Великий Гэтсби. Главные романы эпохи джаза: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Этот атавизм миновал, и Дик снова принялся расхаживать по номеру, изредка останавливаясь, чтобы взглянуть на каблограмму. Официально Холмс был викарием отцовского прихода, но на деле, и лет десять уже, исполнял обязанности приходского священника. От чего умер отец? От старости – ему было семьдесят пять. Он прожил долгую жизнь.

Грустно, думал Дик, что отец умер в одиночестве – жену, братьев, сестер он пережил; в Виргинии еще остались двоюродные, но они были бедны и не могли приехать на север, вот Холмсу и пришлось самому подписать каблограмму. Отца Дик любил и часто старался представить себе, как тот поступил бы и о чем мог думать на его месте. Дик появился на свет через несколько месяцев после смерти двух его совсем юных сестер, и отец, понимавший, как это подействует на жену, постарался спасти сына от избалованности, став его нравственным наставником. Сил у него и тогда оставалось немного, но с задачей своей он справился.

В летнее время отец и сын вдвоем выходили в город, к чистильщику обуви – Дик в чистой, накрахмаленной холщовой матроске, отец в его неизменном добротно скроенном священническом одеянии, – он очень гордился своим красивым сыном. Он рассказывал Дику все, что знал о жизни, – не столь уж и многое, однако отец никогда не кривил душой, говоря о простых вещах, о правилах поведения, усвоенных им в роли священника. «Однажды в чужом городе – меня тогда только-только посвятили в сан, – я вошел в заполненную людьми комнату и никак не мог понять, кто же здесь хозяйка. Ко мне приблизилось несколько знакомых, но я сбросил их со счетов, потому что увидел седую женщину, которая сидела у окна в другом конце комнаты. Я подошел к ней, представился. Впоследствии у меня завелось в том городе немало друзей».

Отец говорил от чистого сердца – он знал себе цену и до конца жизни сохранил высокую гордость, полученную им в наследство от двух вдов, которые вырастили его, внушив ему веру в то, что нет ничего выше «благих порывов», чести, вежливости и отваги.

Отец считал, что небольшое состояние жены целиком принадлежит его сыну, и в пору учебы Дика в колледже и в медицинской школе четырежды в год присылал ему чек на взятую из этих денег сумму. Он принадлежал к людям, о которых в «позолоченный век» было с самодовольной окончательностью сказано: «джентльмен, конечно, еще бы, но не больно-то пробивной».

…Дик послал за газетой. Продолжая расхаживать по номеру от лежавшей на бюро каблограммы и снова к ней, он выбрал уходившее в Америку судно. Потом попросил отельную телефонистку дозвониться до Цюриха и, ожидая, когда его соединят с Николь, перебирал в памяти то и это, жалея, что не всегда жил так достойно, как намеревался.

XIX

На протяжении часа Дик вглядывался в величавый фасад своей родины, нью-йоркскую гавань, и она, окрашенная печалью об умершем отце, представлялась ему грустной и грандиозной, однако, когда он сошел на берег, ощущение это истаяло и не вернулось к нему ни на улицах, ни в отелях, ни в поездах, которые несли его сначала в Буффало, а затем – с телом отца – на юг, в Виргинию. И лишь когда местный поезд поволокся среди мелколесья по суглинкам округа Уэстморленд, Дик вдруг ощутил свое единство со всем, что его обступило, а сойдя на дебаркадер вокзала, увидел знакомую звезду и холодную луну над Чесапикским заливом, услышал скрежет колес разворачивавшегося шарабана, очаровательно глупые голоса, плеск медлительных, тихих, осененных тихими индейскими названиями рек.

На следующий день отец упокоился на церковном погосте рядом с сотнями Дайверов, Дорсеев и Хантеров. Оставить его здесь, в окружении родни, – это было деянием дружеским. Потревоженную бурую почву покрыли разбросанные цветы. Близких людей у Дика в этом краю не сохранилось, вряд он когда-нибудь вернется сюда. Он преклонил колени на жесткой земле. Эти мертвые, он знал их всех, помнил их обветренные лица, блеск синих глаз, ожесточенные жилистые тела, души, сотворенные из новой земли в лесистой мгле семнадцатого столетия.

– Прощай, отец. Прощайте, все мои отцы.

Ступив на длинный крытый пароходный причал, ты попадаешь в страну, которая уже не здесь, но еще и не там. В подернутом дымкой желтом туннеле громкие голоса мешаются с их же эхом. Громыханье багажных тележек, груды чемоданов, скрипучее дребезжание лебедок, первый соленый запах моря. Ты проходишь сквозь них, торопливо, хоть время у тебя еще есть; прошлое, континент остаются позади; будущее – ярко светящийся иллюминатор в борту судна; узкий, тусклый, суматошный проход – твое вконец запутавшееся настоящее.

Ты поднимаешься по сходням, и картина мира пристраивается к тебе, сужается. Ты – гражданин страны, меньшей, чем Андорра, и ты больше ни в чем не уверен. Тела корабельных стюардов вытесаны для тесных кают; лица отплывающих надменны и провожающих тоже. Громкий скорбный гудок, судно зловеще вздрагивает, идея – вполне человеческая – движения овладевает им. Причал и лица на нем отскальзывают, корабль сам собой отделяется от них; лица уходят, становятся безгласными, причал обращается в одну из расплывчатых, разбросанных по берегу подробностей гавани. А сама она быстро перетекает в океан.

В него же перетекал и Альберт Мак-Киско, названный газетами самым бесценным грузом этого судна. Мак-Киско теперь в моде. Романы его суть пастиши произведений лучших писателей его времени, он побаивается нападок, но обладает даром смягчать и опошлять то, что заимствует, и потому многих читателей чарует легкость, с которой им удается следить за ходом его рассказа. Успех и укрепил его, и смирил. Себя он оценивает трезво – понимает, что выжить ему будет легче, чем большинству тех, кто превосходит его талантом, – и намеревается наслаждаться выпавшей ему удачей. «Я пока ничего не создал, – мог бы сказать он. – Да и не думаю, что обладаю подлинным дарованием. Но если буду стараться, то, возможно, смогу написать что-то достойное». Хорошему ныряльщику и шаткий трамплин нипочем. Несчетные унижения прошлого им забыты. Строго говоря, психологической основой его успеха стала дуэль с Томми Барбаном, на воспоминаниях о ней, пусть и отретушированных временем, он заново воздвиг чувство собственного достоинства.

Приметив на второй день плавания Дика Дайвера, Мак-Киско какое-то время неуверенно приглядывался к нему, а затем подошел, словно давний знакомец, и присел рядом. Дик отложил чтение и спустя несколько минут, потребовавшихся, чтобы понять, насколько переменился Мак-Киско, увидеть, что он избавился от досадного чувства неполноценности, обнаружил, что получает от разговора с ним удовольствие. Мак-Киско «разбирался» в вещах и явлениях самых разных, диапазон их был у него пошире, пожалуй, чем у Гёте, он рассыпал наспех слепленные сочетания чужих идей, выдавая их за собственные мнения, и слушать его было занятно. Знакомство возобновилось, Дик несколько раз пообедал за их столом. Собственно говоря, чету Мак-Киско приглашали за стол капитана, однако она с недавно обретенным ею снобизмом заверила Дика, что «терпеть не может эту компанию».

Виолетта обзавелась манерами знатной дамы, одевалась она теперь у великих модельеров, ее зачаровывали маленькие открытия, которые девочки из хороших семей совершают еще подростками. Вообще-то она могла бы получить эти сведения и в Бойсе, от мамы, однако душа Виолетты формировалась, увы, в захудалых синематографах штата Айдахо, и на разговоры с матерью времени у нее не хватало. Ныне она «вращалась» – наряду с миллионами ей подобных – в «высших» кругах и была счастлива, хоть муж по-прежнему шикал на нее, когда она произносила очередную наивную глупость.

Мак-Киско сошли с корабля в Гибралтаре. На следующий вечер, в Неаполе, Дик заприметил в автобусе, шедшем от гостиницы к вокзалу, растерянное, павшее духом семейство – двух девушек и их мать. Он видел всю троицу и раньше, на пароходе. Неодолимое желание помочь, понравиться, охватило его: Дик рассказал им несколько анекдотов, угостил на пробу вином и с удовольствием наблюдал за тем, как к ним возвращается нормальный человеческий эгоизм. Он притворялся, что видит в них и то, и это, и пятое-десятое, и, попавшись в собственные силки, выпил, пожалуй, лишнего, чтобы поддержать созданную им самим иллюзию, и все это время три женщины усматривали в нем только одно – чудо, ниспосланное им небесами. Он расстался с ними уже ночью, когда силы его иссякли, а поезд проходил, раскачиваясь и фырча, Кассино, а следом Фразиноне. После кошмарного американского прощания на римском вокзале Дик, чувствуя себя изрядно утомленным, отправился в отель «Квиринал».

Разговаривая с портье, он вдруг насторожился и замер. Желудок его словно выстлало, согревая, вино, ударившее и в голову, – он увидел ту, которую жаждал увидеть, ради которой приплыл через океан в Средиземноморье.

Розмари тоже увидела его и узнала, еще не поняв, кто это; она испуганно оглянулась и, покинув женщину, с которой шла по вестибюлю, поспешила к нему. Дик, распрямившись, затаив дыхание, обернулся к ней. Она пересекала вестибюль, красивая, ухоженная, как молодая, умащенная маслом черного тмина кобылка с лоснистыми, округлыми боками. Дик встряхнулся, пытаясь прийти в себя, но все происходило слишком быстро, чтобы он успел предпринять что-либо, он только и постарался, что утаить свою усталость, да, встретив ее сияющий взгляд, разыграть неискреннюю пантомиму: «Так, значит, и ты здесь – вот уж не ожидал».

Розмари накрыла руками в перчатках его лежавшую на стойке портье ладонь:

– Дик, мы тут снимаем «Былое великолепие Рима» – по крайней мере, мы так думаем; и вот-вот закончим.

Он вперился в нее твердым взглядом, надеясь, что Розмари смутится и не заметит его щетину, смятый ворот рубашки, в которой он проспал эту ночь. На его счастье, Розмари спешила.

– Мы начинаем с утра пораньше, потому что к одиннадцати туман уже поднимается, – позвони мне в два.

Только войдя в свой номер, Дик смог взять себя в руки. Он позвонил портье, попросил разбудить его в полдень и буквально провалился в глубокий сон.

Звонок портье он проспал, проснулся в два, посвежевшим. Открыл чемодан, вынул из него костюм и белье, которое следовало постирать. Побрился, полежал с полчаса в теплой ванне, позавтракал. Солнце уже заглянуло на Виа Национале, Дик впустил его в номер, раздернув портьеры, закрепленные на старых позвякивавших медных кольцах. Ожидая, когда принесут из глажки костюм, он узнал из «Corriere della Sera», что «una novella di Sinclair Lewis «Wall Street» nella quale autore analizza la vita sociale di una piccola citta Americana»[114]. И стал думать о Розмари.

Собственно, поначалу никакие мысли в голову ему не приходили. Она молода, привлекательна, однако то же самое можно сказать и о Топси. Наверное, в эти четыре года у нее были любовники, и она спала с ними. Ну, ты же никогда не знаешь наверняка, какое место занимаешь в чьей-то жизни. И все-таки из этой мглы постепенно выступило прежнее его влечение к ней, – самая крепкая связь с человеком возникает, когда тебе ведомо, что ей препятствует, но ты все же стараешься сохранить близкие отношения с ним. Потом прошлое отлетело назад, и Дику захотелось удержать открытую готовность Розмари отдавать себя в ее бесценной оболочке, пока он сам не замкнет ее, пока она не примет в себя и его. Он перебрал все, чем способен привлечь Розмари, – за четыре года число таких его свойств подсократилось. Восемнадцатилетняя девушка может смотреть на мужчину тридцати четырех лет сквозь поднимающийся понемногу туман юности; в двадцать два она видит его, тридцативосьмилетнего, с прозорливой ясностью. Более того, при первой их встрече чувства Дика пребывали в полном расцвете, но с той поры восторженности в нем поубавилось.

Слуга принес костюм, Дик надел белую сорочку, пристегнул воротничок, пристроил под него черный галстук-бабочку с жемчужиной на застежке; шнурок его очков для чтения проходил через такую же, небрежно болтавшуюся на спине дюймом ниже первой. На лицо его вернулась после сна румяная смуглость, след проведенных на Ривьере летних месяцев; чтобы размять тело, Дик встал на руки, вцепившись ими в подлокотники кресла, – и стоял, пока из карманов не посыпалась мелочь и не выпала самописка. В три он позвонил Розмари и получил приглашение зайти к ней. После исполненного им акробатического номера голова Дика немного кружилась, и он заглянул в бар, чтобы выпить джина с тоником.

– Приветствую вас, доктор Дайвер!

Только по причине присутствия Розмари в отеле Дик и смог мгновенно узнать Коллиса Клэя. Прежняя самоуверенность так и осталась при этом молодом человеке, а к ней прибавились непонятным образом раздавшиеся челюсти и общее выражение преуспевания на лице.

– Вы знаете, что Розмари здесь? – спросил Коллис.

– Да, я столкнулся с ней в вестибюле.

[114] «…в романе Синклера Льюиса «Уолл-стрит» проанализирована жизнь маленького американского городка» (ит.).