Великий Гэтсби. Главные романы эпохи джаза: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Николь хохотала – шумно, бесстыдно, бесстрашно и беззаботно. Человек, только что появившийся здесь, никак не подумал бы, что это она была причиной аварии; Николь хохотала, точно ребенок после некой невинной выходки.

– Что, испугался? – укорила она Дика. – Жить-то хочется!

Говорила она с таким напором, что Дик, сколь ни был он потрясен, задумался, – и вправду, уж не испугался ли он за себя и ни за кого больше, – однако, взглянув на застывшие лица детей, переводивших взгляд с одного их родителя на другого, почувствовал желание превратить ее смеющуюся маску в кровавое месиво.

Прямо над ними стояла харчевня, попасть в которую можно было, проехав полкилометра по извилистой дороге или поднявшись на сотню ярдов по лесистому боку холма.

– Возьми Топси за руку, – сказал он Ланье, – вот так, покрепче, а теперь поднимитесь на холм – видишь ту тропинку? Скажи в харчевне: «La voiture Divare est cassée»[107]. Пусть кто-нибудь спустится сюда.

Ланье, не понимавший, что случилось, но подозревавший нечто дурное, невообразимое, спросил:

– А вы, Дик?

– Мы подождем здесь.

Дети, не взглянув на мать, тронулись в путь.

– Поосторожнее, когда будете переходить дорогу! – крикнул им вслед Дик. – Сначала посмотрите в обе стороны!

Он и Николь посмотрели в глаза друг другу – глаза у обоих горели, как выходящие на один двор окна двух домов. Затем Николь достала пудреницу, взглянула в зеркальце, поправила волосы на виске. Дик наблюдал за карабкавшимися на холм детьми, пока те, добравшись до середины склона, не скрылись за соснами; тогда он обошел машину, чтобы выяснить, сильно ли она пострадала, и придумать, как вернуть ее на дорогу. На земле хорошо различались последние сто ярдов ее пути. Дика наполнило яростное отвращение, нимало на гнев не похожее.

Спустя несколько минут прибежал владелец харчевни.

– Мой Бог! – вскричал он. – Как это случилось, вы слишком быстро ехали? Вам повезло! Если б не дерево, вы бы кувырком слетели с холма!

Воспользовавшись присутствием Эмиля, реальностью его широкого черного передника, капель пота в складках лица, Дик прозаично помахал жене рукой, давая понять, что сейчас они помогут ей выбраться из машины, однако Николь перескочила через нижний ее край, не удержалась на склоне, упала на колени, встала. А после надменно понаблюдала за попытками двух мужчин сдвинуть машину с места. Дик, которого устраивало и такое ее настроение, сказал:

– Иди к детям, Николь, жди меня там.

Лишь после того, как она ушла, Дик вспомнил, что ей хотелось коньяку, а там, наверху, коньяк имеется, и сказал Эмилю, что Бог с ней, с машиной, надо будет остановить какой-нибудь грузовик, чтобы тот вытянул ее на дорогу. И оба торопливо направились к харчевне.

XVI

– Я хочу уехать, – сказал он Францу. – На месяц или того около, чем дольше, тем лучше.

– Отчего же нет, Дик? Мы ведь так с самого начала и договаривались, – это вы настояли на задержке. Если вы с Николь…

– Я не хочу уезжать с Николь. Один. Последний приступ допек меня окончательно. Если мне удается проспать два часа в сутки, так это одно из чудес Цвингли.

– То есть вам нужен долгий отпуск с воздержанием.

– Это называется «содержанием». Послушайте: если я поеду на берлинский Конгресс психиатров, сможете вы поддерживать здесь мир и покой? Она уже три месяца как в себе, сиделка ей нравится. Господи, вы единственный на свете человек, к которому я могу обратиться с такой просьбой.

Франц крякнул, прикидывая, можно ли на него положиться в том смысле, что он так всегда и будет блюсти интересы партнера?

На следующей неделе Дик поехал в цюрихский аэропорт и вылетел большим пассажирским самолетом в Мюнхен. Самолет с ревом поднялся в синеву, на Дика напало оцепенение, и он понял вдруг, как сильно устал. Огромный, вразумляющий покой овладевал им, и Дик решил оставить болезни больным, грохот – моторам, а выбор направления – пилоту. На Конгрессе он собирался посетить только одно заседание, – ему легко было представить, что там будет происходить: пересказ новых статей Блейлера и старика Фореля, суть которых он с большей легкостью усвоит дома, представление работы американца, который излечивал пациентов от dementia praeсox[108], выдирая им зубы или прижигая миндалины, наполовину издевательский интерес, коего удостоится эта идея, – удостоится, единственно по той причине, что Америка страна богатая и могущественная. Другие американские делегаты – рыжий Шварц с его лицом святого и бесконечным терпением, которое позволяет ему стоять одной ногой в Европе, а другой в Америке; десятки вольнопрактикующих платных психиатров с физиономиями висельников – эти приезжали на Конгресс в основном для того, чтобы укрепить свои репутации и получить тем самым возможность подобраться поближе к сладкому пирогу уголовных процессов, – в частности, чтобы освоить новую софистику, которую можно будет вплетать в их шаблонные приемы, вконец запутывая всю иерархию человеческих ценностей. Приедут туда и циничные латиняне, и кто-нибудь из венских приближенных Фрейда. Отчетливо выделяться в этой компании будет великий Юнг – вежливый, могущественный, попеременно углубляющийся то в дебри антропологии, то в неврозы школьников. Поначалу верх возьмут американцы, с их почти ротарианскими формальностями и церемониями, затем первенство отвоюют более сплоченные и энергичные европейцы, и наконец, американцы выложат свою козырную карту, объявив о колоссальных субсидиях и пожертвованиях, об огромных новых клиниках и учебных заведениях, и европейцы стушуются и отступят на второй план. Впрочем, этого он уже не увидит.

Самолет огибал Форарльбергские Альпы, и Дик ощущал, глядя на деревни внизу, пасторальную усладу. На виду их все время оставалось четыре-пять, каждая со своей церковью. Смотреть на землю сверху было совсем просто, так же просто, как играть в беспощадные игры с куклами и солдатиками. Вот таким и видят мир государственные деятели, полководцы и всякого рода пенсионеры. Ладно, он получил, может быть, и не отдых, но хороший эскиз отдыха.

Сидевший через проход от него англичанин заговорил с ним, однако Дик в последнее время проникся антипатией ко всему английскому. Англия напоминала ему богача, который, очухавшись после кошмарной оргии, заискивает перед домашними, разговаривая с каждым по отдельности, и все понимают, что он всего лишь пытается вернуть себе самоуважение, чтобы снова узурпировать прежнюю власть над ними.

В дорогу Дик купил с вокзальных лотков несколько журналов: «Столетие», «Кинематограф», «L’lllustration», «Fliegende Blätter»[109], но ему интереснее было воображать, как он слетает в деревни, как пожимает руки сельским жителям. Он сидел в церквях, как сидел когда-то в отцовской, в Буффало, вдыхая накрахмаленную затхлость воскресных одежд. Выслушивал в весело разукрашенной церкви мудрые речения Ближнего Востока, переживал Распятие, Смерть, Погребение и снова не мог решить, сколько центов опустить на блюдо для пожертвований – пять или десять, – как произвести впечатление на девушку, что сидела на скамье за его спиной.

Англичанин, произнеся несколько слов, позаимствовал его журналы, а Дик, довольный тем, что избавился от них, задумался о предстоявшем ему вояже. Волк в овечьей шкуре, сотканной из ворсистой австралийской шерсти, он размышлял об удовольствиях, которые припас для него пространный мир, – о славном своим бескорыстием Средиземноморье с заляпанными старой сладостной грязью стволами олив, о крестьянской девушке из-под Савоны с лицом зеленоватым и розовым, как на миниатюрах требника. Он сцапает ее и мигом уволочет за границу, и…

…да там и бросит, потому что его ждут не дождутся греческие острова, мглистые воды незнакомых портов, еще одна девушка, затерявшаяся на берегу, лунный свет народных напевов. В каком-то из углов сознания Дика хранились мишурные сувениры его детства. Но и там, в этой дешевой лавчонке, он умудрялся поддерживать слабый, изнуренный костерок разума.

XVII

[107] У Дайверов сломалась машина (фр.).

[108] Раннее слабоумие (лат.).

[109] «Иллюстрация» (фр.), «Летучий листок» (нем.).