Кант. Биография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кант испытывал не просто смутное чувство неудобства, усиленное тревожными мыслями. Дело было не только в том, что он был расположен считать себя больным, хотя это могло быть вовсе и не так; в основе этих чувств была физиологическая подоплека. Переживания и ощущения, которые граничили «с отвращением к жизни», таились по меньшей мере в его разуме, а также, вероятно, и в реальности, и были связаны с узкой грудью, затруднявшей дыхание и работу сердца. Он страдал от легкой формы сколиоза, искривления позвоночника. Его мышцы всегда были слабыми и неразвитыми, а кости чрезвычайно хрупкими. Он быстро уставал. Позже (в 1778 году) он говорил, что никогда не болел, но и здоров никогда не был. У него было «слабое здоровье». Единственное, что поможет ему справиться с таким хрупким состоянием, утверждал он, это «определенная равномерность в жизни и в тех вопросах, о которых я размышляю»[616].

С хрупким телом была связана большая чувствительность. Он говорил о своих «чувствительных нервах». Так, на него чрезвычайно влияло малейшее изменение в обстановке, поэтому он был очень внимателен к нуждам своего тела с раннего детства. Беспокойство о хорошем самочувствии естественно вело к беспокойству по поводу всего остального. Кант был беспокойным человеком, но тревога или беспокойство, которые причиняют страдания, не являлись – и не являются – безвредными. Стремление Канта преодолеть их, сосредоточившись на текущих делах, кажется сегодня столь же уместным, как и тогда. Размышлять о таких беспокойствах и тревогах означает только усугублять их и таким образом разрушать себя. Режим Канта был, возможно, простой и бесхитростной формой душевной гигиены, но небезынтересен тот факт, что Кант посчитал необходимым ею заняться. Этот подход был рожден необходимостью, а не безделием. В долгосрочной перспективе заниматься делами, отвлекающими от тревоги, кажется весьма продуктивным. По крайней мере, для Канта это было так. И не так уж это и непривлекательно. Джордж Бернард Шоу однажды сказал, что «подлинная радость жизни» – «отдать себя цели, грандиозность которой ты сознаешь, израсходовать все силы прежде, чем тебя выбросят на свалку, стать одной из движущих сил природы, а не трусливым и эгоистичным клубком болезней и неудач, обиженным на мир за то, что он мало радел о твоем счастье». Новый характер Канта был рожден из подобных размышлений.

Благодаря этой революции стали возможными дальней – шие достижения Канта, она стала также ядром его зрелой философии. Это не означает, что Кант «механически упорядочил» свою жизнь и поэтому смог создать свои основные труды. Позже, то есть около 1775 года, когда ему было за пятьдесят, он забеспокоился, хватит ли ему времени закончить то, что, как он тогда считал, он должен сказать, но те же самые тревоги он испытывал и в 1764 году, когда еще не был уверен, что же в действительности может сказать. Обманывает ли Кант себя, когда утверждает, что создал свой характер и осознанно сформулировал новые максимы? Были ли его взгляды всего лишь рационализацией процесса, не имевшего с выбором ничего общего? Были ли эти события началом конца жизни Канта? Некоторые утверждают именно так, но здесь есть с чем поспорить[617]. Возможно, более справедливо сказать, что в сорок начался процесс, из-за которого внешняя жизнь Канта становилась все более и более предсказуемой, и что это в конце концов привело к резкому увеличению его писательской продуктивности. Однако говорить, что именно «своеобразный процесс механизации во внешней жизни Канта благоприятствовал его внутренней жизни, [и что] отмирание периферии привело к усилению активности в центре души» одновременно и слишком мудрено, и слишком просто[618]. Говорить, что кантовская концепция характера была «единственным возможным решением» его жизненных проблем, кажется, столь же наивно, как говорить, что «жизнь на грани, как должен проживать ее философ, это всегда жизнь в кризисе, жизнь, „возможность“ которой нельзя описать и которая не соответствует никакому плану»[619]. Конечно, мы, люди, включая Канта, можем планировать нашу жизнь. Эти планы не всегда воплощаются так, как мы бы того хотели, но это уже совсем другая история.

Новооткрытая Кантом оценка максим коренилась не только в желании избежать неприятного опыта смерти, ипохондрии и отчаяния, но связана и с другими событиями его повседневной жизни. В 1764–1765 годах Кант завел новых друзей. Самым важным среди них был Джозеф Грин, английский коммерсант, приехавший в Кёнигсберг очень молодым. Грин был холостяком, как и Кант, но жил другой жизнью, нежели Кант до сих пор. Вместо того чтобы броситься в водоворот событий, Грин жил согласно строжайшим правилам или максимам. Он педантично следовал часам и календарю. Говорят, что Гиппель, написавший в 1765 году пьесу под названием «Человек по часам», списал своего героя с Грина[620]. «Грин выделялся своим характером, будучи на редкость праведным и истинно благородным человеком, но он имел множество своеобразнейших черт – настоящий чудак (whimsical man [в оригинале по-английски. – М.К.]), чьи дни следовали неизменному и странному правилу»[621]. Грин торговал зерном и сельдью, а также углем и промтоварам[622]. Он был «самым выдающимся и уважаемым купцом в английской общине Кёнигсберга»[623]. Впрочем, его интересовало не столько ведение бизнеса, сколько чтение книг «о новых изобретениях и первопроходцах», и он вел «отшельническую жизнь»[624]. По словам одного очевидца, он «был больше ученым, чем купцом», и намного более образованным, чем другие купцы того времени[625]. Пожалуй, не удивительно, что Кант так ценил его дружбу.

Мы не знаем точно, когда Кант и Грин познакомились, но произошло это в какой-то момент до 1766 года, возможно уже в 1765 году. В 1766 году, когда Грин отбыл по делам в Англию, Шеффнер написал Гердеру: «Магистр [Кант] теперь постоянно в Англии, потому что там Руссо и Юм, о которых ему иногда пишет его друг г-н Грин»[626]. Через две недели он рассказал Гердеру несколько анекдотов о Юме и Руссо, источником которых, очевидно, были письма, которые Кант получал от Грина. Было сказано, что Грин и Кант познакомились во время Американской революции и что их отношения начались с горячего спора о ней. Кант принял сторону американцев, а Грин – англичан[627]. Конечно, это не может быть правдой, хотя не исключено, что они поспорили о более раннем событии, в конце концов приведшем к Американской революции, а именно о Гербовом акте 1765 года. Подписание акта привело к восстаниям в Бостоне и других местах уже в августе, что вынудило британский парламент отменить его в том же году[628]. Это означало бы, что знакомство Грина и Канта состоялось летом 1765 года. Точно известно, что к 1766 году они были близкими друзьями; и по крайней мере с того времени Кант постоянно и очень регулярно ходил в гости к Грину. Регулярность Канта объяснялась, вероятно – по крайней мере поначалу – больше пунктуальностью Грина, чем самого Канта, потому что говорили, что соседи сверяли часы, завидев, как Кант уходит от Грина по вечерам: визит оканчивался ровно в семь.

Несколько историй иллюстрируют, сколь строго Грин придерживался своих правил и обещаний. Говорят, что Кант и Грин однажды договорились совершить на досуге поездку в запряженном лошадьми экипаже за город в восемь утра. Грин ждал Канта уже без четверти восемь и ровно в восемь отправился в путь, хотя того еще не было видно, а когда по пути он его встретил, то просто проехал мимо, хотя Кант отчаянно махал, чтобы тот остановился. Поступить так было бы противно максимам Грина. Персонаж комедии Гиппеля, прототипом которого послужил Грин, высмеивает своего будущего зятя, потому что тот «встает, когда ему вздумается – в семь, восемь, девять, потому что у него нет, как у других честных людей, кофейных и чайных дней. Нет! Он и за полчаса едва ли знает, будет он пить чай или кофе. А обедает он, когда проголодается.» А себя хвалит: «Я встаю не потому, что выспался, а потому что шесть утра. Я иду есть не потому, что голоден, а потому что часы пробили полдень. Я иду в постель не потому, что устал, а потому что уже десять вечера»[629].

Магистр, один из персонажей пьесы, возражает: неправильно думать, «что ученые труды пишутся по тем же правилам, что и письма купцов, которые следует писать, потому что сегодня день для корреспонденции. Диссертация – черт побери! – это не банковский вексель. Для таких работ нельзя придерживаться часов»[630]. Кант, вероятно, в то время все еще мог бы согласиться с магистром, но мало-помалу он учился писать философские труды так же, как банковские векселя, и назначал часы для работы за столом.

Они сблизились, и влияние Грина на Канта нельзя переоценить. Как и Кант, Грин любил Юма и Руссо. «Связь с очень оригинальным и честнейшим англичанином Грином, конечно, оказала немалое влияние на образ мыслей Канта и особенно на изучение английских авторов»[631]. С Функом Кант любил играть в карты, ходить в театр и на концерты, развлекаться. Он был горожанином. Вскоре он бросил играть в карты, чтобы угодить Грину[632], а в театр ходил все реже, пока к концу жизни совсем не перестал. У Грина совершенно не было музыкального слуха. Так, он мог отличить поэзию от прозы только по расположению текста на странице, и его сбивал с толку этот способ печати стихов. Кант, «по крайней мере в молодости, с удовольствием слушал хорошую музыку». Он бросил и эту привычку[633]. Боровский часто противопоставляет в своей биографии то, что Кант делал «прежде», тому, что он делал (или лучше: чего не делал) «позже», отмечая глубокие изменения, произошедшие после 1764 года. Элегантный магистр, ведущий несколько беспорядочный и непредсказуемый образ жизни, стал человеком принципа, чья жизнь чрезвычайно предсказуема. Он все больше и больше походил на Грина. Кант постепенно перенимал образ жизни Грина – по крайней мере, так может показаться. Дни водоворота светских развлечений подходили к концу, – не вдруг, но постепенно: максима за максимой.

Они полностью друг другу доверяли, делились друг с другом всеми мыслями и чувствами. Однако их дружба, по крайней мере если верить самому Канту, опиралась не на «одно лишь чувство», а на «принципы». Это была «моральная» дружба, а не просто «эстетическая»[634]. Взгляд Канта на максимы как необходимые компоненты для построения характера был, по крайней мере отчасти, обязан образу жизни Грина. Неслучайно в лекциях по антропологии, где Кант говорил о максимах, он часто утверждал, что у англичан самый твердый рассудок. Он и сам полагался на суждения своего английского друга.

Близким другом и Канта, и Грина был Роберт Мотерби (1736–1801) из Халла. Он приехал в Кёнигсберг в возрасте восемнадцати лет по запросу Грина, искавшего себе надежного помощника. Мотерби не говорил по-немецки, когда приехал, но вскоре стал незаменимым помощником Грина во всех торговых делах. Позже Грин сделает его своим деловым партнером, а когда он умрет, Мотерби унаследует компанию. Кант продолжал приходить к Мотерби после смерти Грина и был близким другом его семьи. Благодаря этим английским купцам Кант познакомился и с другими их приятелями, такими как англичанин Баркли, шотландский торговец Хэй и французские торговцы Туссен и Лаваль. Мотерби женился на одной из десяти дочерей Туссена (Шарлотте)[635]. И все же именно Грин стал самым близким из всех друзей Канта.

В 1768 году Гаман писал: «Несколько дней назад я впал в дневную дрему, когда был у моего друга Грина. Затем я услышал утверждение Канта, что нельзя ожидать никаких новых и важных открытий в астрономии из-за ее совершенства. Я вспомнил, будто во сне, что ненавидел новые астрономические гипотезы настолько, что мог бы уничтожить их…»[636]Практикуя искусство беседы, Грин и Кант обсуждали множество тем. Такие разговоры, вероятно, чаще всего следовали схеме, которую Кант описывает в лекциях по антропологии. Разговор, согласно этой точке зрения, делится на три части: нарратив или история, обсуждение и шутка. Разговор начинается с того, что кто-то рассказывает историю, а потом ее обсуждают. Тут может возникнуть дискуссия. «Если дискуссия или raisonnement становится слишком серьезной и грозит перейти в спор, тогда будет кстати, если кто-то пошутит за столом, что даст разговору иное направление»[637]. История может порой занимать непомерно долгое время, но Кант уверен, что разговор рано или поздно приведет к дискуссии и что таким образом рано или поздно возникнет шутка. Однако «разговор, который состоит только из шуток и острот, невыносим и безвкусен». Действительно, это почти «как сон», потому что нет в нем никакой последовательности[638]. Можно только надеяться, что утверждение Канта, что «нельзя ожидать никаких новых и важных открытий в астрономии из-за ее совершенства», было шуткой, а не частью вклада в дискуссию. Другими темами разговора в 1768 году могли быть лондонские хлебные бунты, во время которых толпа разорила правительственные зерновые склады, или тот факт, что цена на хлеб в Париже достигла высшей точки – четыре су за фунт. Грин был, в конце концов, коммерсантом.

Компания Green, Motherby & Co. хранила почти все сбережения Канта. Боровский утверждал, что Кант «инвестировал свои вложения самым выгодным образом – ведь о них его друг Грин заботился в сто раз больше, чем о себе самом»[639]. Неизвестно, когда Кант начал инвестировать в компанию, но мы знаем, что к 1798 году он накопил 43000 гульденов, что было значительной суммой[640]. Учитывая размеры его сбережений, скудость его дохода и размер сложных процентов, более чем вероятно, что он рано начал инвестировать небольшие суммы денег. Кант понимал, что принцип постоянно откладывать небольшие суммы денег будет вознагражден больше, чем попытка сохранить суммы покрупнее, но попозже. Как бы то ни было, эти события следует рассматривать в экономическом контексте. Пруссия испытала в 1763 году серьезный финансовый кризис, который начался в Голландии. Еще раньше в Пруссии случилась инфляция из-за того, что валюту обесценили, чтобы покрыть расходы на Семилетнюю войну. Экономика по сути стагнировала, и положение не улучшалось до 1770-х годов. В 1763 году еды в Берлине было так мало, что люди стояли в длинных очередях у входа в пекарни «и яростно сражались за плохой недопеченный хлеб»[641].

Те, кому приходилось жить на фиксированный доход, особенно пострадали от этих событий. Хотя Кант не получал фиксированного дохода, ему приходилось жить на плату от студентов, а в шестидесятых и семидесятых годах студентов было меньше, чем в пятидесятых. Тем не менее финансовая ситуация в Кёнигсберге была не настолько плоха, как в Берлине, поскольку Кёнигсберг был гораздо теснее связан с Польшей и другими восточноевропейскими странами. Однако кёнигсбержцам события в Берлине не помогали. Вряд ли можно сомневаться в том, что Канту приходилось жить существенно скромнее на протяжении большей части шестидесятых годов по сравнению с периодом русской оккупации или по сравнению со временем после 1770 года, когда он стал ординарным профессором. Деньги, как мы видели, для Канта всегда имели значение, но в 1762–1764 годах они были особенно важны.

11 ноября 1764 года в Кёнигсберге разразился огромный пожар, который длился неделю и разрушил 369 домов, 49 складов и церковь в Лёбенихте, унеся множество жизней. Пожар мог начаться по причине поджога. Опустошение, причиненное им, напомнило всем жителям Кёнигсберга, включая Канта, как хрупка на самом деле жизнь[642].

Кантовский метод преподавания: «Характерный метод в философии – цететический»

Имеется несколько свидетельств о том, что Канта начали замечать в 1764 году. Его работы получали хорошие отзывы, их серьезно обсуждали в других университетах. Одним из свидетельств был диспут магистра Клесса в Тюбингене, который послали Канту в конце 1764 года. На защите председательствовал Плуке. Половину книги занимал текст Канта. В оставшейся половине Канта «с большим уважением толковали, дополняли и местами опровергали»[643]. Что еще важнее, он получил официальное признание Берлина. В августе 1764 года в университет пришел рескрипт, разрешавший университету занять кафедру профессора поэзии, освободившуюся после смерти И. Г. Бока. В письме отдельно указывалось имя Канта: «на известного тамошнего магистра по имени Иммануил Кант было обращено внимание вследствие его работ, свидетельствующих об очень основательной учености» [644]. Далее в письме содержался вопрос, подходит ли он для этого поста и не хочет ли его занять[645]. Кант ответил: «Нет, но очень заинтересован в должности профессора логики и метафизики, которая скоро может открыться». Он был уверен, что более подходящая должность под рукой, и не соглашался на то, что казалось ему второсортным. Он скоро достигнет одной из своих самых важных целей – по крайней мере в том, что касается его университетской карьеры. Это была еще одна причина для размышлений над тем, чего он уже добился и что хочет делать в остаток своей жизни. За одной из причин для беспокойства могли последовать и другие.

Кант отказался занять должность, которая обеспечила бы ему твердый доход, будучи уверен в том, что рано или поздно займет более подходящий пост[646]. Следующая возможность официальной поддержки была не столь значительной, но все же лучше, чем ничего. Она возникла, когда вышел на пенсию помощник библиотекаря в дворцовой библиотеке. Дворцовая библиотека была по сути равнозначна университетской, но использовалась не так активно. Кант подал заявление на этот пост в ноябре 1765 года и получил его в феврале 1766-го. Ему платили жалование размером 62 талера в год[647]. Библиотека была открыта дважды в неделю, в среду и субботу с часу до четырех дня. Прежний помощник библиотекаря оставил библиотеку в полном беспорядке. Канту и его начальнику (Фридриху Самуилу Боку) пришлось переставлять книги и сравнивать имеющиеся издания с каталогами. Это была тяжелая и нудная работа, и ее отнюдь не облегчал тот факт, что помещения библиотеки зимой не отапливались. Помощник библиотекаря Кант просидел большую часть года – по шесть часов в неделю – с «окоченевшими руками» и «замерзшими чернилами» в темных комнатах, где вообще невозможно было читать или писать. Ему приходилось сидеть там несмотря на то, что долгой кёнигсбергской зимой практически никто в библиотеку не заходил. С другой стороны, новое постоянное жалованье улучшило его «очень скудное существование»[648].

Жалованье позволило Канту сменить в 1766 году место жительства. Ему никогда не нравился шум коммерческих судов, идущих по реке Преголя, что протекала рядом с домом, и бесконечных экипажей, ввозивших в город польские товары. Поэтому он переехал в дом издателя Кантера[649]. В большом доме – который иногда называли старой ратушей – находились квартиры, лекционные аудитории Канта и других преподавателей и несколько комнат для студентов. Там же располагался и книжный магазин Кантера, где царила атмосфера кофейни. Кантер не только продавал книги, которые могли изучать преподаватели, но и издавал Königsbergische Gelehrte und Politische Zeitungen, которую преподаватели и даже студенты – по крайней мере в определенные дни – могли прочесть бесплатно. Кёнигсбергские интеллектуалы превратили этот книжный магазин в центральное культурное заведение и место встреч. Гости города часто заходили первым делом именно сюда. Начиная с лета 1768 года магазин стали украшать портретами самых важных культурных представителей Кёнигсберга и Пруссии, включая Мендельсона, Гиппеля, Шеффнера, Линднера и, конечно, Канта, который издал некоторые свои труды у Кантера[650]. Канту было выгодно жить у Кантера и по другим причинам: он мог, например, занимать любые книги, какие хотел, и уносить их к себе в квартиру. Более того, иногда он видел рукопись еще до того, как она была напечатана, и был в курсе последних событий благодаря сплетням о литературе и обществе, хотел он того или нет.

Пост профессора поэзии 24 октября отдали Линднеру, одному из ближайших друзей Канта еще со студенческих лет. Кажется, Кант использовал свое влияние в Кёнигсберге, чтобы Линднер получил этот пост[651]. Возвращение Линднера в Кёнигсберг было для Канта важным событием – после потери Функа Линднер мог стать главным из его академических друзей. Функ не был верным мужем; как и Кант, он столь же интересовался галантностью, как и научной работой. Линднера меньше интересовали вопросы любезности, а больше – литература. Хотя можно было бы предположить, что его интересы больше соответствовали новому характеру, который формировал Кант в то время, тем не менее нет свидетельств, что их дружба продолжилась. Одной из причин могли быть теологические взгляды Линднера. Позже он стал придворным проповедником в Кёнигсберге и духовником Гамана[652]. По всем сведениям, он был ближе к Гаману, чем к Канту.

Кант продолжал очень много преподавать. Он пытался научить студентов философствованию, но не собирался систематически учить студентов истине. В «Уведомлении о расписании лекций на зимнее полугодие 1765/66 года» он утверждал, что скептический метод лучший в философии[653]. Он говорил возможным студентам, что собирается учить их не философии («это невозможно»), а скорее учить философствовать:

Используя старую Пирронову характеристику скептиков как вопрошателей, которые «упорствуют в отыскивании», он открыто указывал в лекциях, что это самое наименование Секст Эмпирик употреблял, говоря о «скептическом способе рассуждения»[655]. И хотя Кант, кажется, не собирался отрицать, что философия может стать догматической, он и не утверждал, что она уже в значительной степени стала такой. Он был уже достаточно убежден в причинах того, почему метафизика «еще остается столь несовершенной и недостоверной». Философы неправильно понимают свой характерный метод. Он не синтетический, как обычно полагают, а аналитический[656]. Это так же верно для метафизики, как и для этики. В самом деле, Кант утверждал, что хотя у этики репутация лучше, чем у метафизики, она столь же несовершенна. Она может казаться более обстоятельной, потому что человеческое сердце или чувства подсказывают нам, что верно, а что нет, прежде чем мы успеем об этом подумать. Однако эти различия не проводятся достаточно ясно. Поэтому следует относиться к этике с тем же скепсисом, что и к метафизике.

Кантовские лекции по метафизике начинались с краткого введения в «эмпирическую психологию», за которым следовало обсуждение материальной природы. Потом он переходил к онтологии как «к науке об общих свойствах всех вещей» и различию между нематериальным и материальным бытием, уделяя особое внимание рациональной психологии. Наконец, он рассматривал причину всего сущего или «науку о Боге и мире». Порядок был продиктован педагогическими соображениями Канта. Молодых студентов следовало сначала познакомить с конкретными вопросами, представлявшими интерес для всех, и только потом – с более сложными абстрактными метафизическими теориями. Кант считал, что здесь содержится дополнительное преимущество: студент, который потеряет интерес после эмпирической психологии, по крайней мере узнает хоть что-то полезное для жизни[657]. К логике, согласно «Уведомлению», можно подходить двояко – как к критике вместе с предписанием здравого смысла или как к критике и предписанию учености. Кант утверждал, что подходит к логике первым из этих двух способов, так как он может быть полезен в повседневной жизни студентов. Моральная философия имеет дело не только с тем, что следует сделать, но и с тем, что действительно имеет место. У нее имеется антропологический базис, касающийся природы человека, которая «всегда остается той же». Физическая география имеет целью дать студентам знание географии в самом широком смысле слова и тем самым помочь им понять свое место в мире. Все лекции имели четкую практическую педагогическую цель. Кант утверждал, что стремится внести изменение в жизнь своих студентов, научить их чему-то полезному. Поэтому он хотел, чтобы они могли его понять.

Одним из самых важных его студентов в 1764–1769 годах был Маркус Герц (1747–1803). Он родился в Берлине и был сыном синагогального писца. После изучения Талмуда он приехал в Кёнигсберг в 1762 году, чтобы стать учеником в доме Иоахима Мозеса Фридлендера, достаточно влиятельного банкира и торговца. В Кёнигсберге находилось одно из «самых больших, значительных и просвещенных еврейских сообществ в Северной Европе»[658]. При поддержке Фридлендера и остальных Герц поступил в университет. Его имя внесли в реестр университета 4 апреля 1766 года. Это не было само собой разумеющимся событием. Правила, позволявшие евреям учиться в университете без специального разрешения, были разработаны только в конце шестидесятых. Ни один еврей при жизни Канта не получил профессорской должности. Католики испытывали те же проблемы. Любопытно, что Кант позже поддерживал еще одного своего еврейского студента, который пытался получить должность на факультете медицины, но в конце концов вынужден был оставить эти попытка[659]. Герц начал ходить на лекции Канта в следующем семестре после «Уведомления»[660]. То, что он прослушал в 1766 году, вряд ли сильно отличалось от того, чему Кант учил в предыдущем семестре. Утверждают, что Герц «написал множество хороших стихотворений между лекциями Канта»[661] Сам он говорил, что изучение «языков и философии» в Кёнигсберге сопровождались «постоянной и непрерывной болью, подобной пытке». Он преуспел, лишь прилагая «огромные усилия»[662]. Он стал хорошим другом Канта и, вероятно, одним из самых близких его партнеров по философским дискуссиям в это время. Выражая Канту признательность, он позже писал:

Мы можем извлечь много свидетельств того, насколько хорошо Герц был знаком со взглядами Канта, из дальнейшей переписки между ними.

Герц повлиял и на еврейское сообщество в Кёнигсберге, поскольку он вдохновлял других изучать современные языки и знакомиться с нееврейской литературой. Кажется, он даже смог убедить «еврейских красавиц», что на туалетном столике элегантно будет смотреться томик «Метафизики» Баумгартена[664]. Переехав в Берлин, в конце семидесятых Герц энергично популяризовал там философию Канта. Таким образом, он стал одним из главных ранних последователей Канта[665]. Тем не менее, как и Гердер и некоторые другие из ранних студентов Канта, он не одобрил его зрелые философские взгляды.

В конце 1769 года Кант получил «приглашение» из университета Эрлангена, маленького прусского учебного заведения вдалеке от Кёнигсберга. Ему предлагали возглавить кафедру теоретической философии (логики и метафизики). Должность хорошо оплачивалась. Кант дал предварительное согласие. 13 декабря 1769 года он получил официальное предложение. Следовало принять окончательное решение, и тут он отказался. Как объяснил он сам:

Это звучит не только как решение не ехать в Эрланген, но и как максима оставаться в Кёнигсберге. Он выдумал «недостатки характера», которые, как он надеялся, простят ему в Эрлангене (и, конечно, в Берлине), но очевидно, что сам он смирился с отсутствием у себя духа приключений и был более чем рад остаться на месте и быть тем, кем он был, гражданином Кёнигсбергского университета.

Литературный кружок: «Комедия в пяти действиях»

Возможно, благодаря проживанию в доме книготорговца Кантера Кант стал частью «образовавшегося там литературного кружка, которому мир может быть обязан рядом размышлений»[667]. Он еще назывался «ученым обществом» или «ученым кружком». Гиппель говорил, что его постоянными членами были генерал фон Лоссов, бывший председателем, баронесса Тиле (президент кружка), магистр Кант, герр и фрау Якоби и мастер монетного двора Гёшен. «Внештатных членов было не счесть»[668]. Гиппель утверждал, что посетил только одно заседание общества. Некоторые члены общества встречались и в более неформальной обстановке, вне регулярных встреч, и с другими друзьями. Гиппель так или иначе был знаком с большинством из них, если не со всеми. Ироническую дистанцию Гиппеля от этого общества можно объяснить, по крайней мере до некоторой степени, тем, что сам он принадлежал к более тайному и более политизированному масонскому клубу. Кант не пополнил ряды масонов, но многие его друзья были масонами.

«Литературные общества» были очень популярны в Германии в последней трети XVIII века. Большинство из них напоминали расширенные и более официальные версии обществ книголюбов, которые также существовали по всей Германии. В отсутствие публичных библиотек они образовывались по той причине, что книги и журналы были относительно дорогими. Члены общества книголюбов читали гораздо больше книг, журналов и газет, чем в ином случае могли бы себе позволить. Их главным преимуществом были совместные подписки, но не менее важными были и литературные дебаты. Конечно, не всякое чтение было литературным. Члены клубов приобретали и практические знания, что также было немаловажной частью их миссии. Общества книголюбов «характеризовались демократической организационной структурой, высшей властью обладало общее собрание, обычно проводившееся ежемесячно. Как правило, вдобавок к общему собранию существовал избираемый комитет, состоявший из председателя, казначея и секретаря»[669]. Общества зиждились на эгалитаризме. Класс и ранг считались несущественными, хоть и не всегда обходилось без их влияния. Это было Просвещение на практике – серьезное дело, иначе говоря. Генриетта Герц (1764–1847), жена Маркуса Герца, писала впоследствии, что «тогда читали иначе, чем сейчас». Читали «в обществе». Покупали меньше литературных произведений и читали вместе, обсуждая прочитанное друг с другом. «Стояла цель образования себя (sich zu bilden) – сейчас это слово звучит почти что смешно»[670]. Поскольку все хотели именно этого, образованные мужи и даже знаменитые ученые не считали, что их статусу что-то повредит, если они будут учить тех, кто хочет учиться. «Часто они попадали в весьма смешанные социальные круги, которые наши сегодняшние ученые посчитали бы достойными только своих студентов и других ученых»[671]. То, что Кант счел необходимым принять участие в таком предприятии, показывает, насколько серьезно он воспринимал задачи Просвещения. По всей видимости, не случайно, что его студент и друг, муж Генриетты, тоже принимал участие в такого рода деятельности; но, возможно, случайно то, что берлинские литературные общества, особенно связанные с Генриеттой и Маркусом, привлекли до сих пор гораздо больше внимания, чем то, в котором участвовал Кант.

[616] Ak 10, p. 231, см. также p. 344; и Ak 23, p. 463; также интересны в этом отношении Borowski, Leben, p. 73; Ernst König, “Arzt und ärztliches in Kant,” Jahrbuch der Albertus Universität zu Königsberg 5 (1954), p. 113–154.

[617] Lehmann, “Kant’s Lebenskrise,” p. 418.

[618] Josef Heller, Kants Persönlichkeit und Leben. Versuch einer Charakteristik (Berlin: Pan Verlag, 1924), p. 65.

[619] Lehmann, “Kant’s Lebenskrise,” p. 420.

[620] Рецензия на пьесу вышла уже в выпуске Königsbergische Gelehrte und Politische Zeitungen от 22 марта. Подробнее см.: Pia Reimen, “Struktur und Figmrenkon-stellation in Theodor Gottlieb von Hippels Komödie der Mann nach der Uhr,” in Joseph Kohnen (ed.), Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte (Frankfurt [Main]: Peter Lang, 1994), p. 199–263. Реймен считает, что прототипом послужил Кант, но не замечает, что полагается на описание Яхмана, где описывается Кант периода 1780-х и 1790-х годов, а вовсе не в молодости (p. 224–225). Яхман утверждал, что прототипом был Грин. Грин также был прототипом купца в романе Иоганна Тимофея Гермеса Sophien’s Reise von Memel nach Sachsen. Гермес и Гиппель вместе учились в Кёнигсберге в 1757 году.

[621] Jachmann, Kant, p. 154.

[622] См.: Gause, Die Geschichte der Stadt Königsberg, II, p.192; см. также: Bogislav von Archenholz, Bürger und Patrizier. Ein Buch von Städten des Deutschen Ostens (Darmstadt: Ullstein Verlag, 1970), p. 311–312.

[623] Archenholz, Bürger und Patrizier, p. 311.

[624] Karl Hagen, “Gedächtnisrede auf William Motherby,” Neue preußische Provinci-al-Blätter 3 (1847), p. 131–132.

[625] Karl Hagen, “Kantiana,” Neue preußische Provincial-Blätter 6(1848), p. 8–12, p.9. Он также указывает, что любовь Грина к порядку и пунктуальности со временем выродилась в «странность» (Sonderbarkeit), и что массивные английские наручные часы, которые он носил, все еще служат нынешнему владельцу, то есть они все еще работали сорок лет спустя. См. также: F. Reusch, “Historische Erinnerungen,” Neue preußische Provincial-Blätter 5 (1848), p. 45.

[626] Scheffner, Briefe von und an Scheffner, I, p. 255 (письмо от 16 августа). Немецкий оригинал несколько двусмысленен. Грин не обязательно писал эти письма. Возможно, он просто передал какие-то письма (или даже опубликованное собрание писем) Канту. Вернер Штарк высказал мне такое предположение (и это могло бы объяснить, почему в переписке Канта их не нашли).

[627] Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 122; Jachmann, Kant, p. 161.

[628] Это было значительное событие, удивившее британцев, и его можно рассматривать как первый признак грядущей революции. Делегаты так называемого Конгресса Гербового акта выразили несогласие колонистов с Законом о гербовом сборе в «Декларации прав и причиненных несправедливостей», обращенной к королю, и в петициях в обе палаты британского парламента. Ходатайства были отклонены. Эти события вдохновили Сэмюэла Адамса основать организацию «Сыны свободы».

[629] Theodor Gottlieb von Hippel, Der Mann nach der Uhr oder der ordentliche Mann. Lustspiel in einem Aufzuge, ed. Erich Jenisch (Halle, 1928), p. 36–37 (сцена 2).

[630] Hippel, Der Mann nach der Uhr, p. 59–60 (сцена 11).

[631] Краус, цит. по: Reicke, Kantiana, p. 60 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 73).

[632] Jachmann, Kant, p. 185.

[633] Reicke, Kantiana, p. 35: «Но он, скорее всего, не играл ни на каком музыкальном инструменте». Более того, хотя Кант, вероятно, никогда не был хорошим танцором, он часто бывал на балах. Но позже ему не нравились такие развлечения.

[634] Ср.: Vorländer, Immanuel Kant, II, p. 27.

[635] Две ее сестры тоже сыграли некоторую роль в жизни Канта: Альбертина вышла замуж за Харткноха, будущего издателя Канта, а Софи стала одной из лучших подруг Гамана.

[636] Hamann, Briefwechsel, II, p. 416. Это проливает интересный свет на его отношение к Кнутцену.

[637] Ak 25.2 (Menschenkunde), p. 966.

[638] Ak 25.2 (Menschenkunde), p. 967.

[639] Borowski, Leben, p. 83 (Кант этого утверждения не видел).

[640] Гейльсберг говорит, что «в его последние годы жизни» он вкладывал все свои деньги в эту компанию (Reicke, Kantiana, p. 49).

[641] Ingrid Mittenzwei, Preussen nach dem Siebenjährigen Krieg: Auseinandersetzungen zwischen Bürgertum und Staat um die Wirtschaftspolitik (Berlin: Akademie Verlag, 1979), p. 11.

[642] Beck, “Moravians in Königsberg,” p. 347–348.

[643] Hamann, Briefwechsel, II, p. 285. См. также: Ak 10, p. 48, 13, 25.

[644] Кассирер, Жизнь и учение Канта, с. 104.

[645] Ak 13, p. 24. Ср.: Borowski, Leben, p. 43.

[646] Действительно, в постскриптуме к письму, подтверждающему назначение Линднера, берлинские власти, по сути, поручили университетским должностным лицам позаботиться о том, чтобы Кант вскоре получил должность (это подтверждает и более позднее письмо; см.: Ak 13, p. 25).

[647] В жалованье также входили Emolumente или материальные блага, такие как дрова. Это была обычная часть жалования в Пруссии (и в других местах) в XVIII веке. Учитывая инфляционные тенденции того периода, это было существенно. Но получал ли Кант эти блага, неизвестно.

[648] По собственному выражению Канта (Ak 10, p.49). Во второй половине 1760-х годов он также присматривал за коллекцией камней и окаменелостей, собранной Сатургусом. См.: Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 180.

[649] См. также: Werner Stark, “Wo lehrte Kant?” p. 91. Гаман сообщал Шеффнеру, искавшему жилье, что один из его друзей снимает квартиру, которая стоит ему 40 талеров в год, но она довольно маленькая. За 62 талера Кант мог снимать вполне сносные апартаменты. И все же на такую сумму было особенно не разгуляться. В то время считалось, что студент может прожить на 200 талеров.

[650] Все работы шестидесятых и некоторые из более поздних.

[651] Hamann, Briefwechsel, II, p. 245: «Кант горячо настаивал на том, чтобы начать работу сразу, как Вы вернетесь». Что он мог сделать, не ясно. Но, кажется, он подал прошение министру фон Браксейну. Кант также вроде бы приложил руку к назначению преемника Линднера, Крейцфельда. См.: Euler, “Kant’s Amtstätigkeit,” p. 83.

[652] В письме Канту от 7 апреля 1774 года Гаман говорит о «моем друге докторе Линднере». Такая формулировка была бы странной, если бы он считал его в тот момент другом Канта.

[653] Ср.: Ak 24.1 (Logik Blomberg), p.36: «Пиррон был человеком великих прозрений. У него был девиз: non liquet, который он постоянно провозглашал перед нахальными софистами, чтобы сбить с них спесь. Он был основателем скептиков, называвших себя еще цететиками. Но в итоге эта школа довела сомнение до такой степени и настолько увлеклась, что начала сомневаться во всем, даже в математических утверждениях». Гаман сравнивал Канта с Сократом еще в 1759 году, и пользовался Юмом и (как он считал) юмовскими аргументами, чтобы убедить Канта в том, что «разумно» отвергать идеалы Просвещения в пользу фундаменталистской религиозной веры. См. с. 171–176 данной книги.

[655] См. Секст Эмпирик, Сочинения: в 2 т., т. 2 (Москва: Мысль, 1976), с. 207–208: «Ищущим какую-нибудь вещь приходится или найти ее, или дойти до отрицания нахождения и признания ее невоспринимаемости, или упорствовать в отыскивании. <…> Итак, скептический способ рассуждения называется „ищущим“ от деятельности, направленной на искание и осматривание кругом…»’

[656] Кант, “Уведомление”, с. 196; Ak 2, p. 308.

[657] Кант, “Уведомление”, с. 197; Ak 2, p. 309–310.

[658] См.: Martin L. Davies, Identity or History? Marcus Herz and the End of the Enlightenment (Detroit: Wayne State University Press, 1995), p.7. См. также: Steffen Dietzsch, “Kant, die Juden und das akademische Bürgerrecht in Königsberg,” in Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte, ed. Kohnen, p. 111–126.

[659] Dietzsch, “Kant, die Juden und das akademische Bürgerrecht,” p. 123–124.

[660] Но см.: Stark, “Wo lehrte Kant?”, p. 94. Штарк указывает, что Герц точно посещал лекции Канта только летом 1768 года. Но ничто не говорит против того, что он ходил на лекции в зимнем семестре 1766/67 года.

[661] См.: Stark, “Wo lehrte Kant?”, p.94. Это утверждает Иоганн Фридрих Рейхардт.

[662] См.: Davies, Marcus Herz, p. 228. Дэвис полагает, что эти боли имели в некоторой степени психосоматическую природу, связанную с отсутствием социального принятия и трудностями аккультурации (p. 29). Но у Канта и Крауса были похожие проблемы без подобного рода трудностей.

[664] Davies, Marcus Herz, p. 227.

[665] Подробнее об этом в следующей главе. Еще одним учеником Канта в этот период был Карл Готлиб Фишер (1745–1801), он учился у Канта примерно в 1763 году: посещал его лекции по физической географии и теоретической физике. Позже, в 1774 году, он снова пошел на его лекции со своим подопечным Карлом Людвигом Александром цу Дона. См.: Stark, “Kant als akademischer Lehrer,” p. 51–70.

[667] Мортцфельд, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 75.

[668] Hippel, Sämtliche Werke XIII, p. 66–67.

[669] Von Dülmen, The Society of the Enlightenment, p. 87–88.

[670] Генриетта Герц, цит. по: Rolf Strube (ed.), Sie saßen und tranken am Teetisch. Anfänge und Blütezeit der Berliner Salons, 1789–1871 (München: Pieper Verlag, 1991), p. 46.

[671] Герц, цит. по: Berliner Salons, 1789–1871, p. 47.