Кант. Биография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Краусу нравился Кант, а Канту нравился Краус – и преподаватель философии пекся о своем студенте. Когда в 1773 году умер дядя Крауса, он остался безо всякой поддержки. Его родители умерли еще до того, как он приехал в Кёнигсберг. Кант стал поддерживать Крауса. В 1774 году он рекомендовал его, когда понадобилось присматривать за молодым бароном, учившимся в университете. Краус получил должность и внушительный оклад. Он жил с молодым бароном в доме Кантера, рядом с Кантом.

Посетив все лекции Канта, Краус обратился в 1774 году к другим занятиям. Он самостоятельно изучил английский и математику. Он много читал, особенно высоко ценя «Гудибрас» Батлера, всего Шекспира, «Тристрама Шенди» Лоренса Стерна, «чтобы поймать его настроение и остроумие», Руссо и Спинозу, «чтобы образовать свой рассудок» и «Тиндейла, Моргана, Гоббса и все антирелигиозные умы, которые научили меня сомневаться и согласиться с верным утверждением, что Библия создана не для философской спекуляции». Он читал Вольтера и, как учителя в «спекуляции», то есть в метафизике, – Юма. На Крауса эти книги могли повлиять так же, как и лекции Канта. Хотя Кант видел в Краусе своего студента, Краус не желал следовать новой критической философии Канта.

В самом деле, после 1775 года на Крауса, как прежде на Гердера, все больше и больше оказывал влияние Гаман, который 14 августа того же года сказал Гердеру, что Краус «величайший талант и в философии, и в математике. Он усердно размышляет над проблемами. Он учитель моего сына и его отца»[835]. Но через год (10 августа 1776 года) он написал: «Краус стал мне совершенно чужим и переводит, по рекомендации Грина, „Политическую арифметику“ [Артура] Юнга для Кантера». Потом он признавался, что Краус «работает над чем-то – и что это, вероятно, никто из нас не знает. Он заболел из-за этого, поскольку перетрудился»[836]. Это не последнее упоминание о том, что Краус не мог закончить работу. Позже в том же году Гаман жаловался, что Краус, несмотря на большой талант, имеет в себе «что-то тайное, коварное, необъяснимое», «как мертвая муха, что портит лучшую мазь»[837]. Он жаловался также, что Краус – разгильдяй. Учитывая, что самого Гамана едва ли можно было считать образцом дисциплинированности, это серьезное замечание.

Фоном этих замечаний было желание Крауса принять участие в конкурсе Прусской академии на призовую статью об источниках двух изначальных способностей души. Поскольку он

Когда Гаман посмотрел записи Крауса, он ничего в них не обнаружил, по крайней мере ничего стоящего. Гердер, чью работу «О познании и ощущении человеческой души» приняли на конкурс, конечно, очень интересовался этим предметом.

Кант, который работал над «Критикой чистого разума», касавшейся той же проблемы, был в этом не менее заинтересован. Он высоко ценил Крауса, даже пытался оправдывать его. Так, он писал Герцу:

Это говорит многое не только о Краусе, но и о Канте. К тому времени, как он это написал, он уже девять лет работал над «Критикой» и сам пребывал в нетерпении. Более того, он постепенно начинал понимать, что многого от метафизики не дождется, – уж точно гораздо меньшего, чем он надеялся в 1770 году. Можно ли то же самое сказать в отношении людей, неясно, но вполне вероятно, что так оно и было. Краус, должно быть, иногда разочаровывал Канта, как он разочаровывал Гамана.

Каковы бы ни были проблемы Крауса, Кант продолжал ему помогать. Он добыл для него еще одну должность, у семьи Кейзерлингов, которые платили Краусу жалование в 200 талеров только за то, чтобы он присматривал за одним из их родственников. В 1779 и 1780 годах Краус предпринял поездку в Берлин и Гёттинген, по пути стал масоном и завел немало важных дружб и знакомств.

Если бы только они поговорили с кем-то из студентов Канта!

Бачко, который позже станет историком Кёнигсберга, учился в Альбертине в 1772–1776 годах. Он тоже ходил на лекции Канта. В автобиографии он рассказывает следующее:

Тем не менее Бачко далее заявляет, что книги «О человеке» Гельвеция, «Философия здравого смысла» д’Аржана, «История философии» Иоганна Якоба Брукера, а также некоторые работы Гроция, Гоббса, Гассенди и подобных философов все-таки оказались полезными.

Опыт Бачко, по всей видимости, не такой уж и нетипичный, показывает, что Кант изменил манеру чтения лекций. Он больше не гнался за изяществом и популярностью, а взращивал определенного рода «темноту», из-за чего студентам было очень трудно его понять. Он приобрел репутацию сложного философа. Некоторых студентов впечатляли глубина или темнота высказываний Канта, что, впрочем, вполне типично для немецкого университета. Они ходили на его лекции только потому, что не понимали их. Кант знал об этом. Когда в 1778 году его спросили, не опубликует ли он сборник записей лекций как источник информации о его новой философии, он ответил, что это сложно по целому ряду причин. Главной причиной было то, что

Через два месяца он снова жаловался:

Кант знал, что множество студентов испытывают на его лекциях проблемы, и очевидно, что его это мало тревожило. Он обращался к «способным», а не к тем, кто не был способен. В самом деле, он вполне мог потакать вкусу тех своих студентов, которые любили непонятное.

Кант сделал еще одно красноречивое замечание на эту тему: «Ведь, кроме того, я почти никого из моих слушателей не знаю лично, и мне трудно даже определить таких, кто мог бы в этом деле [понимания и записи лекций] достичь чего-нибудь приличного»[844]. К 1778 году Кант, кажется, почти полностью отдалился от студентов. По большей части он их не знал, а они, кажется, не знали его. Кажется, Кант больше не заботился, вынесли ли студенты что-то полезное из его лекций по логике и метафизике. По всей видимости, его больше интересовало создание собственной теории. Его лекции по антропологии и физической географии оставались легче и доступнее, и особый упор в них делался на полезные моменты, как и в его более ранних лекциях по метафизике, но кажется, это не предполагало близкого контакта с большинством студентов. Как бы то ни было, он писал Герцу в 1778 году: «сократил раздел по эмпирической психологии, с тех пор как читаю антропологию»[845]. Одно это могло усложнить лекции по метафизике.

Бачко был исключением: он познакомился с Кантом, «поскольку [был] его частым слушателем». Более того, не сумев добиться успеха с книгами по метафизике, он добился успеха в антропологии. Кант приметил Бачко, потому что тот помогал ему множеством примеров. Кант даже советовал Бачко серьезно заняться антропологией, на что тот ответил, что последовал бы этому совету, если бы Кёнигсбергский университет мог позволить ему стать магистром. Увы, ему, католику, этого не было позволено[846]. Еще одной причиной, почему Бачко приблизился к Канту, в отличие от большинства студентов, была его дружба с Краусом:

Краус во многом повлиял на философские взгляды Бачко: в самом деле, ему нравились те же философские книги, что и Краусу. Благодаря Краусу Бачко также лучше познакомился с Гаманом и таким образом вошел в образованные круги Кёнигсберга.

Переболев оспой, Бачко лишился зрения на один глаз в 1776 году, ему было тогда двадцать лет. В 1780 году прооперировали второй глаз, чтобы удалить кисту. Операция прошла неудачно. В итоге он потерял зрение и на втором глазу, полностью ослепнув[848]. И все же это не помешало ему стать успешным историком. Сначала он нанял мальчика, который читал ему несколько часов в день, потом нанял для этого студента. В Кёнигсберге все восхищались его знаниями и упорством. Бачко объяснял, что даже

Какова бы ни была причина кантовской неприязни, он навещал своего бывшего студента, выполняя то, что он мог считать своим долгом. Бачко ценил это. Не каждый сегодня оценит поведение или чувства Канта.

Для распространения кантовской философии важнее был, пожалуй, Антон Виллих, изучавший медицину в Кёнигсберге с марта 1778 года. Он ходил на лекции Канта в 1778–1781 годах. В 1792 году, обучившись на врача, он поехал в Эдинбург, где вскоре вошел в круг друзей Вальтера Скотта[850]. Его «Начала критической философии» 1798 года были одной из первых книг о Канте в Британии. Хотя Виллих сам по себе не был важным философом, на его примере видно то мощное влияние, которое Кант оказывал на студентов в то время[851].

Одним из студентов, который не ходил – или, лучше сказать, не мог ходить – на лекции Канта, был Соломон Маймон (1754–1800). Он приехал в Кёнигсберг в 1779 году. По его рассказу становится понятно, зачем:

Что и было исполнено. Студенты пришли в изумление: оказалось, что я не только отлично понял смысл, но и весьма удачно смог изложить его на еврейском наречии.

Студенты посоветовали Маймону ехать в Берлин. Он последовал их совету, встретил там Герца и Мендельсона, попал под их влияние и стал в некотором роде философом. Гораздо позже он прочитал первую «Критику» Канта и оказался одним из его самых важных ранних последователей[853]. Мы можем только предполагать, кем бы он стал, если бы мог посещать лекции Канта уже в 1779 году.

Кант не только читал лекции множеству студентов и приобрел по меньшей мере одного многообещающего последователя в 1770-х годах, он преуспел и на других фронтах. В декабре 1775 года берлинское министерство прислало в Кёнигсбергский университет уведомление, в котором указывалось сделать лекции более эффективными. Канта и его коллегу Карла Даниеля Ройша хвалили. Вейману и Августу Вильгельму Влохатиусу сделали выговор. В министерстве не хотели, чтобы умы студентов «затуманивали бесполезными размышлениями», и требовали обучать их «по-настоящему полезным понятиям». Как прямо говорилось в письме: «нам не нравится видеть, что в Кёнигсберге преподают философию Крузия, поскольку самые образованные ученые давно убеждены в ее бесполезности. Отныне следует это прекратить»[854]. Таким образом, Крузия в 1775 году фактически запретили преподавать. Вейман, соперник Канта, был устранен. Только в 1789 году ему вновь разрешили преподавать, несмотря на неблагоприятную рекомендацию университетского сената, которая «была подписана и Кантом», конечно же [855]. Но его преподавание продлилось недолго. Теперь студенты всячески донимали его, пока он не сдался. Хотя в 1789 году религиозные взгляды Веймана в Берлине и могли приветствоваться, но Крузий был тогда уже настоящим анахронизмом[856].

Ответственным за это министерское указание был Карл Абрахам фон Цедлиц (1731–1793), министр по делам церкви и образования. Один из прогрессивных министров Фридриха II, он основал кафедру педагогики в Галле (1779), в целом направленную на то, чтобы учителя были лучше подготовлены, поддерживал основание новых школ и настаивал на централизации руководства школами. Позже, в 1787 году, он основал Oberschulkollegium (Верховную школьную коллегию), национальный совет по образованию. Фон Цедлиц проникся к Канту симпатией. Так, в феврале 1778 года он спрашивал, может ли предложить Канта как кандидата на пост профессора философии в Галле с начальным жалованием 600 талеров. Галле был гораздо больше и престижнее, и Кант стал бы, по сути, преемником Вольфа, а это была бы большая честь. Кант отказался, и предложение выросло на 200 талеров с добавлением титула надворного советника. Однако Кант решил остаться в Кёнигсберге, где он получал жалование всего в 236 талеров и не имел возможности стать надворным советником. Ни возможности обучать гораздо больше студентов, ни более центрального расположения Галле, ни даже доброго имени университета было недостаточно для переезда: он верил, что ему дана «небольшая доля жизненных сил»[857].

В августе того же года фон Цедлиц попросил Канта в письме воспользоваться своим влиянием, чтобы студенты не сосредотачивались в основном на высших факультетах. Хотя обучение на высших факультетах обещало карьеру в теологии, праве или медицине, философия и гуманитарные науки могли быть для них полезнее в долгосрочной перспективе[858]. Фон Цедлиц был хорошо знаком с философией Канта благодаря Герцу, который всячески ее распространял, читал лекции и писал о ней. В 1778 году фон Цедлиц ходил на лекции Герца по «Рациональной антропологии Канта»[859]. Герц писал, что он был «всегда первым в моей аудитории и уходил последним»[860]. В 1779 году фон Цедлиц прошел у Герца курс психологии и снова не пропустил ни одного занятия. Когда Краус в 1770 году был в Берлине, он тоже близко познакомился с фон Цедлицем. Секретарь высокого министра написал Канту: «в отражении этих двоих мы увидели Ваш свет»[861]. Кант теперь прославился в Берлине. Кажется, все ожидали от него великих деяний. Он явно имел вес. Но отражение некоторым образом искажало свет Канта. Взгляды Канта уже изменились, и фон Цедлиц видел раннего Канта, а не Канта «Критики чистого разума».

Среди коллег у Канта всегда были близкие друзья[862]. Функ и Кипке были важны для него в первые годы после того, как он стал магистром, но не позже. Функ умер задолго до того, как Кант стал профессором, а Кипке погрузился в жизнь скорее мелкого фермера, чем ученого. Он стал чужд Канту, который несколько раз выражал неодобрение поведения Кипке. Так, в 1777 году Кипке, государственный инспектор синагоги с 1755 года, вызвал скандал, который вскоре привел к ликвидации этой должности. Ранее в том же году еврейское сообщество перенесло забронированное за Кипке место в синагоге. Посчитав новое место менее почетным, он явно не обрадовался и отправил 5 апреля 1777 года письмо с жалобой в Королевское министерство, где также передавал другие опасения. Самая важная жалоба касалась молитвы Alenu, оскорбительной для некоторых христиан. Эта молитва включала фразу «ибо они преклоняются суете и ничтожеству, и молятся богу, который не в состоянии помочь», по мнению некоторых, подразумевавшую христиан. Чтобы не допустить возможности оскорбления, королевским указом от 1703 года запретили произносить эту фразу, и одна из обязанностей государственного инспектора синагоги заключалась в том, чтобы следить, чтобы ее не произносили. Кипке утверждал, что молитву читают недостаточно громко, просто «бормочут», намекая на то, что евреи все же произносят оскорбительную фразу. Еще он жаловался, что ему не сообщают своевременно о тех псалмах, которые будут читаться на ближайших службах, что делает невозможным их проверку с его стороны. Тут нужны выговоры, а может даже и более серьезное наказание – по крайней мере, так думал Кипке. Еврейское сообщество защищалось и направило рекомендацию Мендельсона, а именно «Мысли о еврейских молитвах, особенно о молитве Alenu». Мендельсон убедительно утверждал, что молитва гораздо старше христианства и поэтому не может быть обращена к христианам. Рекомендация вызвала много споров и несколько невоздержанных реплик со стороны Кипке, но в итоге его должность была отменена в 1778 году[863]. Хотя он получил повышение к зарплате, чтобы компенсировать потерю дохода в 100 талеров от надзорной деятельности, такого исхода дела он, конечно, не хотел. Кант, выбравший еврея Герца в качестве респондента на защите магистерской диссертации, не сочувствовал Кипке. Граф Кейзерлинг, друг и защитник Канта, сыграл решающую роль в доведении этого дела до конца.

В семидесятые для Канта, кажется, были особенно важны двое его более молодых коллег, а именно Иоганн Готлиб Крейцфельд (1745–1784) и Карл Даниель Ройш (1735–1806). Линднер, профессор поэзии, умер в марте 1776 года. Его заменили Крейцфельдом, тоже хорошим другом Крауса и Гамана. Фактически все трое изучали английский вместе уже долгое время, и Гаман утверждал, что он обучил Крейцфельда начаткам этого языка[864]. Крейцфельд тоже был студентом Канта. На защите его инаугурационной диссертации под названием «Филолого-поэтическая диссертация об общих принципах вымысла» Краус был респондентом, а Кант давал к ней комментарий[865]. Кант подружился и с этим своим студентом. Были ли отношения с Крейцфельдом ближе, чем с Ройшем, профессором физики с 1772 года, которого фон Цедлиц выделял наравне с Кантом как образцового преподавателя, неясно. Как бы то ни было, Ройш и Кант обсуждали не только термометр Фаренгейта и громоотводы, но и множество других вопросов. Когда Ройш встречал Канта на одной из его постоянных прогулок, он часто к нему присоединялся.

После 1780 года именно Краус был ближе всех к Канту среди его коллег. В июне 1780 года неожиданно умер Кристиани, ординарный профессор моральной философии уже в то время, когда Кант был студентом. Кант почти сразу же написал фон Цедлицу, чтобы рекомендовать на эту позицию Крауса. В то же самое время он попросил Гамана написать Краусу в Гёттинген, чтобы его подготовить[866]. Всего через два месяца Гаман писал Гердеру, уже будучи совершенно убежден, что Краус получит пост [867]. Краус «уехал из Гёттингена уже как призванный на профессорскую должность». По пути домой в Кёнигсберг той осенью он получил титул магистра университета Галле. 4 января 1781 года он прибыл в Кёнигсберг «как профессор моральной и политической философии»[868]. Это было крайне важно не только для Крауса, обязанного Канту своей должностью, но и для Канта, который преуспел в том, чтобы поставить на вторую самую важную должность в области философии своего друга и одного из лучших своих студентов[869]. Можно не сомневаться, что он поддерживал Крауса не только из личных, но и из политических соображений. Как пиетисты раньше задавали тон в преподавании философии в университете, следя за тем, чтобы должности получали правильные люди, так и Кант хотел быть уверен, что его взгляды представлены не только им одним. В конце 1780 года, через десять лет после его собственного назначения, он преуспел в том, что было одной из его целей с самого начала.

Еще одним человеком, ставшим важным другом и союзником Канта в те годы, был Шульц, рецензент его инаугурационной диссертации. В 1775 году его назначили дьяконом одной из кёнигсбергских церквей (Altroßgarten). В том же году он стал магистром и доктором философии, а после защитил инаугурационную диссертацию об акустике под названием De geometria acustica seu solius auditus ope exercenda. Одним из оппонентов был Краус. Шульц читал лекции по математике и астрономии. В 1776 году его назначили придворным проповедником в Замковой церкви (Schloßkirche). Хотя его интеллектуальные взгляды были близки взглядам Канта, близко они, кажется, не общались, – в основном посредством переписки, что было несколько необычно.

[835] Hamann, Briefwechsel, III, p. 205.

[836] Hamann, Briefwechsel, III, p. 242.

[837] Hamann, Briefwechsel, III, p. 260.

[844] Ak 10, p. 242.

[845] Ak 10, p. 242.

[846] Baczko, Geschichte meines Lebens, I, p. 22of. См. также: Thomas Studer, “Ludwig von Baczko. Schriftsteller in Königsberg um 1800,” in Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte, ed. Kohnen, p. 399–424, см. особенно p. 413. Штудер цитирует другой пассаж, в котором Бачко объясняет, что совет Канта был по крайней мере отчасти результатом другого случая, более частного характера. А именно, Кант, живший в доме Кантера, заметил, что Бачко берет книги о путешествиях и читает их, и потому посоветовал ему изучать географию и антропологию. Эти рассказы вполне могут быть истинными одновременно.

[848] Hamann, Briefwechsel, IV, p. 210.

[850] Adolf Porschmann, “Die ersten Kantianer in England,” in Studien zur Geschichte des Preussenlandes, ed. Ernst Bahr (Marburg: N. G. Elwert Verlag, 1963), p. 470–482.

[851] См.: A. F. M. Willich, The Elements of the Critical Philosophy (1798; reprint New York: Garland, 1977).

[853] См. с. 488–489 данной книги.

[854] Stark, “Hinweise zu Kants Kollegen vor 1770.”

[855] Stark, “Kant als akademischer Lehrer,” p. 67.

[856] Rink, Ansichten, p. 431.

[857] Ak 10, p. 231.

[858] Ak 10, p. 236.

[859] Ak 10, p. 236.

[860] Ak 10, p. 244 (письмо от 24 ноября 1778 года).

[861] Ak 10, p. 254.

[862] Форлендер, следуя примеру многих предшественников, утверждал, что Кант был близок только к Иоганну Шульцу и к Краусу (Vorländer, Immanuel Kant, II, p. 318). Это очевидно неверно, как, надеюсь, я показал (я в какой-то степени опирался на работу: Stark, “Kants Kollegen”).

[863] Altmann, Mendelssohn, p. 309.

[864] Hamann, Briefwechsel, IV, p. 260.

[865] См.: Kant, Latin Writings, ed. Beck, p. 161–183. Есть свидетельства, что Кант, который в течение того семестра был деканом, оказал некоторое влияние на это назначение. См.: Euler, “Kant’s Amtstätigkeit,” p. 83.

[866] Hamann, Briefwechsel, IV, p. 199.

[867] Hamann, Briefwechsel, IV, p. 206.

[868] Hamann, Briefwechsel, IV, p. 261.

[869] См.: Kant, Latin Writings, ed. Beck, p.179. Кант прямо обращается к Краусу на публичной защите: «Я обращаюсь, наконец, к Вам, уважаемый ответчик, которого я давно причисляю к своим лучшим ученикам. Одаренный природой превосходными дарами интеллекта, Вы обладаете богатыми познаниями» и т. д.