Кант. Биография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В заключении первой книги «Трактата» Юм обсуждал принцип причинности, но направленность его обсуждения здесь совершенно отличалась от направленности первого «Исследования». В «Исследовании» Юм утверждал просто, что наше знание какого бы то ни было отношения причинности не может быть основано на априорном рассуждении, но «возникает всецело из опыта, когда мы замечаем, что определенные объекты постоянно соединяются друг с другом». В заключении первой книги «Трактата» он подчеркивал, что связь между причиной и следствием «заключается исключительно в нас самих» и является «не чем иным, как определением нашего ума». По «Исследованию» могло бы показаться, что причинно-следственная связь пусть и не объективна, но каким-то образом основывается на самих объектах. В этом же отрывке Юм утверждает, что причинная связь совершенно субъективна. Мы можем пытаться вести свои изыскания до тех пор, «пока не дойдем до первичного, предельного принципа» каждого явления, но ничего не выйдет. Открытие субъективного характера причинного отношения «не только лишает нас всякой надежды на то, что мы когда-либо получим удовлетворение, но даже заглушает само наше желание: ведь оказывается, что, говоря о своем желании познать первичный действующий принцип как нечто находящееся во внешних объектах, мы или впадаем в противоречие с самими собой, или произносим слова, лишенные смысла». Здесь вопрос самой возможности метафизики ставится в контексте дискуссии о принципе причинности, и это немедленно должен был понять Кант – до или после чтения Герца, не так важно. Кант соглашался с Юмом, что связь между причиной и следствием заключается в «определении ума». И хотя он нашел такое определение в чистом разуме, а не в воображении, он столкнулся с той же проблемой, что и Юм: как можно перейти от «того в нас, что мы называем представлением», к объекту?

Это не исчерпывает проблему Юма, поскольку в заключении первой книги проблема причинности поставлена в более широкий контекст. Дело не только в том, что рассудок заставляет нас «противоречить себе или произносить слова, лишенные смысла». Юм не считал безошибочным и фундаментальный принцип воображения, который также «вводит нас в заблуждение, когда мы безотчетно следуем ему (что мы принуждены делать)». Поскольку этот принцип «заставляет нас выводить заключения из причин и действий, он же убеждает нас в непрерывном существовании внешних объектов, не воспринимаемых чувствами. Но хотя обе эти операции одинаково свойственны человеческому уму и необходимы для него, однако при некоторых обстоятельствах они прямо противоположны друг другу, так что мы не можем правильно и закономерно выводить заключения из причин и действий и в то же время верить в непрерывное существование материи. Как же мы согласуем оба этих принципа?»[793] Это ведет к фундаментальным или, если Юм был прав, неизбежным противоречиям. Ясно, что тут требовалось еще много работы.

С точки зрения Гамана, на карту было поставлено, конечно, гораздо больше. Он пытался критиковать чистую философию. Название его перевода очень хорошо отражает экзистенциальное отчаяние юмовского текста, которое так для Юма нехарактерно. Вот всего несколько примеров:

А вот такими строками заканчивается первая часть «Ночных мыслей»:

Verfremdet[794] таким образом, текст Юма превращается в мощное заявление. Он подчеркивает бесполезность и опасность определенного способа философствования и выражает отчаяние, выступающее тут как неизбежный результат слишком большой зависимости от разума. Философский разум неизбежно сбивает нас с пути. Он не может решить наши проблемы, будь то философские или любые другие. Заключение Юма может, таким образом, служить предупреждением против слишком напряженного и слишком серьезного философствования и абстрактного мышления.

Вряд ли можно сомневаться, что Гаман намеревался донести до читателя именно это, что он переводил работу как предупреждение тем, кто слишком полагается на философские рассуждения и чистый разум, призывая их вернуться в лоно повседневной жизни и к вере, не требующей иных оправданий, кроме самой себя. Это один из самых важных взглядов Гамана. Философия, понимаемая как фундаментальное и рациональное занятие, способное решить все наши проблемы, сама является для него проблемой. Гаман уже и ранее считал Юма полезным именно в этом контексте. В 1759 году он использовал «Трактат» Юма в своих «Сократических достопримечательностях», чтобы напомнить рациональным мыслителям, а особенно Канту, что скептицизм Юма указывает на пределы самого их проекта. Выступая против неправильного толкования Платоном Сократа и ссылаясь на платонизм Шефтсбери как на вуаль «неверия», философия Гамана делает упор на сократическое незнание, и Гаман утверждает, что юмовская философия демонстрирует, возможно, вопреки намерениям самого Юма, что любая фундаментальная опора на разум ошибочна. Следует полагаться на чувство и веру.

Опубликовав в 1771 году перевод заключения первой книги «Трактата», Гаман преследовал ту же цель, а именно напомнить тем, кто слишком уверенно полагается на разум, что это всегда серьезная ошибка. Более того, текст также предлагает естественную веру, или Glaube, как решение в ответ на то неизбежное отчаяние, которое следует из философствования. Человеческая природа не только сильнее разума, в ней также заключается решение всех проблем, создаваемых философией. Будь философом, но прежде всего будь человеком. Не относись к философии слишком серьезно. Скептически относись даже к самому скептицизму. Полагайся на веру, а не на разум. Главным адресатом Гамана был Кант, но он хотел напомнить об этом и публике в целом. Перевод из Юма следует рассматривать как завуалированный ответ кантовской диссертации. Гаман напоминал Канту, что новый кантовский догматизм в отношении чистого разума, очень сильно расходящийся с его же более ранним «квази-юмовским» периодом, это тупик, ведущий лишь к того рода отчаянию, которое Юм выражает в «Ночных размышлениях». Он также напоминал Канту, что Юм преодолел это отчаяние при помощи своей концепции «верования» или «веры». И все же Кант, который прислушивался к Юму, Ламберту, Мендельсону и Герцу, когда перерабатывал свою спекулятивную философию, не был склонен так же внимательно отнестись к более радикальной критике Гамана.

Моральная философия Канта около 1770 года: «Вся моральность основана на идеях»

О том, что первые данные морального опыта чрезвычайно занимали Канта в 1769 году, можно судить по его записям к лекциям того периода. В них Кант резко противопоставляет системы, которые основывают нравственность на чувстве, и те, что основывают ее на разуме. Он даже утверждает, что все моральные системы следует разделить именно таким образом: на те, что выводят мораль из чувства, и на те, что выводят ее из разума[795]. Соответственно, его также заботит переоценка роли морального чувства. В 1764 году он подчеркивал важность морального чувства и для первого формального, и для первого материального принципа морали. Около 1770 года он делает утверждения наподобие следующих: «Учение о моральном чувстве есть скорее гипотеза для объяснения феномена нашего одобрения некоторых действий, чем то, что могло бы определить максимы и первые принципы, объективно действенные в отношении того, что нам следует одобрить или отклонить, сделать или не сделать»[796].

Кант теперь подчеркивает зависимость нравственного чувства от логически первичного и независимого рационального принципа. Так, он утверждает:

Соответственно,

Эти отрывки раскрывают давний долг Канта учению Юма о моральном одобрении в терминах «определенной структуры и ткани разума» рассудительного зрителя и содержат также начала учения Канта о моральности в терминах обобщенных максим и чистого разума. Действительно, ощущение «себя в целом» или ощущение себя «в личности разума» имеет определенные сходства с более поздней теорией Канта о «божественном человеке в нас» (B597). Это как если бы внешний и по сути «юмовский» наблюдатель был интернализирован и идеализирован. Юм полагал, что может объяснить моральное суждение в терминах «приятного чувства одобрения» со стороны беспристрастного и незаинтересованного зрителя. Кант развивает мысль о полностью рациональном наблюдателе за собой или, лучше сказать, об агенте, разделенном надвое, а именно на нерационального актора и на рационального наблюдателя за этими действиями[800]. Хатчесон и Юм считали (и ранний Кант предполагал), что моральность укоренена в конечном счете в моральном чувстве. Здесь же Кант резко отличает моральные суждения, как чисто рациональные и теоретические, то есть не имеющие применения, от применения таких принципов, что уже предполагает чувство. Он прямо говорит: «мораль должна рассматриваться чистой, без чувственных мотивов (motiva sensualia)»[801]. Он указывает также, что «наша система – это учение о свободе, подчиняющейся существенным законам чистой воли» и утверждает, что это «согласие всех поступков с личной ценностью самого себя»[802]. Только эти рациональные основания объективны, чувственные же лишь субъективны. «Категорическая (объективная) необходимость свободных действий – это необходимость согласно законам чистой воли, (гипотетическая) условная необходимость – это необходимость согласно законам аффициро-ванной воли (посредством склонностей)»[803].

В этих заметках Кант прямо отвергает точку зрения Хатчесона на мораль, утверждая, что «принцип Хатчесона нефилософский, поскольку он вводит новое чувство как основу для объяснения. Во-вторых, Хатчесон видит в законах чувственности объективные основания», но моральное ощущение – будучи чувственным – не может служить основой объективных моральных законов[804]. Такая основа может исходить только из разума – так Кант утверждает в некоторых из этих размышлений. Теперь он говорит:

Поэтому «вся моральность основана на идеях»[805]. Более того, Кант утверждает, что «практические науки определяют ценность теоретических. Они первые по интенции; тут сначала идут цели, потом средства. Однако в порядке исполнения теоретические суть первые»[806].

Позже Кант делает ряд загадочных замечаний о «примате чистого практического разума». Они могут иметь историческую важность, потому что начала его критической философии во многом моральные. Развитие моральных взглядов Канта важно для понимания всех частей его зрелой теории. Только разум показывает, что мы автономны и обладаем достоинством. Вот почему необходимо развивать «подлинную метафизику без всякой примеси чувственного». Только такая метафизика составила бы наше истинное знание о себе и могла бы дать основание или оправдание нашему характеру.

Почти все, что Кант говорит о характере в антропологии, можно перенести на то, что он говорит о воле в моральной философии. «Характер» – это проявление воли; добрый характер соотносится с доброй волей, а злой – со злой волей. В самом деле, «воля» – это «характер», но такой, который «полностью свободен от всего, что может быть эмпирическим и тем самым принадлежать к антропологии». Когда Кант в скобках определяет характер во второй «Критике» как «практически последовательный образ мышления по неизменным максимам», он отсылает именно к этому[807].

Философские теории Канта, кажется, наконец догнали его жизнь. В сорок шесть лет он формулирует начала философского обоснования характера, который он начал вырабатывать за шесть лет до того. И все же это было только начало. Потребуется еще пятнадцать лет тяжелого труда, прежде чем он опубликует свои окончательные взгляды на эти вопросы, и когда он это сделает, он будет столько говорить о чистом разуме, категорическом императиве и долге, что характер покажется не столь важным, каким он в действительности для него был.

Герр профессор: «Они ходили на лекции Канта, чтобы завоевать репутацию»

Магистру Канту приходилось давать немало лекций, просто чтобы заработать на жизнь. Хотя должность помощника библиотекаря приносила ему дополнительный доход во второй половине шестидесятых, но в 1770 году он продолжал читать лекции по двадцать два часа в неделю по пяти разным предметам. Ему было тяжело, с его-то слабым здоровьем[808]. Герцу, который в начале августа уехал из Кёнигсберга в Берлин, он жаловался, что «перегружен курсами»[809]. Только став «профессором Кантом», он смог слегка выдохнуть. Теперь он мог читать меньше лекций. Впрочем, это не снизило радикально его преподавательскую нагрузку. Он все еще практически в каждом семестре преподавал по шестнадцать часов, а то и больше. Кроме того, ему приходилось учить больше студентов, чем раньше[810]. Профессура принесла с собой новые обязанности: теперь нужно было читать публичные лекции, что требовалось от всех ординарных профессоров. Предписывалось не только содержание этих лекций, но и время их проведения. Лекции Канта начинались в семь утра. Просыпаться так рано ему было нелегко – по крайней мере поначалу. Позже Кант писал: «В 1770 году, став профессором логики и метафизики, из-за чего мне пришлось начинать читать лекции в семь утра, я нанял слугу, чтобы тот меня будил»[811]. Прежде его лекции никогда не начинались раньше восьми утра. Так что одна из привычек Канта была навязана ему начальством. Он не выбирал вставать рано, это был его общественный долг.

Кант читал лекции по новым предметам уже с конца шестидесятых. Одним из таких предметов было естественное право, он вел его с 1767 года, но не на постоянной основе. Еще за один предмет, за который он взялся, – это «философская энциклопедия вкупе с краткой историей философии», и лекции по нему он читал шесть раз, с зимнего семестра 1767/68 года по зимний семестр 1771/72 года[812]. После назначения профессором он стал преподавать то, что по-настоящему любил: антропологию в 1772/73-м и рациональную теологию в 1774 году[813]. Особенно важны были лекции по антропологии, он читал их каждый зимний семестр начиная с 1772/73 года. Они стали самыми доступными из всех его лекций[814]. Студенты боялись его лекций по логике и метафизике, но, кажется, неподдельно наслаждались лекциями по антропологии.

В конце 1773 года Кант писал Герцу, которого по праву можно было назвать человеком, очень заинтересованным в этом предмете, что он предлагает colloquium privatum по антропологии и планирует сделать ее полноценной академической дисциплиной. Он добивался при этом следующей цели:

Кант также заверял Герца, что это будет не сухая теория, а живо интересующее студентов занятие, и что его эмпирические наблюдения призваны обучить студентов начаткам здравомыслия и даже мудрости. Он счел необходимым прямо указать, что не будет рассматривать вопросы о связи души и тела. Если отнестись к этому заявлению серьезно, то можно сказать, что лекции Канта по антропологии задумывались изначально как своего рода эмпирическая психология на службе практических интересов. Эмпирической психологией традиционно занималась метафизика. Кант порвал с этой традицией. Действительно, как только он начал читать лекции по антропологии, он перестал особенно подробно обращаться к эмпирической психологии в своих лекциях по метафизике[816]. Лекции были «популярными» и в том смысле, что он читал свой предмет «популярно», и в том, что на них ходило много студентов. Он также читал лекции по минералогии зимой 1770–1771 годов, выполняя приказ министра из Берлина, чтобы в Кёнигсберге преподавали минералогию и горное право. Кант, которому поручили заведовать коллекцией горных пород и минералов, вероятно, лучше всех остальных в Кёнигсберге мог преподавать этот предмет, и он действительно вел его, но всего один семестр[817].

Кант продолжал читать лекции ежедневно. В летнем семестре он обычно преподавал логику, в зимнем – метафизику. Так, летом 1770 года он преподавал логику (по понедельникам, вторникам, четвергам и пятницам) с семи до восьми часов утра, а потом снова с восьми до девяти (частным образом), и «универсальную практическую философию, а также этику» с девяти до десяти. По средам и субботам он читал лекции по физической географии с восьми до десяти утра. Также он читал курс по энциклопедии каждый день с десяти до одиннадцати часов. Другими словами, он преподавал 22 часа в неделю[818]. Летом 1776 года он преподавал логику, теоретическую физику и физическую географию, а также проводил «репетиториум» по логике. Это означает, что он преподавал на шесть часов меньше, чем за шесть лет до того. Были у него и другие обязанности.

В летнем семестре 1776 года Кант впервые стал деканом факультета философии. В Кёнигсбергском университете эту должность по очереди занимали ординарные профессора. Кант служил деканом шесть раз. Будучи деканом, он также являлся членом сената – органа, ведавшего всеми академическими и административными вопросами. Это был еще и суд, где решались все споры среди представителей университета, включая академических граждан и их семьи[819]. Кант считал членство в сенате обузой. Еще одной обязанностью декана было экзаменовать поступающих студентов. Их могло быть семьдесят-восемьдесят[820]. Некоторые коллеги обвиняли Канта в том, что он недостаточно строго экзаменует молодых людей. Кажется, его устраивало, если студент не был «совершенно безнадежен». Он не ограничивал их свободу, как желали бы другие преподаватели, из тех соображений, что «деревья растут лучше, когда они стоят и растут снаружи, и так они приносят больше плодов, чем если бы их искусственно выращивали в теплице…»[821] Краус считал, что Кант не был строг, потому что ему не нравилось само занятие – оно мешало работе. Впрочем, существуют свидетельства, что не все считали его «легким» экзаменатором. Так, Яхман рассказывает о случае, свидетельствующем об обратном. Когда Яхман оканчивал школу в Кёнигсберге, директор позаботился о том, чтобы всех студентов быстро обучили еще одной логической системе. До того их учил магистр философии Вейман, «последователь Крузия и завзятый враг Канта»[822]. Директор боялся, что этого может оказаться недостаточно и Кант провалит его учеников[823].

В следующем семестре (зимой 1776–1777 годов) Кант должен был впервые вести курс по «практической педагогике», который преподаватели факультета философии вели по очереди. Неудивительно, что Кант воспользовался для этого Methodenbuch Иоганна Бернхарда Базедова (1723–1790), работой 1770 года, где тот применял свою философию здравого смысла в пику идеализму и «гармонизму»», то есть Лейбницу[824]. Краеугольным камнем здравого смысла для Базедова была практичность. Нужно учить только тому, что полезно. Мы уже видели в «Уведомлении», что на Канта повлияли такие идеи. В учебнике ему не могло понравиться все, но ему нравился общий дух работы. Когда в 1780 году вновь настала очередь Канта вести «практическую педагогику», он воспользовался другим текстом, а именно «Учебником по искусству воспитания для родителей-христиан и будущих учителей юности» Фридриха Самуила Бока (1716–1785)[825]. В реестре академических курсов возле названия курса стояло примечание «по королевскому указу»[826]. На лекциях по антропологии Кант продолжал хвалить Базедова[827].

Среди самых важных студентов, ходивших на лекции Канта в семидесятых, были Якоб Михаэль Рейнгольд Ленц (1751–1792), Христиан Якоб Краус (1753–1807) и Бачко. Ленц, позже ставший одним из самых известных писателей движения «Буря и натиск», учился у Канта в 1769–1771 годах. Он написал стихотворение, отмечавшее продвижение Канта по службе. Озаглавленное «Когда его высокоблагородный герр профессор Кант проводил диспут на вступление в должность профессора 21 августа 1770 года», оно раскрывает поэтический гений Ленца. Стихотворение интересно как документ, который показывает, каким для него и современников должен был быть профессор и что они думали о Канте. Так, он подчеркивает, что Кант – один из тех, в ком можно найти одновременно добродетель и мудрость, кто живет по тем правилам, которым учит, и почитает их. Ленц, вероятно, спал на лекциях Канта по моральной философии – он, кажется, не понимал, что мудрость, по крайней мере согласно классической теории добродетели, и сама является добродетелью. С другой стороны, это мог быть всего лишь компромисс, необходимый для рифмы. В любом случае, если Ленцу и не хватало философской изощренности, он восполнял ее энтузиазмом. Он восхвалял Канта как того,

Интересно, имелся ли под «глупцом» в виду Бук, а под глупостью, которой следовало избегать, определенного рода религиозность. Словно сказанного было недостаточно, он закончил стихотворение так:

В интеллектуальных взглядах Ленца прослеживаются следы влияния Канта. Он знал и ценил Шефтсбери и Юма и считал, что источник нравственности – моральное чувство. Как и Кант, Ленц полагал, что моральное чувство следует понимать не как простую способность, а как «чувство принуждения (Nötigung) согласиться со всеобщей волей». Хотя чувства симпатии и эстетической гармонии были для него важны, в конечном счете наиболее важным было высшее благо (summum bonum). В «Опыте о первом принципе морали» Ленц утверждает, во многом как и Кант, что мораль «должна основываться на твердых и нерушимых принципах» и что нет поступков, вступающих в больший конфликт с человеческой природой, чем поступки без цели[829]. Он также постулирует центральную роль summum bonum и что его следует искать внутри нас. Он соглашается, что существует не один принцип моральности, а два. Он развивает точку зрения, что эти два принципа моральности можно найти в стремлении стать совершенным и стремлении стать счастливым, что существует моральная вера и что эта вера есть complementum moralitatis[830]. Все эти идеи совместимы с кантовскими. До некоторой степени они суть просто развитие взглядов Канта в то время, когда Ленц у него учился.

Вероятно, можно было бы пойти дальше и сказать, что Кант повлиял и на то, как написан «Опыт»[831]. Ленц упоминает свой обычай «рассыпать некоторые простые и по видимости несвязанные заметки о первых принципах морали» и говорит, что «мнения… я буду считать подлинной монетой, пока не смогу обменять их на лучшие». В этом он ближе к Канту «Наблюдений», чем Канту инаугурационной диссертации, но в любом случае он к нему близок. Существует определенное сходство между работами Ленца и Гердера, и ранний Кант мог быть тому причиной, по крайней мере отчасти. Он мог оказать более важное и, так сказать, подпольное влияние на мыслителей, которые развивались совсем иначе, нежели он сам. Это влияние покоилось не столько на рационалистических элементах XVIII века, сколько на тех, что противостояли однобокой опоре на разум.

Краус, который пришел учиться в Кёнигсбергский университет в октябре 1770 года, имел схожие с Ленцем интеллектуальные взгляды[832]. Он официально поступил в университет 13 апреля 1771 года и остался там до самой смерт[833]. За исключением нескольких путешествий в другие части Германии, большую часть жизни он провел в Кёнигсберге. Со временем он стал одним из ближайших друзей и коллег Канта. Краус был племянником пастора Иоганна Кристофа Бухгольца (1719–1773). Когда он приехал в Кёнигсберг, поначалу брат его матери присматривал за ним. Поскольку Бухгольц был духовником и Гамана тоже, Краус почти сразу вошел в интеллектуальные круги Кёнигсберга. Как и все новые студенты, он начал с занятий на факультете философии. Он посетил лекции Канта в первом же семестре, заинтересовался и скоро прослушал все,

[793] 42. Юм, “Трактат о человеческой природе”, с. 310. Если «антиномию» мы определим как противоречие между основными принципами человеческого разума, то этот отрывок действительно содержит антиномию. Дополнительно об этом см.: Manfred Kuehn, “Kant’s Conception of Hume’s Problem,” Journal of the History of Philosophy 21 (1983), p. 175–193; Manfred Kuehn, “Hume’s Antinomies,” Hume Studies 9 (April 9, 1983), p. 25–45; а также Manfred Kuehn, “Kant’s Transcendental Deduction: A Limited Defense of Hume,” in New Essays on Kant, ed. Bernard den Ouden (New York/Bern: Peter Lang Publishing, 1988), p. 47–72; Manfred Kuehn, “Reid’s Contribution to Hume’s Problem,” in The Science of Man in the Scottish Enlightenment: Hume, Reid, and their Contemporaries, ed. Peter Jones (Edinburgh: University of Edinburgh Press, 1989), p. 124–148. Статья «Кантовская концепция проблемы Юма» вызвала некоторые споры – особенно в Германии. Большая часть полемики связана с тем, что Лотар Креймендаль и Гюнтер Гавлик инкорпорировали мое изложение в свою книгу: Lothar Kreimendahl and Günter Gawlick, Hume in der deutschen Aufklärung: Umrisse einer Rezeptionsgeschichte (Stuttgart: frommann-holzboog, 1987). Соглашаясь с тем, что переведенный отрывок предлагает антиномию и что именно этот отрывок пробудил Канта, Гавлик и Креймендаль критиковали тот факт, что я датирую пробуждение Канта 1771 годом, и предложили несколько иное толкование того, почему антиномии Юма были так важны для Канта. В частности, они утверждали, что Кант прочитал «Ночные мысли» Юма двумя годами ранее, то есть в 1769 году, и что антиномии Юма побудили его сформулировать окончательную версию собственного учения об антиномиях. Креймендаль развил эту точку зрения далее в работе: Lothar Kreimendahl, Kant – Der Durchbruch von 1769 (Köln: Dinner, 1991). Несколько критиков работы Гавлика и Креймендаля также сочли необходимым раскритиковать и мою позицию (и большинство из них атаковали ее, как если бы она была по существу той же, что и у этих авторов). См.: Rudolf Lüthe, review of G. Gawlick and L. Kreimendahl, Hume in der deutschen Aufklärung в Philosophischer Literaturanzeiger 40 (1987), p. 209–212; Lewis White Beck, review of G. Gawlick and L. Kreimendahl, Hume in der deutschen Aufklärung in Eighteenth-Century Studies 21(1988), p. 405–408; Wolfgang Carl, review of G. Gawlick and L. Kreimendahl, Hume in der deutschen Aufklärung in Philosophische Rundschau 35 (1988), p. 207–214, p. 211; Wolfgang Carl, Der schweigende Kant. Die Entwürfe zu einer Deduktion der Kategorien vor 1781, Abhandlungen Akademie Göttingen 182 (Göttin-gen/Zürich: Vandenhoek & Ruprecht, 1989), p. 50, 150, 156; Reinhard Brandt, review of L. Kriemendahl, Der Durchbruch von 1769 in Kant-Studien 83 (1992), p. 100–111. Моя позиция правильно разведена с позицией Гавлика и Креймендаля в единственной работе: Lorne Falkenstein, “The Great Light of 1769 – A Humeian Awakening? Comments on Lothar Kreimendahl’s Account of Hume’s Influence on Kant,” Archiv für Geschichte der Philosophie 77 (1995), p. 63–79. Как совершенно верно указывает Лорн Фалкенстин, Креймендаль и Гавлик утверждают, что Кант в результате перевода Гаманом Юма открыл антиномию чистого разума точно в том виде, как она есть в первой «Критике». Я никогда этого не утверждал. На самом деле, я полагаю, что Кант не мог открыть антиномию чистого разума в 1770 году просто потому, что у него не было ясного представления о разуме в противоположность рассудку. Я пытался лишь показать, заимствуя понятие из биологии, что филогенетически антиномия как специфическая часть системы Канта развилась из проблемы, которая сначала была совершенно недифференцированной, состоящей как из того, что позже стало проблемой трансцендентальной дедукции, так и из того, что стало проблемой трансцендентальной аналитики. В этой изначальной проблеме представлены частичные истоки критической проблемы, на которую Кант пытается ответить в первой «Критике».

[794] Остраненный (нем.). – Прим. пер.

[795] Ak 19, p. 116, 118f, см. также p. 133.

[796] Ak 19, p. ii6f.

[800] Хотя это также напоминает различие Хатчесона между оправдывающими и захватывающими причинами.

[801] Ak 19, p. 119.

[802] Ak 19, p.119. См. также p.120: «Высшие принципы морального суждения рациональны, но это лишь формальные принципы. Они не определяют никакой цели, но лишь моральную форму всякой цели…»

[803] Ak 19, p. 122.

[804] Ak 19, p. 12о.

[805] Ak 19, p. 108.

[806] Ak 19, p. 110

[807] Иммануил Кант, “Критика практического разума”, в: Кант, Собр. соч. 4, с. 552;

[808] В нескольких письмах он жаловался на здоровье. См., напр., Ak 10, p. 83, 95, 99.

[809] Ak 10, p. 95.

[810] Stark, “Kant als akademischer Lehrer,” p. 57П.

[811] Stark, “Introduction,” in Immanuel Kant, Gesammelte Schriften, издание Королевской Прусской академии наук, Part IV: Kants Vorlesungen, vol.25, ed. Reinhard Brandt and Werner Stark (Berlin: Walter de Gruyter & Co., 1997), 25.1, p. ci f. Предположение Форлендера, что Кант сделал это, чтобы выгадать время для письма поутру, неверно; Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 199.

[812] Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichnis,” p. 337. Он преподавал этот предмет также в 1775, 1777–1778, 1779-178° и 1781–1782 годах. Обычно он вел его с восьми до девяти утра, но несколько раз с десяти до одиннадцати утра и с трех до четырех пополудни.

[813] Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichnis,” p. 236, 239. См. также: Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 199; Stark, Nachforschungen, p. 321.

[814] Stark, “Einleitung,” Ak 25.1, p. c.

[816] Ak 10, p.242. Учитывая популярность лекций Канта по антропологии, возможно, несколько удивительно, что он опубликовал книгу на основании этих лекций только в 1798 году, в самом конце своей академической карьеры, и что множество записей, сделанных студентами, редко становились доступны. За исключением публикации Фридрихом Христианом Штарком в 1831 году записи лекций Канта и основанной на них книги, дающей советы о том, как познать человека и мир, произошло не так много. Том 15 (1913) академического издания, где содержатся размышления Канта по антропологическим предметам, представлял собой еще один шаг к лучшему знакомству с антропологическими взглядами Канта, но публикации различных записей лекций Канта по антропологии пришлось ждать до 1997 года. Теперь они доступны в 25-м томе академического издания.

[817] Werner Stark, Nachforschungen zu Briefen und Handschriften Immanuel Kants (Berlin: Akademie Verlag, 1993), p. 326. См. также: Jachmann, Kant, p. 126, и Rink, Ansichten, p. 33.

[818] Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichnis,” p. 22of.

[819] Группа академических граждан была гораздо многочисленнее, чем группа студентов и преподавателей. См. сноску 10 на с. 94 данной книги. Декан являлся временным членом сената. Как один из четырех старших профессоров, Кант стал постоянным членом сената в 1780 году.

[820] Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 44; Euler, “Kants Amtsgeschäfte,” p. 75. Кант был деканом в летнем семестре 1776 года, зимних семестрах 1779/80, 1782/83, 1785/86, 1787/88 годов, летнем семестре 1791 года и зимнем семестре 1794/95 годов.

[821] Reicke, Kantiana, p. 19 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 132f). См. также: Euler and Dietzsch, “Prüfungspraxis und Universitätsreform in Königsberg,” p. 99–101. Эйлер и Дитцш показывают, что на самом деле не все могли сдать у Канта экзамен.

[822] Jachmann, Kant, p.146 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 221f). Это было в 1783 году. Однако Яхман противоречит остальным. Он говорит, что у Канта была репутация строгого экзаменатора. Возможно, во второй раз Кант был строже.

[823] Сначала он преподавал в школе в Лёбенихте, а позже стал заместителем директора в Альтштадтской гимназии, поскольку ему больше не разрешалось преподавать в университете (по меньшей мере отчасти из-за Канта; он, должно быть, бранил Канта на каждом углу). Интересно также, что директор был не одинок в своих страхах. «Инспектор школы с ним соглашался», и он взял на себя эту задачу. Этот эпизод сам по себе объясняет, почему Яхман считал Канта «строгим».

[824] О Базедове см. с. 316–317 данной книги. См.: Stark, Nachforschungen, p. 327Е

[825] Он вышел в Кёнигсберге в 1780 году.

[826] Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 227.

[827] В неопубликованной рукописи по антропологии (Dohna) Кант указывает, что «проблема Базедова состояла в том, что он пил слишком много малаги [вина]».

[829] Lenz, Werke und Briefe, II, p. 499. Также он утверждал, что вера – это complementum moralitatis, как и Кант (p. 513).

[830] «Дополнение нравственности» (лат.). – Прим. ред.

[831] Конечно, не вся теория Ленца – это Кант. Ленц считал, что совершенство и счастье (в соответствии с совершенством) являются двумя столпами моральной философии. Статья была написана в Страсбурге, вскоре после того, как Ленц покинул Кёнигсберг.

[832] Voigt, Kraus, p. 21.

[833] См.: Kurt Röttgers, “Christian Jakob Kraus (1753–1807),” Jahrbuch der Albertus Universität zu Königsberg 29 (1994), p. 125–135, p. 128.