[И когда меня посетило это невероятное откровение, я замер: мой разум, полностью прикованный к этому зрелищу, «взирал, оцепенелый, / Восхищен, пристален и недвижим / И созерцанием опламенелый»: я смотрел, и мое желание смотреть разгоралось все больше и больше.]
Мы уже отмечали, что осуществление желания не сводит его на нет, а умножает его. Отсутствие желания — это ад, это противоположность Бога, это смерть сущего, потому что жизнь — это желание, это отношения, это утверждение другого, то есть любовь, а потому движение. Такова природа любви и природа Бога: чем полнее осуществляется желание, тем сильнее становится его пыл (это словно пища, «которой алчет голод утоленный»[296]).
Какое же различие проводит Данте, описывая этот процесс между состоянием удовлетворенности и способностью быть довольным! Я всегда говорю своим ученикам в школе, что это две совершенно разные вещи: быть удовлетворенным — это смерть, ад; быть довольным — это дорога в рай. Быть удовлетворенным означает остановиться, затормозить свои желания, и такое состояние, когда ты останавливаешься на чем-то определенном и слушаешь дьявола, говорящего тебе: «Ты пришел, не иди дальше, не желай большего, не летай высоко», — называется грехом. Тогда как быть довольным означает находиться в движении, наслаждаться тем, что перед тобой сейчас, но вместе с тем двигаться вперед, оставляя достигнутое позади в стремлении дойти до первоисточника его красоты. И здесь Данте, дойдя до первоисточника красоты, доволен, но не удовлетворен достигнутым, он любит и желает любить все больше и больше. Поистине Данте — поэт желания.
[Перед этим светом, перед этим зрелищем становишься таким, что невозможно отвернуться от него к чему-либо другому, невозможно отвратиться. Напротив, к нему можно только обратиться: наконец взгляд направлен на истинный предмет желания, поэтому больше не хочется смотреть ни на что другое, невозможно отвратить взгляд.]
[Почему же имеет место описанный нами процесс? Потому что в благе — в том, ради чего мы созданы, в предмете нашего желания, наших стремлений — заложено все, и поэтому вне блага становится «порочным», несовершенным, недостаточным все, что является совершенным, находясь в нем. Как можно пожелать вещь несовершенную и порочную, вместо того чтобы пожелать ту же вещь, достигшую идеального совершенства, красоты и славы? Это невозможно.]
Настает черед второго видения, и, прежде чем рассказать о нем, Данте предупреждает:
[ «Cейчас мне удастся донести до вас еще меньше, потому что не только мое воспоминание несоизмеримо с предметом, но и слово, в свою очередь, несоизмеримо с воспоминанием, оно более невнятно и невыразительно, чем слово новорожденного. Не потому что виденные мной образы умножились: я продолжал видеть Бога, Который был „все такой, как в каждый миг былого“, такой же, каким был всегда, но из-за того, что „взор во мне крепчал“, чем дольше я смотрел, тем более острым становился мой глаз, изменялась глубина и мощь моего взгляда. И поэтому единая Божественная сущность, „единый облик“ менялся в моих глазах по мере того, как менялся я сам („так как я при этом / Менялся сам, себя во мне менял“). Бог оставался Богом, но я видел Его другими глазами, потому что я сам менялся, так как менялся мой взгляд, сила моего зрения».]
Об этом стоит как следует задуматься. Как часто мы называем реальностью то, что сами хотим видеть? Сколько раз мы приложили усилие, чтобы обратить взгляд к истинной природе вещей, испытывая любопытство и настойчивую потребность проникнуть в их суть? Если бы мы совершили этот процесс, который называется обращение, наше зрение позволило бы нам увидеть то, что иначе увидеть невозможно, то, чего не позволяют нам увидеть наши предрассудки. Дело не в том, что реальность плоха, а в том, что мы видим то, что хотим увидеть. Реальность всегда одна и та же, она всегда перед нами. Ты можешь открыть окно, увидеть ливень и разразиться проклятиями: «Уже четыре месяца льют дожди, когда же весна!» Или же повторить вслед за святым Франциском: «Хвала за кроткую сестрицу нашу воду, веселую, прозрачную, как слезы»[297]. Реальность все та же, идет все тот же дождь, но что же видит святой Франциск? Почему ему удается увидеть бо́льшее? Почему одна и та же реальность, которая вызывает наш гнев, обиду, расстройство, плохое настроение, наполняет душу святого Франциска покоем, благодарностью и хвалой? Это вопрос угла зрения. Нужно набраться смелости и позволить кому-то или чему-то изменить наш взгляд, помочь нам видеть.
Таким образом, взгляд Данте очищается и приобретает бо́льшую силу, так что перед нами предстают три видения, все более глубокие и четкие. В школе я всегда привожу пример с панорамными подзорными трубами, в которые нужно бросить монетку. Бросаешь один евро, и вдруг гора к тебе приближается. Наводишь зум, и вдруг — на тебе, уже видишь домик. Ты смотришь на ту же панораму, но сначала видел гору, а теперь домик. Что произошло? Благодаря увеличению твой взгляд стал более острым. Еще поворот зума — и на тебе, цветок, потому что на балконе дома стоит горшок с геранью. Он стоял там и раньше, это все тот же предмет, но обострившееся зрение позволило увидеть намного больше, словно это два разных предмета. Гору, домик, цветок, хотя предмет, на который ты смотришь, остается тем же. Данте рассказывает, что с ним происходит именно это.
И вот второе видение:
[В глубокой и наполненной светом Божественной сущности, «в ясную глубинность погружен», то есть проникнув еще глубже в Тайну Бога, я увидел «три равноемких круга, разных цветом», то есть три круга разных цветов, но одинаковой окружности — богословское определение Троицы как единства в трех Лицах. Один из них, Сын, словно отражался другим, Отцом, как вторая радуга, которая является отражением первой, «как бы Ирида от Ириды», а третий казался пламенем, исходящим с одинаковой силой от одного и от другого.]
Как же, говорит бедный Данте, которому явилось такое чудо, мне объяснить вам суть Троицы? Он делает то, что в его силах, и придумывает историю c тремя светящимися кругами, которые по очереди освещают и отражают друг друга. Кругов три, но они так друг на друга накладываются, что в то же время кажутся единым кругом. Гениальное изобретение! Которое повторяет Символ веры: «Света от Света, Бога истинна от Бога истинна» — каждый обязан своим существованием свету другого, один постоянно порождает другого.
[«О, если б слово мысль мою вмещало» — как жалко и недостаточно то, что я вам говорю. В сравнении с тем, что мне удалось увидеть, это так ничтожно, «что мало молвить: „Мало!“»]
Здесь заложена вся философия Аристотеля, весь Фома Аквинский, весь динамизм Бога, бытия: разум, знание и любовь, в которых три Лица отождествляются друг с другом, утверждаются, познают и любят друг друга.
И вот мы подходим к третьему видению.
Подведем итоги: первое видение — это природа бытия, всего сущего, «сплетенного любовью» в своем Источнике, в Боге. Второе видение — это Тайна единства Бога в трех Лицах. И теперь третье видение, третий «поворот зума» — Тайна Воплощения.
[По мере того как мой взор долго изучал этот круг (второй), который в Тебе (Данте обращается к «Вечному Свету» из 124-го стиха) представлялся отраженным светом, мне показалось, что через Него, через Его цвет проступает наш человеческий образ, и мой взгляд полностью на нем сосредоточился.]
Данте говорит: когда я всмотрелся в самую глубину, в самую сокровенную Тайну Бога, там, в глубине Тайны, мне явились «как бы наши очертанья», я увидел человеческий образ. Вдумайтесь, человеческий образ! Нос, уши, бороду… Я увидел наше Лицо, я увидел Лицо Человека, похожего на нас.
Более того, «взор мой жадно был к Нему воздет» — буквально это означает, что там мое зрение обострилось до последнего предела, обрело полную мощь, и только тогда я разглядел Лицо Человека в глубине Божественной Тайны. Но мне хочется думать, что этот стих «и взор мой жадно был к Нему воздет»[298] означает и то, что в этом Лице я узнал свое лицо. Я увидел в Нем свой образ, свою истинную сущность, свое настоящее имя. Там сокрыта правда о моей личности. О моей, не о вашей — со всеми моими индивидуальными особенностями, с чертами лица, волосами, костями, кожей. Таинство Воплощения позволило сделать так, чтобы в этом Лике, который является Ликом Христа, можно было узнать лицо каждого из нас.
Данте здесь словно прижимает Бога к стенке, говоря: «Оставим богословие и философию. Раз уж я здесь, Боже, скажи мне одним словом, кто Ты? Какова Твоя истинная природа?» И Бог ему отвечает: «Как, разве ты не понял? Я — это ты. Я — это ты, а ты — это Я. Мы одной природы, потому что тебя сотворил Я. По Своему образу и подобию». «Окрашенные в тот же цвет» означает одной природы. Рожденным, желанным, задуманным в вечности, в глубине Божественной Тайны, как чистая любовь и мысль Бога о вечности. Мы уже об этом говорили: то, что было сказано о Богоматери, «предызбранная Промыслом», относится и к нам. Из глубины времен, извечно Бог, или Сущее, краем глаза видит нас, заботится о нас, Он захотел нас, Он нас ждет, наполняет нас жизнью, «Сам дая всему жизнь и дыхание и все» (Деян. 17: 25).
[Как математик, которого сводит с ума поиск квадратуры круга, потому что, несмотря на все подсчеты, он «схватить умом / Искомого не может основанья», не может найти формулу, в которой он так нуждается, так и я: перед этим новым открывшимся видением я силился понять, но сколько бы ни прилагал усилий, у меня не получалось.]
Я вновь повторюсь: как можно говорить, что Данте отказался от разума в конце чистилища? Сейчас он предстал перед Богом, ему открылась Тайна бытия, он увидел Тайну Троицы, Тайну Воплощения, и что же? Он впадает в мистический экстаз? Нет, он хочет понять. Он задается вопросом: как это объяснить? Как смог Бог, Сущее, породившее все, войти в жизнь и в плоть человека?
[Я «хотел постичь», понять, увидеть своими глазами, «как сочетаны были / Лицо и круг в сиянии своем», как могло быть, что в Божественной глубине, в триединой природе Бога внезапно зародилось бытие, отличное от Бога, являющееся Его частью, но другое, отличающееся от Него. Как мог Бог создать человека? Как Ему удалось сделать его подобным Себе и вместе с тем отличным от Себя? И как это возможно, что Он, Творец, согласился стать творением? Как Лицо оказалось вписано в круг? Как получилось увидеть это человеческое лицо в глубине Тайны Триединства?
«Но собственных мне было мало крылий», моих крыльев, то есть человеческих возможностей, было недостаточно, чтобы подняться на такую высоту.
В этой точке разум должен остановиться, потому что человеческий разум, в отличие от Божественного разума, ограничен. Поэтому он требует Тайны, утверждает ее, и в этом смысле утверждение Тайны — это самое разумное, на что способен разум. Именно в тот момент, когда разум напряжен максимальным усилием в попытке понять, он находит в себе мужество остановиться и сказать, что есть другой Разум, более великий, чем человеческий.]
«Высшее проявление разума — признать, что есть бесконечное множество вещей, его превосходящих», — сказал бы Паскаль[299]. «Есть в мире <…> кой-чего, / Что вашей философии не снилось», — вторит ему Шекспир[300].
И здесь, как мы уже говорили, в крайней точке движения разума[301] расцветает вера. «И тут в мой разум грянул блеск с высот, / Неся свершенье всех Его усилий»: последнее Божественное озарение позволило мне прийти к пониманию, ответило на желание моего разума. Вопрос, на который, казалось бы, нет ответа, в момент вспышки благодати получил ответ.
[Здесь, в этот момент полного приобщения к Истине и Красоте, полного слияния с ними мой поэтический дар потерял всякую силу, оказался больше не нужен.
Потому что «любовь, что движет солнце и светила», то есть Бог, Источник и Первооснова движения всей Вселенной, точно так же, как и движения одного волоса на нашей голове, уловила мою «страсть и волю», мое желание, и «стремила» их, кружила, словно колесо, в полной гармонии со Вселенной, точно так же, как девять небесных сфер (колесо здесь символизирует небо) беспрестанно вращаются, чтобы достичь полного и абсолютного единения с Сущим и Тайной: так вот, на миг мне была ниспослана благодать стать частью этого движения, то есть Божественной жизни.]
Здесь больше не нужен разум, здесь отступают все слова, здесь знание и любовь, то есть участие в движении Бога, Который движет все, потому что все движется, чтобы участвовать в Божественном движении, полностью совпадают. Больше нет пути, который предстоит пройти, больше нет разума в традиционном понимании, которым нужно руководствоваться, больше нет слов, которые бы в бесконечном приближении стремились выразить Истину. Здесь все наполнено светом, все — Красота и Истина. Больше не нужно прилагать усилий, любовь и познание полностью совпадают. Любить — значит познавать, познавать — значит любить (мы по-настоящему познаем только то, что любим, а по-настоящему любим только то, что познали, учит нас блаженный Августин)[302].
[296] Данте Алигьери. Божественная комедия. Чистилище, песнь XXXI. Ст. 129.
[297] Перевод А. Ельчанинова
[298] В оригинале: «полностью в Него погружен». — Прим. перев.
[299] Блез Паскаль. Мысли. М.: АСТ; Харьков: Фолио, 2003. С. 129
[300] Уильям Шекспир. Гамлет, акт I, сцена V.
[301] См. сноску 90.
[302] «Что другое означает жить блаженно, как не иметь нечто вечное благодаря познанию? Ибо вечным является — и это одно правильно считать таковым — то, что не может быть удалено от любящего, а это как раз то самое, знать что — то же, что и иметь. А из всех вещей превосходнейшее — то, что вечно, и потому мы можем обладать этим лишь при помощи того, благодаря чему и сами мы становимся более превосходными, то есть при помощи ума. Но все, что содержится умом, содержится познанием, и никакое благо не познается вполне, если не бывает вполне любимо» (Блаженный Августин. О восьмидесяти трех различных вопросах, 35, 2. В кн.: Блаженный Августин. Трактаты о различных вопросах: богословие, экзегетика, этика. М.: Империум-пресс, 2005. С. 74).