается[542]. Гердер: «Бытие не может быть доказано – существование Бога не может быть доказано – никакой идеалист не может быть опровергнут – все экзистенциальные высказывания, наибольшая часть человеческого познания не может быть доказана – напротив, все неопределенно; нет! не неопределенно, [хотя и] не доказуемо…»[543] До нас дошел ряд стихотворений, в которых Гердер излагал идеи Канта и Руссо в стихах. По меньшей мере одно из них Кант даже позволил Гердеру прочесть на своей лекции[544].

Вряд ли можно сомневаться в том, что Кант был вдохновляющим лектором в то время. Не может быть сомнений и в том, что он хотел обучить своих студентов не только философским теориям, но и научить их жить, советуя вести определенный образ жизни. Тогда он считал, что философские размышления должны занимать в жизни важное место, но это не все и, возможно, даже не самое важное. Изящество и удовольствие от прекрасного в природе и литературе были для него важнее сухих книжных знаний. Гердер тоже обращает на это внимание, описывая Канта как «наблюдателя общества», который ищет «великое и прекрасное в людях и в человеческих характерах, темпераментах и побуждениях полов, в добродетелях и, наконец, в национальных характерах». Он хвалит тонкие взгляды и наблюдения Канта в психологических вопросах, называя его «немецким Шефтсбери»[545]. Гердер снова преувеличивает, но его преувеличение все же добавляет дополнительную грань к нашему пониманию интеллектуального темперамента Канта. Кант не был сухим физиком и метафизиком, как можно было бы ожидать, читая его латинские диссертации. Кант определенно был европейцем по своим взглядам. Он не только читал и ценил современных немецких, французских и английских писателей, но и пытался применить их теории на практике. Более того, его жизнь сама обладала определенным литературным колоритом. Он стремился быть литератором, а не просто ученым, и это отличало его от большинства коллег по университету.

Гердер, напротив, был застенчив, замкнут и лишен светских манер. Друзей у него было немного, хотя он был близок к Гаману и учился у него литературе, богословию и английскому языку. Гиппель, который надолго уезжал в Россию, вернулся в Кёнигсберг примерно в то же время, когда Гердер впервые туда приехал. В путешествии Гиппель понял, что он не создан для богословия, и начал вести куда более светскую жизнь. Ему не нравился Гердер – или, по крайней мере, он не воспринимал его всерьез. Он постоянно высмеивал этого студента Канта и друга Гамана и пренебрегал его первыми литературными трудами[546]. Подобно Канту, Гаману и Гердеру, Гиппель тоже имел литературные амбиции и, подобно им, был склонен к сентиментальности. Но напыщенный, эмоциональный и преувеличенный стиль Гердера был ему не по вкусу. Кант был снисходительнее, надеясь, что энтузиазм Гердера с возрастом утихнет.

Кант также испытывал сомнения относительно подхода Гердера к жизни. Когда тот уехал из Кёнигсберга, Кант велел ему «не чахнуть слишком много над книгами, а следовать его [Канта] собственному примеру. Он [сказал, что он сам] очень общительный (gesellig) и что только в мирских делах можно образовать себя. (И действительно, магистр Кант был тогда галантнейшим (galanteste) человеком в мире, носил сюртук с оторочкой и postillion d’amour и ходил на все званые вечера.)»[547]Гаман писал о том же периоде:

Кант «большей частью проводил обеды и вечера в обществе вне дома, нередко принимал участие в карточных играх и возвращался лишь около полуночи. Если он не был приглашен на обед, то обедал в ресторане в обществе нескольких образованных людей. Именно там он встретил. фон Гиппеля и тогда они узнали друг друга лучше, и в это время они часто встречались»[549]. Другими словами, Кант был центральной фигурой в кёнигсбергских светских кругах. Он подавал большие надежды, но оставалось под вопросом, воплотит ли он их в жизнь. Гаман счел необходимым заверить Мендельсона в Берлине, что «Кант – человек, который истину любит так же сильно, как и тон хорошего общества»[550]. Однако сам Гаман был далеко в этом не уверен. Некоторые друзья Канта вели вольный образ жизни, и это, казалось, влияло на Канта. Гаман ощущал, что Кант может пойти как тем, так и иным путем: он может полностью потеряться в развлечениях света или же извлечь что-то более прочное из своих «ярких догадок». Из «дикого» философа может получиться что-то достойное. А может и нет.

Философские работы Канта того времени: «Следы его духа»

К тому времени, когда Кант начал преподавать в университете, он уже опубликовал ряд книг, диссертаций и статей. В 1756–1762 годах он издал только три брошюры, рекламирующие его лекции, и один очерк личного характера. Это были «План лекций по физической географии и уведомление о них» (Пасха 1757 года), «Новая теория движения и покоя» (Пасха 1758 года), «Опыт некоторых рассуждений об оптимизме» (осень 1759 года), и «Мысли, вызванные безвременной кончиной высокоблагородного господина Иоганна Фридриха фон Функа» (1760 год). Все это были работы по случаю. Они дают нам некоторое представление об интересах Канта в то время, но едва ли вносят существенный вклад в философию – да и цели такой у них не было. Они предназначались для местного контекста, а не для того, чтобы упрочить за ним статус философа. На самом деле, последовавшая за этим повышенная продуктивность Канта отчасти, возможно, была связана с Иоганном Якобом Кантером (1738–1786), предприимчивым книготорговцем, который начал издавать в это время книги и нуждался в новых публикациях[551].

Для сравнения, в конце этого периода жизни Кант опубликовал пять гораздо более значительных работ, не только предназначенных для более широкой аудитории, но и призванных стать оригинальным вкладом в философскую дискуссию того времени. Это «Ложное мудрствование в четырех фигурах силлогизма» (1762), «Опыт введения в философию понятия отрицательных величин» (1763), «Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога» (1763), «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного» (1764) и «Исследование отчетливости принципов естественной теологии и морали» (1764), или так называемый «Очерк на премию». Кроме этих основных работ, Кант также издал короткий «Опыт о болезнях головы» в Königsberger Gelehrte und Politische Zeitungen в феврале 1764 года, а также рецензию на книгу, в которой предлагалась теория появления в небе 23 июля 1762 года «шаровой молнии». Эта рецензия была опубликована в марте 1764 года в том же журнале[552]. Таким образом, этот период жизни Канта закончился так же, как и начался: бурной литературной деятельностью.

Большая часть этих работ была написана после октября 1762 года, то есть после того, как русские покинули Кёнигсберг. Кажется, что Кант возобновил свою деятельность ровно с того момента, где остановился, когда русские вошли в город, и теперь снова начал добиваться более широкого философского признания в Германии. Первая из этих «послерусских» публикаций не особенно отличалась от брошюр, рекламирующих его лекции. На самом деле она, скорее всего, и была изначально задумана как такая брошюра. Кант описал «Ложное мудрствование» как «плод нескольких часов» труда, и сообщил, что его главная цель состояла в том, чтобы представить некоторые материалы, которые он не мог подробно рассмотреть в своих лекциях по логике[553]. Работа, вероятно, была завершена к началу осени 1762 года. Во всяком случае, Гаман уже цитирует ее в пассаже, написанном 17 ноября[554]. Эту работу нельзя назвать особо оригинальной. Тезис о том, что теория силлогизмов Аристотеля слишком усложнена, был уже хорошо известен. Большую часть того, что говорит здесь Кант, уже можно было прочесть у Вольфа, Томазия, Мейера и Крузия[555]. Не следовало, впрочем, ожидать большего от развернутой брошюры, рекламирующей его лекции.

«Очерк на премию» был написан для конкурса, который проводила Берлинская академия. Вопрос заключался в том, «допускают ли метафизические истины вообще, и первые начала theologiae naturalis и нравственности в частности, ясное доказательство в той же степени, что и геометрические истины; и если они такого доказательства не допускают, то какова же собственная природа их достоверности, до какой степени такая достоверность может быть установлена и достаточна ли эта степень для полного убеждения»[556]. Вопрос был опубликован в июне 1761 года, но Кант начал работать над ним позже и отправил исследование на конкурс в самый последний момент (31 декабря 1762 года). Кроме того, он сам отмечал, что это был далеко не законченный текст[557]. Это логично. Поскольку русская оккупация продолжалась до начала июля 1762 года, и поскольку русские, несмотря на их большое дружелюбие, вряд ли смотрели бы с благосклонностью на члена университета, который ведет дела с врагом, он, вероятно, принялся за эту работу только после того, как Кёнигсберг вернулся в руки Пруссии[558]. Первую премию в итоге получил Мендельсон, но исследование Канта было признано почти равным по достоинству. По правде говоря, оно даже рядом не стоит с гораздо более проработанным трудом Мендельсона. Возможно, тут отчасти сыграли роль политические мотивы – академии надо было наградить кого-то из Кёнигсберга.

Исследование Канта представляло собой более радикальный отход от традиционной немецкой философии, и это тоже могло сыграть свою роль. Мендельсон отвечал на вопрос Академии утвердительно на традиционный вольфианский (или скорее баумгартеновский) манер. Кант же следует Ньютону. В самом деле, он открыто утверждает, что его метод – ньютоновский и что математическая достоверность отличается от философской. Хотя одна не больше другой, но их методы совершенно разные. В то время как математика может следовать синтетическому методу, метафизика обязана следовать аналитическому. Условным дефинициям, составляющим основу математического построения, нет места в философии. Философия должна идти аналитическим путем. Построение и созерцание здесь недоступны. Метафизик должен брать понятия, как они даны в опыте, и анализировать их. Тем не менее в метафизике существуют примеры достоверного знания. Нет ничего удивительного, что они оказываются его собственными аргументами, которые он ранее приводил в «Новом освещении». Удивительнее, быть может, то, что Кант при этом убежден, что в метафизике нравов достигнуто гораздо меньше, чем в остальной метафизике. В самом деле, название последнего параграфа этой работы выражает его убеждение в том, что «первым основаниям морали в их настоящем состоянии еще не доступна требуемая очевидность». Такая формулировка резко контрастирует с предпоследним разделом, который должен был установить, что «первым основаниям естественной теологии доступна величайшая философская очевидность». Кант заключает в последнем разделе своего исследования,

Причина этого утверждения, кажется, кроется в недостатке ясности по поводу формальных принципов нравственности. Кант утверждает, что хотя мы знаем, что принципы естественной теологии являются принципами разума, мы не знаем этого о моральных принципах. Он говорит, что философы только недавно поняли, что способность истины есть познание, тогда как моральная способность – это «чувство» или «ощущение». Именно «чувство» открывает нам, что нечто является добром. Он утверждает, что важно не смешивать то и другое. Кант здесь склоняется к тезису, что в морали чувства являются основанием и что перед рассудком может только стоять задача прояснения моральных понятий и того, как они возникают из «неразделимого чувства добра». Он утверждает, что «если добро есть нечто простое, то суждение это есть добро совершенно недоказуемо и будет непосредственным действием сознания чувства удовольствия вместе с представлением о предмете». Он также утверждает, что в нас на самом деле имеется множество простых ощущений добра и что мы должны поэтому признать множество аналитически неразложимых представлений о добре. Они приводят, согласно Канту, к определенным материальным принципам нравственности, которые являются необходимым условием любой конкретной обязанности. «Хатчесон и другие, положили здесь начало прекрасным рассуждениям»[560]. Кант, должно быть, также имеет в виду «приятное чувство одобрения» Юма[561], которое испытывает незаинтересованный зритель, который много рассуждал и провел много прекрасных различий. Таким образом, рассуждения Канта о материальных принципах морали в значительной степени выводятся им из британских источников.

Однако для Канта этих материальных, основанных на чувстве принципов недостаточно. Он считает, что они нуждаются в первичных формальных принципах, которые являются необходимым условием нравственного поведения в целом[562]. Кант говорит, что «после долгого размышления над этим предметом» он знает, что это за первые формальные принципы. Это основные принципы вольфианской этики совершенства: «Делай совершеннейшее из возможного для тебя» и «не делай того, что с твоей стороны было бы препятствием к возможно большему совершенству». Кант не уверен, откуда исходят эти формальные принципы, из ощущения или из познания. В этом состоит основная проблема, которую еще только нужно решить, прежде чем можно будет «достигнуть высшей степени философской очевидности первых оснований нравственности»[563].

В это время Кант, кажется, считает, что хотя мы очень мало знаем о моральной обязанности, мы можем многое знать о Боге. Принципы естественной теологии имеют высшую философскую достоверность. Принципы же метафизики нравов такой достоверностью не обладают – по крайней мере так говорит Кант. Это вполне соответствует его «Единственно возможному основанию для доказательства бытия Бога», написанному примерно в то же время. Кант заканчивает книгу словами: «Безусловно необходимо убедиться в бытии Бога, но вовсе не необходимо в такой же мере доказывать это»[564]. Нет никаких оснований полагать, что Кант был неискренен, говоря это. Хотя он решительно возражал против определенного рода богословия, он верил в то, что Бог есть. Более того, он был убежден, что предложил лучшее – и даже единственное – доказательство. Позже он, по-видимому, потерял веру как в свое доказательство, так и в Бога. Как свидетельствовал его друг в старости Карл Людвиг Пёршке: «Кант часто уверял меня, что даже когда он уже был магистром в течение длительного времени, он не сомневался ни в одной догме (Satz) христианства. Мало-помалу, одна за другой, они отпадали»[565].

«Опыт введения в философию понятия отрицательных величин» – еще одна важная работа тех лет. Кант, вероятно, закончил ее к июню 1763 года, и она была опубликована в том же году. В ней Кант выступает против использования математического метода в философии, в то же время утверждая, что математику можно с пользой применять в философии. Он различает логическую противоположность, или противоречие, и реальную, или конфликт сил. Ничто, что содержит логическое противоречие, существовать не может. Соответственно, всё, что противоречиво, в логическом смысле есть ничто. Однако предмет, содержащий реальную противоположность, возможен. Пример тому – непроницаемость. Это «отрицательное притяжение», или сила, посредством которой тело мешает другому телу занять то место, которое оно занимает. Кант приводит и другие примеры, взятые из психологии и морали, чтобы показать, что имеет смысл говорить об отрицательных величинах. Существует множество объектов, которые содержат противодействующие друг другу силы, даже если кажется (поскольку эти силы уравновешивают друг друга), что ничего не происходит. Однако чтобы привести в движение нечто, основанное на этих противоположных силах, может быть достаточно одной лишь искры.

Все это, как кажется, вполне согласуется с его прежней системой, согласно которой внешнее влияние может пробудить внутреннее изменение. В самом деле, эту работу можно рассматривать как дальнейшее разъяснение этой точки зрения. Объяснение реальных оснований (Realgründe), по-видимому, опять основано на Баумгартене, и оценка функции живых сил кажется той же, что и прежде[566]. Реальные основания являются внутренними, не внешними. Есть нечто «великое и. очень верное» в мысли Лейбница, что «силой своего представления душа охватывает всю Вселенную»[567]. Тем не менее кантовское различие между реальными и идеальными основаниями задумано как отличное от того же различия у Крузия и Вольфа. Реальные основания – это те основания, которые не просто следуют закону противоречия. Они познаются не посредством суждений, а посредством понятий. Эти понятия можно свести к «простым и далее уже неразложимым понятиям о реальных основаниях, отношение которых к следствию уже никак нельзя сделать понятным»[568]. Здесь проходит предел познания всякой причинности.

Кант впервые четко ставит вопрос об истинности отношения причинности: «Как должен я понять, что, благодаря тому что есть нечто, есть также и что-то другое»[569]. Это отношение не может быть логическим или только эпистемологическим (как идеальное основание Крузия). Должно быть реальное основание, но вопрос в том, каково оно. Возможно, мы никогда не узнаем. Только анализ покажет. Кант обещает провести такой анализ. Он не удовлетворится такими «словами, как причина и действие, сила и действование». Он попытается показать, что можно выразить «отношение реального основания к чему-то, что оно полагает или устраняет, посредством понятия, которое, если разложить его, можно, правда, привести к более простым понятиям о реальных основаниях, однако лишь таким образом, что в конце концов все наши познания об этом отношении сведутся к некоторым простым и далее уже неразложимым понятиям о реальных основаниях»[570].

Это точка зрения, с которой лейбницианец мог бы вполне прекрасно ужиться. В любом случае антилейбницианства, которое многие исследователи видели в этой работе, тут попросту нет. Реальные основания всех понятий должны покоиться на «деятельности нашего духа. Вещи внешнего мира могут, конечно, содержать в себе условия, при которых они так или иначе обнаруживаются, но они не заключают в себе той силы, которая их действительно порождает»[571]. С другой стороны, эта работа явно предвещает последующее принятие Кантом критики причинности Юма. В этом не нужно видеть никакого противоречия. Мендельсон чуть ранее утверждал, что анализ причинности Юма совместим с точкой зрения Лейбница, и Кант, возможно, придерживался того же мнения[572].

Хотя «Единственно возможное основание» – вероятно, самая важная книга Канта этого периода – вышла в 1763 году, она восходит к гораздо более раннему времени. Действительно, ее истоки можно проследить по крайней мере к пятидесятым годам, когда Кант работал над космогонией. Зачаточная версия аргументации этой работы уже присутствует в «Новом освещении». Как пишет сам Кант: «Мысли, излагаемые мной здесь, – плод долгого размышления, но способ их изложения носит на себе отпечаток несовершенной разработки, поскольку различные занятия не оставляли мне нужного для этого времени»[573]. Нетрудно догадаться, на какие «занятия» ссылается Кант. Хотя, возможно, у него были и другие философские проекты, здесь речь по большей части о социальных обязательствах[574]. Кант совершенно точно закончил «Единственно возможное основание» к середине декабря 1762 года. До этого он, вероятно, какое-то время уже работал над этим текстом. Боровский сообщал, что перед публикацией Кант целый семестр читал лекции о «критике доказательств существования Бога» [575].

В «Единственно возможном основании» Кант стремится показать, что аргумент от замысла, или физико-теологическое доказательство существования Бога, недостаточен. В лучшем случае он может доказать Бога как ремесленника, но не Бога как творца самой материи. Он также отвергает аргументы Декарта и Вольфа, которые пытаются доказать существование Бога при помощи одних лишь понятий. Онтологический аргумент, как его сформулировал Декарт, не работает, потому что «существование вообще не есть предикат»[576]. Аргумент Вольфа, основанный на эмпирическом понятии существования и понятии независимой вещи, тоже терпит неудачу. Кант утверждает, что «здесь исследуется, не надлежит ли для того, чтобы нечто было возможно, предположить нечто существующее, и не содержит ли в себе то существование, без которого не бывает даже никакой внутренней возможности, такие свойства, которые мы объединяем в понятии божества»[577]. Его ответ заключается в том, что да, надлежит. «Внутренняя возможность всех вещей предполагает некоторое существование»[578]. Следовательно, должно быть что-то, несуществование чего уничтожило бы всякую внутреннюю возможность. Это – некоторая необходимая вещь. Затем Кант пытается показать, что эта необходимая вещь должна обладать всеми характеристиками, обычно приписываемыми Богу. Поэтому Бог необходимо существует. За этим априорным шагом в рассуждении Канта следует апостериорный шаг, цель которого – установить необходимость абсолютно необходимого бытия. Кант утверждает, что сама материя содержит принципы, порождающие упорядоченную вселенную, и это, по его мнению, приводит нас к понятию о Боге как о высшем существе, которое «объемлет все, что только можно помыслить» Кант, “Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога”, с. 484; Ak 2, p. 151.. Бог включает в себя все, что возможно или действительно. Другими словами, Кант предлагает изобретательный аргумент, сочетающий своего рода онтологический аргумент с «очищенным» физико-теологическим.

Эта работа показывает Канта на вершине его спекулятивных сил, но во многих отношениях она представляет собой возврат к пятидесятым годам. На нее повлияли Essai de Cosmologie (1750) и Examen philosophique (1758) Мопертюи. Заметно также влияние Эйлера. В основном она состоит из критики Вольфа и Крузия, а также предлагает важные изменения в метафизику Баумгартена. Кант также высоко отзывается об Abhandlungen von den vornehmsten Wahrheiten der natürlichen Religion («Рассуждения о важнейших истинах естественной религии», 1754) Германа Самуила Реймаруса (1684–1768) и об Уильяме Дереме (1657–1735), который уже упоминался во «Всеобщей истории». Форлендер не так уж и ошибался, рассматривая «Единственно возможное основание» как последнюю работу «натурфилософского» периода Канта. Даже если можно усомниться, что был такой «период» в жизни Канта, эта работа, несомненно, продолжает исследовать давно занимавшие Канта вопросы, а не представляет собой начало чего-то нового.

Учитывая столь явную критику Крузия, магистр Вейман не мог не ответить на «Единственно возможное основание». Так он и поступил, причем довольно скоро. 14 января 1764 года он опубликовал «Сомнения относительно единственно возможного основания господина Канта для доказательства бытия Бога». Он обвиняет Канта в том, что тот не понял Крузия и не смог привести аргументы против атеизма. В качестве примера нескромности Веймана достаточно, пожалуй, привести следующие два отрывка:

Кроме того,

Таким образом, Канта обвиняли в том, что он идеалист, уже в 1763 году, почти на 20 лет раньше, чем это стали делать повсеместно.

Реакция за пределами Кёнигсберга была более благосклонной. Рейзевиц положительно отозвался о книге во влиятельных Briefe die neueste Literatur betreffend[581]. Эта рецензия сделала имя Канта хорошо известным во всей Германии. Самым главным для Канта, однако, было то, что она сделала ему имя в Берлине. Самуил Крикенде, который учился в Кёнигсберге, а затем уехал в Берлин, написал Шеффнеру в ноябре 1764 года:

По правде сказать, предсказание Крикенде было преждевременным.

[532] См. также: Klaus Reich, “Rousseau und Kant,” Neue Heftefür Philosophie 29 (1989), p. 80–96. В этом отношении интересны также работы Ernst Cassirer, Rousseau, Kant, Goethe, tr. James Gutmann, Paul-Oskar Kristeller, and John Hermann Randall (Princeton: Princeton University Press, 1970) и Richard L.Velkley, Freedom and the End of Reason: On the Moral Foundation of Kant’s Critical Philosophy (Chicago: University of Chicago Press, 1989).

[533] Кант, “Заметки в книге ‘Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного’”, с. 381; Ak 20, p. 58_59. Руссо повлиял на Канта и в другом. См.: Reinhard Brandt, “Rousseau und Kants ‘Ich denke,’” in Autographen, Dokumente und Berichte, ed. Brandt and Stark, p. 1–18.

[534] Ak 28.1, p. 5.

[535] Ak 28.1, p. 6.

[536] Ak 28.1, p. 14.

[537] Ak 28.1, p. 102.

[538] Ak 28.1, p. 103–104.

[539] Ak 28.1, p. 108.

[540] Это описание влияния Канта на молодые умы взято из Робина Джорджа Коллингвуда (R. G. Collingwood, An Autobiography (Oxford: Oxford University Press, 1939), который пытался читать «Основоположения метафизики нравов» в девять лет. Оно также описывает мое собственное знакомство с Кантом лучше, чем я сам когда-либо смог бы его описать, – мое и, уверен, многих других.

[542] Herder, “Versuch über das Sein,” в работе Gottfried Martin, “Herder als Schüler Kants, Aufsätze und Kolleghefte aus Herders Studienzeit,” Kant-Studien 41 (1936), p. 294-3o6.

[543] Martin, “Herder als Schüler Kants,” p. 304.

[544] См.: Herder, Werke, ed. Suphan, XXIX, p. 255.

[545] Herder, Werke, ed. Suphan, IV, p. 175.

[546] Schneider, Hippel, p. 124. См. также: Hamann, Briefwechsel, IV, p. 65, где Гердер пишет: «Насколько я знаю, я никогда не причинял ничего Гиппелю ни словом, ни делом. Мой жизненный путь никогда не стеснял его пути, пусть даже он всячески высмеивал все мои первые шаги в Кёнигсберге».

[547] Böttiger, Literarische Zustände und Zeitgenossen (1838), p.133 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 27).

[549] Частично цит. по: Кассирер, Жизнь и учение Канта, с. 49. См.: Rink, Ansichten, p. 81.

[550] Hamann, Briefwechsel, II, p. 188.

[551] Это предположение Вернера Штарка.

[552] Первая из этих двух работ – попытка описать болезни познавательной способности. Кант говорит о слабоумии, глупости, безумии, сумасшествии, меланхолии (депрессии), энтузиазме, ипохондрии и т. д. в легкой манере. Его описание ипохондрии интересно с биографической точки зрения (см.: Иммануил Кант, “Опыт о болезнях головы”, в: Кант, Собр. соч. 2, с. 143–158; Ак 2, p. 259–271). Второй же текст (Ak 2, p. 272–273) – это просто короткий обзор книги о комете. Но Кант не мог удержаться от того, чтобы не посмеяться над Вейманом; ранее он говорил о метеоритном взлете Веймана, здесь же он характеризовал метеор как «яркий и ужасный, порой подобно колоссальным человеческим существам, но так же быстро поглощаемый широкой пропастью небытия» (p. 272).

[553] Иммануил Кант, “Ложное мудрствование в четырех фигурах силлогизма”, в: Кант, Собр. соч. 2, с. 36; Ak 2, p. 57. На самом деле он говорит «в логической презентации» (in dem logischen Vortrage).

[554] См.: Ak 2, p. 466–467.

[555] Ср.: Kant, Theoretical Philosophy, 1755–1770, p. lvii-lviii. Однако рецензию на книгу написал Резевиц, а не Мендельсон, как утверждается у Форлендера и в Kant, Theoretical Philosophy, 1755–1770, p. lx. На самом деле Резевиц написал рецензии на большинство работ Канта этого периода.

[556] Kant, Theoretical Philosophy, 1755–1770, p. lxii.

[557] Иммануил Кант, “Исследование отчетливости принципов естественной теологии и морали”, в: Кант, Собр. соч. 2, с. 190; Ak 2, p. 301.

[558] Его друг Функ опубликовал в Данциге книгу, которая не прошла цензуру в Кёнигсберге при оккупации, и это было воспринято не очень хорошо. См.: Hamann, Briefwechsel, II, p. 52.

[560] Кант, “Исследование отчетливости принципов естественной теологии и морали”, с. 190; Ak 2, p. 299.

[561] Давид Юм, “Исследование о принципах морали”, в: Давид Юм, Сочинения: в 2 т., т. 2 (Москва: Мысль, 1996), с. 284.

[562] Юм, “Исследование о принципах морали”, с. 188–189; Ak 2, p. 299: Кант утверждает, что «точно так же как из первых формальных принципов наших суждений об истинном ничего не вытекает, если не дано первых содержательных оснований, так и из одних только этих двух правил добра не следует еще никакой особо определенной обязанности, если с ними не связаны недоказуемые содержательные принципы практического познания». Он считает, что и обратное верно тоже.

[563] Юм, “Исследование о принципах морали”, с. 188–190; Ak 2, p. 299–300. Paul Arthur Schilpp, Kant’s Pre-critical Ethics, 2nd ed. (Evanston: Northwestern University Press, 1960), p. 22–40; возможно, автор слишком стремится опровергнуть все, что Менцер говорил о влиянии британцев на Канта. Во всяком случае, он не обращает достаточно внимания на скептическую ноту, которой Кант завершает работу.

[564] Иммануил Кант, “Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога”, в: Кант, Собр. соч. 1, с. 498; Ak 2, p. 163.

[565] Abegg, Reisetagebuch, p. 184.

[566] См.: Иммануил Кант, “Опыт введения в философию понятия отрицательных величин”, в: Кант, Собр. соч. 2, с. 80–82; Ak 2, p. 200–202.

[567] Кант, “Опыт введения в философию понятия отрицательных величин”, с. 89; Ak 2, p. 199.

[568] Кант, “Опыт введения в философию понятия отрицательных величин”, с. 84; Ak 2, p. 204.

[569] Кант, “Опыт введения в философию понятия отрицательных величин”, с. 82; Ak 2, p. 202.

[570] Кант, “Опыт введения в философию понятия отрицательных величин”, с. 83–84; Ak 2, p. 204.

[571] Кант, “Опыт введения в философию понятия отрицательных величин”, с. 79; Ak 2, p. 199.

[572] См.: Manfred Kuehn, “Mendelssohn’s Critique of Hume,” Hume Studies 21 (1995), p. 197–220.

[573] Кант, “Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога”, с. 385–386; Ak 2, p. 66.

[574] Kant, Theoretical Philosophy, 1755–1770, p. lix. Редакторы этого издания говорят только о других философских проектах. Возможность того, что подготовка Канта к лекциям мешала его работе более чем обычно, еще менее вероятна.

[575] Арнольдт, согласно Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 43.

[576] Кант, “Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога”, с. 491; Ak 2, p. 156.

[577] Кант, “Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога”, с. 491; Ak 2, p. 157.

[578] Кант, “Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога”, с. 400; Ak 2, p. 78.

[581] Briefe die neueste Literatur betreffend 18 (1764), p. 69–102.