Кант. Биография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В статье «О первом основании различия сторон в пространстве» 1768 года Кант утверждает, что пространство не есть предмет внешнего восприятия, а «представляет собой одно из основных понятий, которые только и делают возможными все такие предметы». Он заверяет нас, что это не «чистый плод воображения». Это нечто большее. Однако он далеко не уверен, что показал последнее, и заканчивает на скептической ноте:

Здесь Кант все еще соглашается с тезисом о непрерывности, и в этой статье пространство не только не является формой чувственного созерцания, но и мыслится в терминах Ньютона: для него это была независимая реальность. Но вскоре после публикации этой статьи Кант изменит свое мнение и о тезисе о непрерывности, и о природе пространства. Это случится в 1769 году. Это не означает, конечно, что он представит свою новую теорию без задержек. Это означает только то, что теперь он считал, что знает, какую теорию собирается защищать. Этой теории было в конечном счете суждено предоставить его новообретенному характеру философское оправдание и защиту.

Глава 5

Годы молчания (1770–1780)

Инаугурационная диссертация: «Подлинная метафизика без всякой примеси чувственного»

В январе 1770 года Канту предложили должность в Йенском университете. Учитывая его ответ Эрлангенскому университету, было бы удивительно, если бы он принял это предложение. В любом случае чуть позже в том же году приблизилась долгожданная возможность повышения в Кёнигсберге. 15 марта 1770 года умер Лангхансен, профессор математики, принимавший у Канта вступительный экзамен в университет. Кант не терял времени. В письме от 16 марта он подал в Берлин запрос. Ему не нужна была должность Лангхансена. Вместо этого он предложил обмен. Кристиани, преподававший наравне с математикой моральную философию, зять Лангхансена, должен занять свободную должность. Кант привел в качестве еще одной причины тот факт, что профессор математики традиционно также становился инспектором Фридерицианума, а Кристиани больше всех годится на эту должность. Поскольку этот пост давал множество преимуществ, а в школе давали бесплатную квартиру, Кристиани вполне мог быть в нем заинтересован, а Кант – нет. Если их нельзя поменять местами с Кристиани, то можно поменяться с Буком, занимавшим должность профессора логики и метафизики, а также экстраординарного профессора математики. Указав, что Бук получил эту позицию «только по причине русского правления» и что сам он «имел все рекомендации академии», он считал, что такой обмен будет безвреден и для справедливости, и для общественной пользы[752]. Очевидно, что Кант отказался бы от профессуры по математике, как раньше отказался от профессуры по поэзии, и единственное, что бы ему подошло, это кафедра моральной философии или кафедра метафизики и логики.

31 марта, всего через пятнадцать дней после подачи запроса, Канта назначили Professore Ordinario der Logic und Metaphysic (ординарным профессором логики и метафизики). Наконец Кант получил должность, о которой мечтал по меньшей мере с 1755 года. Бука новости не обрадовали. Ни Кант, ни прусские власти с ним не посоветовались. Бук жаловался на это, сказав, что «он никогда и не думал просить кафедру математики» и что «Кант сам неожиданно принес ему Высший королевский патент, даже не поговорив с ним или по-дружески не спросив его совета»[753]. Очевидно, что между Буком, любимчиком и последователем Кнутцена, и Кантом большой любви не было. Кант не особенно заботился о чувствах Бука. Он получил то, что хотел. Будучи на хорошем счету в Берлине, он прямо преследовал собственные интересы, полностью игнорируя то, что могло считаться хорошими манерами или даже моральным чувством. Пренебрежение Канта к судьбе Бука можно объяснить уверенностью, что это он, а не Бук, был достоин этой должности в 1759 году, и что Бук всего лишь получил теперь то, чего заслуживал. Кант никогда особо не ценил Бука как философа.

Новое жалование Канта составляло 160 талеров и 60 грошей, что примерно на 100 талеров больше, чем он зарабатывал, будучи помощником библиотекаря, и на 40 талеров меньше, чем он получал бы в Йене[754]. Его доход (теперь около 220 талеров) все еще был скромным, но позволял жить относительно комфортно. Фактически зарплаты профессора Канту вполне хватало; он уволился с поста помощника библиотекаря в мае 1772 года.

Прежде чем принять новую должность, Канту нужно было публично защитить так называемую инаугурационную диссертацию на латыни, что он и сделал 21 августа 1770 года. Трое студентов (один с факультета богословия, еще один – с факультета права, а третий – гуманитарных наук) и двое коллег выступили оппонентами. Кант выбрал Герца, на тот момент студента медицины, в качестве «респондента», или защитника кантовской работы. Для Герца это была большая честь. Однако ему едва не отказали, Канту пришлось преодолеть «решительные возражения университетского сената», чтобы Герцу разрешили исполнить эту роль[755]. Диссертация была озаглавлена De mundi sensi-bilis atque intelligibilisforma etprincipiis, или «О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира». Хотя это была всего лишь наскоро набросанная диссертация, которая требовалась, чтобы выполнить академические требования для получения поста профессора, она впервые представляла важные аспекты критической философии. Сам Кант считал эту случайную работу истинным окончанием своего «докритического периода» и началом «критической философии». Так, когда Иоганн Генрих Тифтрунк обратился к нему с предложением издать сборник его малых сочинений в 1797 году, Кант ответил: «Ваше предложение собрать и издать мои мелкие работы я принимаю, хотелось бы только, чтобы в сборник вошли работы, опубликованные не ранее 1770 года, то есть чтобы он начинался с моей диссертации „О форме и принципах чувственно воспринимаемого и умопостигаемого мира“»[756].

Одной из самых важных новых доктрин кантовской инаугурационной диссертации было радикальное различение «рассудка» (intellectus) и «чувственного познания». В этой работе Кант впервые открыто утверждает, что эти две способности – независимые и несводимые друг к другу источники двух совершенно разных видов знания. Он определяет чувственность как «восприимчивость субъекта, при помощи которой возможно, что на состояние представления самого субъекта определенным образом действует присутствие какого-либо объекта», а рациональность как «способность субъекта, при помощи которой он в состоянии представлять себе то, что по своей природе недоступно чувствам»[757]. Интеллектуальное знание не имеет ничего общего с чувственным знанием. Он утверждает, что мы должны предполагать два мира, mundus intelligibilis и mundus sensibilis. Каждый из этих миров подчиняется собственным принципам и выказывает присущие ему формы, и каждый имеет собственные предметы: «предмет чувственности – чувственно воспринимаемое; то, что не содержит в себе ничего, кроме познаваемого рассудком, есть интеллигибельное. В античных школах первое называлось феноменом, а второе – ноуменом»[758]. Феномены – это «представления о вещах, какими они нам являются», а ноумены – «как они существуют [на самом деле]»[759]. Поэтому будет серьезной ошибкой считать чувственность всего лишь спутанным мышлением, а мышление всего лишь отчетливым ощущением. По словам самого Канта, «чувственное познание несправедливо называется смутным, а рассудочное – отчетливым. Ведь это только логические различия, которые совершенно не касаются данного, что лежит в основе всякого логического сравнения»[760]. Кант особенно критикует «знаменитого Вольфа», который, признавая «только логическое различие между [познанием] чувственным и рассудочным, к великому ущербу для философии, быть может, совершенно предал забвению отменный обычай древности рассуждать о природе феноменов и ноуменов…»[761] Однако Кант считал, что не только Вольф, но и все современные философы в какой-то степени некритично согласились с этим тезисом. Кант же, напротив, хочет вернуться к античному начинанию, провозглашая необходимость «подлинной метафизики без всякой примеси чувственного»[762]. Конечно, чувственное знание предполагает применение определенных понятий рассудка; но это применение является только логическим или, лучше сказать, формальным. Оно имеет второстепенное значение по сравнению с реальным применением рассудка, посредством которого даются «понятия вещей и отношений»[763].

Новый тезис о радикальном разрыве чувственности и рассудка тесно связан с двумя другими доктринами, которые впервые появляются в этой работе – а именно доктринами о субъективности пространства и времени и о по сути рациональной природе нравственности. Пространство и время больше не рассудочные понятия. Это субъективные формы нашей чувственности. Пространственно-временные объекты, или феномены, точно не вещи в себе. Вся наука имеет дело лишь с феноменами. Хотя в более ранних работах он пытался объяснить пространство как результат внутренних принципов физических монад и проводил различие между математическим и физическим пространством, в 1770 году Кант принимал уже только один вид пространства. Теперь это лишь формальная характеристика чувственного мира, которая может поэтому быть критерием различения феноменов и ноуменов. Одно из правил, важных для того, чтобы очистить метафизику от любой примеси чувственного, гласит: «если какому-нибудь рассудочному понятию приписывается вообще какой-то предикат, касающийся отношений пространства и времени, то он не должен быть высказан объективно; он указывает только на условие, без которого данное понятие не может быть познано чувственно»[764]. Пространственность и темпоральность – негативные критерии, которые позволяют нам исключать понятия из чистой метафизики.

В 1770 году Кант все еще считал, что существуют понятия, независимые от пространства и времени в требуемом смысле, и что возможна подлинная метафизика, освобожденная от всего чувственного. Другими словами, он все еще полагал, что можно выносить интересные и имеющие значение суждения о том, «что само по себе не может быть объектом внешних чувств (какие есть у человека)»[765]. Он считал важным то, что мы можем делать утверждения о нематериальном, которое «совершенно свободно от всеобщего условия для извне воспринимаемого чувствами, а именно от пространства»[766]. Он приводил доводы в пользу догматической цели рассудка, отличавшейся от лишь негативной критической цели, которая отделяла бы чувственное от ноуменального. Эта догматическая цель была так важна для него, поскольку «благодаря ей общие принципы чистого рассудка, как их излагает онтология или рациональная психология, сводятся к некоторому образцу, доступному только чистому рассудку и составляющему общую меру всех остальных вещей, поскольку они реальности».[767] Чистые принципы рассудка, таким образом, имели для Канта высшую важность для оценки реальности.

Кант полагал, что посредством чистых принципов мы можем помыслить первичное существо, которое позволило бы нам оценить все производные существа. Это может быть образец, форма или парадигма, лишь несовершенной копией которой было бы все остальное[768]. Это понятие «ноуменального совершенства» в двух смыслах, а именно: «Это совершенство таково или в теоретическом, или в практическом смысле. В первом смысле оно есть высшее существо, БОГ, а во втором – НРАВСТВЕННОЕ СОВЕРШЕНСТВО. Итак, нравственная философия, поскольку она дает первые принципы суждения, познается только чистым рассудком и сама принадлежит к чистой философии»[769]. Соответственно, нравственные принципы – интеллектуальные. Это означает, что они касаются вещей в себе, или ноуменов, и принадлежат формальным принципам mundus intelligibilis. Поэтому моральные понятия нельзя свести к чувственности. Мы не можем получить эти понятия при помощи анализа ощущений. Ошибочное принятие Вольфом тезиса о непрерывности увело его в сторону от понимания истока моральных понятий в чистом рассудке. Тем самым Вольф подорвал «отменный обычай древности». Кант, напротив, надеялся показать, что моральная философия, поскольку она «познается только чистым рассудком и сама принадлежит к чистой философии», объективна. Она ни в коем случае не зависит от субъективных условий чувственности и твердо основывается на надежно познанных утверждениях, которые «совершенно свободн[ы] от всеобщего условия для извне воспринимаемого чувствами, а именно от пространства». По этой причине Кант полагал, что мы можем преследовать цель разработать «чистую метафизику без всякой примеси чувственного». Эти идеи были истоками кантовского идеализма, и они были по сути платоническими[770].

Чисто рациональные или интеллектуальные понятия суть «врожденные» для чистого рассудка, «отвлеченные от присущих уму законов (обращая внимание на действия его в опыте)» и «никогда в качестве частей не входят в какое-либо чувственное представление». Поэтому они никак не могут быть абстрагированы из этих чувственных представлений, а должны происходить из одного лишь интеллекта. В качестве примеров Кант называет понятия «возможности, бытия, необходимости, субстанции, причины, с противоположными им или соотнесенными с ними понятиями», а также «нравственные понятия» в целом и понятие ноуменального совершенства в частности.

Ноуменальное совершенство в теоретическом смысле «это высшее существо, Бог», а в моральном – «нравственное совершенство». Хотя в инаугурационной диссертации он сосредотачивает свой анализ на теоретическом смысле ноуменального совершенства, Кант указывает и на то, что «нравственная философия, поскольку она дает первые принципы суждения, познается только чистым рассудком и сама принадлежит к чистой философии»[771]. В 1764 году Кант еще не мог решить, обеспечивает ли нас первым принципом морального суждения разум или чувства; к 1770 году он принял решение в пользу разума. Однако понятие разума в 1770 году у него разительно отличается от того же понятия в 1764 году. В то время как в первом случае это понятие состояло из обобщенных восприятий, в 1770 году оно характеризуется определенным «идеалом», независимым от ощущения. Этот «идеал» представляет для Канта «максимум совершенства», который называется «у Платона идеей». Он задает «общую меру и принцип познания» и идентичен ноуменальному совершенству.

В самом деле, этот идеал – высшее выражение нашего интеллекта, поэтому самые важные вопросы чистого разума должны касаться определения характеристик этого идеала. Это не только «принцип познания», но и «общая мера» реальности. Кант полагал не только, что мы всё познаем через Бога, но и то, что всё реально, лишь поскольку Бог привел всё в существование. Наши ответы на эпистемологические, онтологические и нравственные вопросы обращались для него вокруг одного и того же принципа, а именно «Бог[а]… как идеал[а] совершенства» или ноуменального совершенства. Таким образом, интеллектуальные понятия имеют двоякое использование. Во-первых, то, которое Кант называет «критическим» и которое «приносит негативную пользу, а именно, когда чувственно постигнутое ограждают от ноуменов», и во-вторых, догматическое, благодаря которому устанавливается истинное знание реальности. Кант предполагал, что инаугурационная диссертация будет просто наброском нового метода, который служил бы «пропедевтикой, принося огромную пользу всем, кто намеревается проникнуть в самые глубины метафизики»[772]. Самый важный аспект этого метода заключался для Канта в ясном различении между принципами чувственного и интеллектуального познания, и «главным образом», утверждал он, «нужно всячески остерегаться того, чтобы принципы чувственного познания выходили за свои пределы и касались рассудочных [познаний]»[773]. Кант никогда больше не отказывался от этой позиции в отношении мысли и ощущения. Однако ему пришлось пересмотреть способ, которым он ее защищал. В 1770 году он считал, что разум может обеспечить основание универсальной нравственной теории только в знании вещей «как они есть», и думал, что мы можем обладать таким знанием посредством разума.

Кант заключает свою инаугурационную диссертацию обязательством «более тщательно» исследовать эти вопросы. Он не собирался представлять в этом наброске положительные идеи реформы метафизики, но считал, что заложил фундамент такой реформы. «Критика чистого разума», которая вышла одиннадцать лет спустя, стала исполнением этого обещания. В ней Кант впервые представил публике результаты размышлений, занимавших его все прошедшие годы. Ее издание завершило больше десяти лет «молчания» – и тяжелой работы.

Первые отклики: «Мы… недостаточно убеждены»

Рецензия на инаугурационную диссертацию вышла в Königsberger Gelehrte und Politische Anzeigen в пятницу, 22 ноября, и в понедельник, 25 ноября 1771 года. Ее написал Иоганн Шульц, который был в то время пастором в городе Левенхаген. Шульц первый должным образом отметил важность диссертации, сказав, что она отличается от большинства академических упражнений и обещает очищение метафизики от любой примеси чувственного. Далее он предложил подробный обзор работы. Во второй части рецензии он перешел к критике. Так, он отверг утверждение Канта, что интеллектуальное созерцание невозможно. Хотя это утверждение «основополагающее для всей диссертации», оно «недоказуемо», поскольку душа может видеть «себя» и все, что в ней в данный момент случается, во внутреннем ощущении. Неважно, являются ли эти ощущения ощущениями внешних или внутренних вещей. Поскольку время для Канта – форма не только ощущения, но и мышления, он не может утверждать, что интеллектуальное созерцание невозможно, на основе утверждения, что оно существует во времени. В самом деле, Кант хотел показать, что пространство и время – лишь принципы чувственного мира, но они вполне могли бы быть принципами одновременно и чувственного, и интеллигибельного мира, и Канту следовало бы доказать, почему это невозможно. Кант, может быть, и прав, но очевидного доказательства этого тезиса в его работе нет. Шульц также выдвинул возражение против кантовского принципа формы интеллектуального мира. Кант считал, что этот принцип состоит в том, что все зависит от одного. Рецензент, «не колеблясь, объявил это утверждение неверным». Кант доказал, что все субстанции в этом мире должны зависеть от одной необходимой причины, но не доказал обратного: что все субстанции, которые зависят от одной причины, должны составлять один мир. Кант положил важное начало исследованию различия между чувственным и интеллектуальным, но предстоит еще многое сделать. Шульц писал, что хотя «мы еще недостаточно убеждены, перспективы, которые открывает эта работа, тем не менее настолько достойны уважения, что мы не знаем работы, которая представила бы лучшие материалы для улучшения метафизики»[774]. Кант назвал «честного пастора Шульца» «лучшим философским умом, который я знаю в наших краях»[775]. Он признал, что возражение по поводу времени как формы внутреннего смысла «самое существенное» по отношению к его системе, и оно «заставило его крепко задуматься»[776].

В это время появились и другие отзывы. Иоганн Георг Зульцер (1720–1779) в письме от 8 декабря 1770 года назвал теорию Канта «не только обстоятельной, но и очень важной». Одна лишь маленькая проблема: до сих пор он был убежден в том, что взгляд Лейбница на пространство и время правильный, что понятия «пространства» и «времени» отличаются от понятий «длительности» и «протяженности». Последняя пара состоит из простых понятий, первая – из сложных, которые нельзя помыслить в отрыве от понятия порядка. Он соглашался с Кантом по поводу «естественного влияния субстанций» и думал об этом точно так же, как Кант думал долгое время. Еще у него были мысли по поводу разницы между чувственным и умопостигаемым, и он говорил, что ждет дальнейших работ Канта[777].

Были и критические отзывы. Мендельсон писал Канту 25 декабря 1770 года:

Хорошая колкость: Мендельсон упрекает Канта, который, будучи столь популярным преподавателем и писателем, только что получил кафедру, в неясности. Он указывает, что сам писал кое-что о бесконечной протяженности, что было очень близко к тому, что Кант говорит в диссертации (и что он пошлет ему второе издание своих «Философских сочинений»), и затем критикует Канта за то, что тот отождествляет моральный инстинкт Шефтсбери с эпикурейским чувством удовольствия. Самое важное критическое замечание со стороны Мендельсона касается понятия времени. Кант утверждал в диссертации, что мы знаем, что слово «после» имеет значение только благодаря предшествующему понятию времен[779]. Мендельсон же считает, что слово «после», возможно, и имеет в первую очередь хронологическое значение, но его можно использовать для любого порядка вообще, «в котором наличествуют две действительные вещи „А“ и „Б“, причем „A“ может наличествовать только в том случае или покуда „Б“ не наличествует. Одним словом – поряд[ка], при котором две вещи, противоречащие друг другу полностью или гипотетически, тем не менее могут наличествовать»[780]. Это просто вопрос особенностей языка, что дело выглядит так, будто «после» относится ко времени. По схожим причинам принцип противоречия нуждается в условии «в одно и то же время»; но еще важнее то, что Мендельсон признает – он не может заставить себя согласиться с тем, что время – это «нечто субъективное». Его аргумент звучит так: последовательность является необходимым условием представлений для конечных мыслящих существ. Но конечные мыслящие существа суть не только субъекты, но и объекты представления в уме как Бога, так и других человеческих существ. Таким образом, следование друг за другом непременно объективно. Если последовательность реальна в том, что касается представления существ, то почему она не может быть реальной по отношению к чувственным объектам? Возражения против такого понимания времени далеко не очевидны. Время, которое, согласно Лейбницу, есть феномен, обладает, как и всякое явление, субъективным и объективным аспектом. «Субъективное в нем – длительность, которую себе представляют, а объективное – последовательность изменений, которые суть равно удаленные следствия (rationata) от одного основания»[781].

Примерно двумя месяцами ранее Ламберт критиковал в письме к Канту его «прекрасную диссертацию». Он увидел, что размышления Канта имеют источником его собственные работы. Кант хотел провести четкое различие между чувственным и интеллектуальным и утверждал, что вещи, которые связаны с пространством и местоположением, отличаются по роду от вещей, которые должны быть вечными. Сам Ламберт говорил то же самое в «Новом органоне» 1764 года, но, что важно, он говорил только о существующих вещах, в то время как Кант хотел применить это ко всем вещам. Являются ли истины геометрии и хронометрии чувственными или также и рассудочными, то есть вечными и неизменными? Возможно, они являются и теми, и другими. Как бы то ни было,

В существующих объектах должно быть что-то, что соотносится со временем и пространством[783].

Кант в июне 1771 года уже знал, что Герц, его студент и респондент, опубликует в 1771 году свои «Размышления о спекулятивной философии» (Betrachtungen aus der spekulativen Weltweisheit), комментарий к кантовской инаугурационной диссертации[784]. Он многого от них ждал. Хотя потом он, вслед за рецензией Ламберта, не ценил их так уж высоко, он считал эту работу важной, по крайней мере поначалу[785].

Книга написана как серия писем другу о философии Канта. Хотя большая часть книги – это всего лишь обзор позиции Канта, Герц также предлагает ряд критических замечаний. Кант довольствовался тем, что обсуждал различие между субъективным и объективным и показывал, что чувственное познание имеет дело только с чем-то субъективным, в то время как рациональное познание стремится к «объективному в вещах» и очерчивает принципы, действующие во всех них[786]. Герц заявляет:

Мы не можем знать вещей самих по себе ни в каком смысле. К чему бы ни сводились принципы умопостигаемого мира, они не сводятся к познанию вещей самих по себе. Утверждение Канта на этот счет не может не быть ошибкой.

В контексте обсуждения «принципа случайности» Крузия, который сводится к утверждению, что «все, что существует контингентно, когда-то не существовало», Герц далее развивает этот аргумент. Если в отношении понятия субстанции он ссылался на Локка, то теперь он рассуждает, по сути, согласно Юму:

Другими словами, Герц утверждает, что причинность так же заражена чувственностью, как и любое другое понятие. Ее нельзя легитимно использовать в чисто рациональной метафизике. Причинность предполагает временность. Иначе говоря, Кант недостаточно радикален.

Если этого было недостаточно, чтобы привлечь внимание Канта к важности Юма для новой чисто рациональной метафизики, то должно было помочь следующее. Königsberger Gelehrte Zeitung опубликовала 5 и 12 июня 1771 года текст под названием Nachtgedanken eines Skeptikers («Ночные мысли скептика»), который представляет собой драматический монолог в духе «Ночных размышлений о жизни, смерти и бессмертии» Эдуарда Юнга (1742–1745), книги, очень популярной в Германии в то время. Как это случалось довольно часто, автор текста не был опознан. Поскольку стиль произведения очень походил на стиль Иоганна Георга Гамана, который, как известно, не только находился под сильным влиянием Юнга, но и был редактором газеты и часто публиковал в ней собственные сочинения, многие читатели в Кёнигсберге (и не только там) могли счесть, что автор этого произведения – Гаман[789]. Однако он не был автором этих «Ночных мыслей». Он был всего лишь переводчиком, настоящим автором был Давид Юм[790]. Кант должен был это знать.

«Ночные мысли скептика» представляли собой перевод на немецкий заключения первой книги «Трактата» Юма. В самом «Трактате» переведенная часть называется просто «Заключение этой книги»[791]. Гаман дал ей более драматичный, но все же вполне подходящий заголовок. Он явно пытался и другими способами скрыть происхождение книги. Там, где Юм говорит в своем тексте «в Англии»,[792] Гаман ставит in unserm Land, то есть «в нашей стране», и полностью опускает последний абзац заключения Юма, ибо любой читатель понял бы, что перед ним лишь часть гораздо большей работы.

[752] Ak 10, p. 91.

[753] См.: Paul Schwartz, Die Gelehrtenschule Preußens unter dem Oberschulkollegium (1787–1806) und das Abiturientenexamen. Monumenta Germaniae Paedagogica, №.50(1912), p.586f. См. также: Euler and Stiening, ‘“…und nie der Pluralität widersprach?’”, p. 64.

[754] Однако к этому следует добавить жалование помощника библиотекаря, 60 талеров.

[755] Davies, Identity or History, p. 20. Дэвис ссылается на Jolowicz, Geschichte der Juden in Königsberg, p.92: Hans Jürgen Krüger, Die Judenschaft in Königsberg in Preußen 1700–1802 (Marburg, 1966).

[756] “Кант – Тифтрунку”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 8, с. 574; Ak 12, p. 208.

[757] Иммануил Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 2, с. 285; Ak 2, p. 392.

[758] Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 285; Ak 2, p. 393.

[759] Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 285; Ak 2, p. 392.

[760] Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 288; Ak 2, p. 395.

[761] Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 289; Ak 2, p. 394.

[762] От этой капли догматизма Кант позже отказался, но это другая история.

[763] Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 309; Ak 2, p. 393.

[764] Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 312; Ak 2, p. 412.

[765] Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 320; Ak 2, p. 419.

[766] Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 320; Ak 2, p. 419.

[767] Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 289; Ak 2, p. 396.

[768] Я пользуюсь A576=B604, чтобы конкретизировать это понятие.

[769] Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 290; Ak 2, p. 396.

[770] Кант, кажется, читал самого Платона. Но, как указал мне Майкл Гилл, многое из этого можно найти в работах так называемых кембриджских платоников. Хорошим примером является Кедворт. Кант, вероятно, знал их работы тоже. См.: Ralph Cudworth, A Treatise Concerning Eternal and Immutable Morality, with A Treatise of Freewill, ed. Sarah Hutton (Cambridge: Cambridge University Press, 1996).

[771] Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 290; Ak 2, p. 396.

[772] Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 320; Ak 2, p. 419.

[773] Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 310; Ak 2, p. 411.

[774] Reinhard Brandt, “Materialien zur Entstehung der Kritik der reinen Vernunft (John Locke und Johann Schultz),” in Beiträge zur Kritik der reinen Vernunft, 1781–1981, ed. Ingeborg Heidemann and Wolfgang Ritzel (Berlin: de Gruyter, 1981), p. 37–68, p. 66. Существует английский перевод рецензии в Johann Schultz, Exposition of Kant’s Critique of Pure Reason, tr. James C. Morrison (Ottawa: University of Ottawa Press, 1995).

[775] Ak 10, p. 133.

[776] Ak 10, p. 134; Кант считал, что Ламберт привел, по сути, то же самое возражение. Еще одно возражение он отклонил как недоразумение.

[777] Ak 10, p. 112.

[779] Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 293; Ak 2, p. 399.

[780] “Переписка Иммануила Канта и Моисея Мендельсона”, с. 20 (перевод изменен. – Прим. ред.); Ak 10, p. 115.

[781] “Переписка Иммануила Канта и Моисея Мендельсона”, с. 20 (перевод изменен. – Прим. ред.); Ak 10, p. 115Е

[783] Ламберт не просто утверждал это, но и пытался доказать в оставшейся части письма. Анализ его аргументов завел бы нас слишком далеко, но они произвели на Канта впечатление и заставили его еще больше задуматься над проблемами, которые он решал в диссертации.

[784] Ak 10, p. 132.

[785] Ламберт рассмотрел работу Герца в Allgemeine deutsche Bibliothek 20 (1773), p. 227, и охарактеризовал ее как дальнейшее развитие комментариев, сделанных на защите кантовской диссертации, которые не слишком отходили от Канта.

[786] Markus Herz, Betrachtungen aus der spekulativen Weltweisheit, ed. Elfried Conrad, Heinrich P. Delfosse, and Birgit Nehren (Hamburg: Meiner Verlag, 1990), p. 64.

[789] Издатель собрания сочинений Гамана посчитал, что это была работа Гамана и, соответственно, включил ее в издание. См.: Johann Georg Hamann, Sämtliche Werke, ed. Josef Nadler (Wien, 1949–1953), IV, p. 364–370.

[790] См.: Rudolf Unger, Hamann und die Aufklärung. Studien zur Vorgeschichte des romantischen Geistes im 18. Jahrhundert, 2nd ed. (Halle, 1925), II, p.932. См. также: Charles W. Swain, “Hamann and the Philosophy of David Hume,” Journal of the History of Philosophy 5 (1967), p. 343-351.

[791] Давид Юм, “Трактат о человеческой природе”, в: Давид Юм, Сочинения: в 2 т., т. 1 (Москва: Мысль, 1996), с. 308–318.

[792] Юм, “Трактат о человеческой природе”, с. 316. См. также: O. Bayer, “Hamann’s Metakritik im ersten Entwurf,” Kant-Studien 81(1990), p. 435–453. Байер отмечает изменение «в Англии» на «в нашей стране», но не недостающий последний абзац. Поэтому любой, кто не очень хорошо знал трактат Юма – а в Германии XVIII века знавших его нашлось бы не так много, – безусловно, имел основания предполагать, что автором был Гаман. Не так просто оправдать то, что некоторые издатели работ Гамана совершают ту же ошибку. Самая вопиющая ошибка, вероятно, принадлежит изданию Stefan Majetschak, Vom Magus im Norden und der Verwegenheit des Geistes. Ein Hamann Brevier (Munich: Deutscher Taschenbuch Verlag, 1988), которое содержит первую часть перевода в качестве оригинального текста Гамана, хотя прошло уже достаточно много времени с тех пор, как все узнали, что эта не его работа.