Первая терцина «Рая» всегда была мне дорога, потому что возможно, что в этой идее в зачаточном состоянии заложен принцип всех исследований каждого отдельного творения, каждого отдельного закона природы.
Нембрини: То, что мы сейчас сказали о наблюдении и рассуждении, в корне подрывает идею о приоритете интеллекта и объясняет, как можно постичь жизнь, не получив школьных знаний: существует понимание реальности, не обязательно связанное с рассуждениями или на них основанное, это вопрос позиции.
Так может быть, мы не ошиблись, приняв за отправную точку нашего прочтения «Божественной комедии» ее зрительную сторону: «Комедия» начинается с невозможности видеть (с «сумрачного леса») и потом постепенно наполняется светом. Но помимо того, что «Комедия» наполняется светом, меняется человеческий глаз, и здесь мы возвращаемся к песни тридцать третьей «Рая». Во мне есть что-то, что определяет мои отношения с реальностью, решает, доверять ли мне больше предубеждениям или же самой реальности, — моя свобода. Мне кажется, что эта вера в реальность, ощущение того, что в мире существует порядок и поэтому любая его частица достойна любви, и является источником науки.
Как ты сказал, Данте утверждает, что в мире существует порядок, и мне кажется, что, только соглашаясь с этой мыслью, можно заниматься наукой. Иначе зачем мне исследовать реальность, если за ней ничего не стоит? Эту позицию господствующего релятивизма, согласно которой все безразлично, ничто на самом деле не имеет смысла, осудил и Бенедикт XVI. Такой скептицизм убивает наших детей, молодое поколение, для которого реальность не представляет ценности, а уж тем более не является предметом познания. Ты же подчеркиваешь, что Данте, как и вся средневековая культура, принимает за отправную точку предустановленный порядок и познает его благодаря любви к нему; или, может быть, познавая этот порядок, он начинает еще больше любить реальность. Возможно, верно и то, и другое: этот порядок позволяет Данте выработать позицию, с которой он может его изучать, но изучает он его любя, а раз он его любит, то и воспевает его, занимаясь одновременно богословием, поэзией, физикой, астрофизикой.
Берсанелли: Если угодно, современная наука потрясающим образом развивает нашу способность прояснять или по меньшей мере предчувствовать тот порядок, которым движим мир. Об этом ясно говорится в другом месте «Комедии», оно никогда не оставляло меня равнодушным. В той же песни первой «Рая» Беатриче, отвечая Данте и объясняя ему, каково устройство вещей, утверждает:
Все в этом мире образует порядок, который меня удивляет, поражает и потому притягивает. Почему он меня притягивает? Потому что «своим обличьем он / Подобье Бога придает Вселенной», то есть именно за счет этого порядка творение становится знаком Того, Кто его создал, разума и любви, которым угодно, чтобы существовал этот мир. И Беатриче продолжает:
«Высшие твари» — это мы, люди. Из всех творений именно человек — то творение Божие, которому дано увидеть в этом мире «след вечной Силы», то есть знак Тайны, лежащей в основе всего. Подчеркивая, что «все в мире неизменный / Связует строй», Беатриче простыми словами говорит о возможности постичь закон природы.
Здесь интересно отметить, что древние греки, какие бы гениальные изобретения им ни принадлежали (они совершали невероятное с научной точки зрения, например, научились измерять радиус Земли или размер Луны), не имели представления о едином законе природы, объединяющем все сущее, о том, что «все в мире неизменный / Связует строй».
Ньютон, открыв закон всемирного тяготения, впервые выразил математически умозаключение Данте о том, что «Все в мире неизменный / Связует строй; своим обличьем он / Подобье Бога придает Вселенной». Для того, чтобы допустить такую возможность, то есть возможность существования единого порядка, связывающего все явления, единого физического закона, необходимы четкие представления о Божественном и о творении. Не случайно современная наука зародилась на христианском Западе — сейчас тому появляются многочисленные доказательства, основанные на исследованиях, проведенных некоторыми учеными за последние десятилетия, — а не в Индии или Китае, где бытуют принципиально иные представления о Божественном.
Нембрини: Вот это ты должен объяснить поподробнее. Я вырос, слыша от учителей, даже самых благонамеренных, противоположное тому, что утверждаешь ты. Меня учили, что современная наука возникла в противовес средневековой тьме и религиозности и, более того, что, по словам главного представителя Просвещения и рационализма, наука смогла возникнуть, только выйдя из состояния несовершеннолетия (я цитирую Канта[313]) по отношению к господству Церкви, к богословской доктрине, к этому Богу, угнетающему человека. Ты же сознательно переворачиваешь с ног на голову эти идеи, которыми мы сызмальства напичканы. Ты говоришь, что наука родилась из христианства, а не в тот момент, когда она освободилась от христианства.
Берсанелли: Я считаю, что начальный этап истории науки описывается в очень искаженном виде, и сейчас это признается на самом высоком уровне, то есть самими учеными. Например, американский исследователь Эдвард Грант написал книгу[314], нашедшую много последователей, в которой развенчивает этот стереотип. Это не опровергает тот факт, что в истории были сложные моменты — возьмем в качестве примера случай с Галилеем, — когда вырабатывающийся научный метод был настолько взрывным, что выбивал из колеи. Но все же именно определенное представление о природе и о Божественном породило рациональную категорию, которая привела к формулировке метода и идеи научного закона. Невозможно представить себе подобное, например, в буддистской культуре или любой другой пантеистической куль туре, в которой действительность не представляется упорядоченной структурой: там никто не мог бы сказать, что «Лучи Того, Кто движет мирозданье, / Все проницают славой и струят / Где — большее, где — меньшее сиянье» или «все в мире неизменный / Связует строй». Для формирования такого представления нужен Бог, создающий нечто отличное от Себя и несущее Его отпечаток, сохраняющее «след вечной Силы» в устройстве и гармонии связей, объединяющих все сущее.
С другой стороны, такая позиция сегодня проявляется, потому что любопытство человека перед лицом природы, заставляющее его задавать вопросы, вызвано не чем иным, как религиозным чувством, желанием постичь порядок, лежащий в основе всех вещей: это часть нашего современного опыта, а не только историческое явление. Но этот опыт уходит корнями в христианскую традицию, в идею Бога, желающего, чтобы существовали все вещи и каждая отдельная вещь в ее самобытности.
Вернемся к Данте. Он продолжает так:
«Все естества» — все явления, от звезд до деревьев, от животных до неба во всей его полноте, от наиболее до наименее благородных.
Очевидно, что здесь Данте мыслит средневековыми категориями: он не современный ученый, а человек, обладающий познаниями своей эпохи. Я хочу подчеркнуть, что рациональная структура того, что излагает Данте, позволяет ему признать самобытность каждого явления, каждого отдельного элемента, в связи с чем нужна возможность понаблюдать за элементом, чтобы понять, как он себя ведет. Эта мысль возникает не отвлеченно, но как результат наблюдения за вещами, и именно это поражает в поэзии Данте: это поэзия человека, который смотрит на мир, выражая всю свою любовь к уникальности каждого отдельного создания.
Мы словно слышим здесь отголосок идей святого Франциска, другого гиганта, вместе с Данте заложившего фундамент научных возможностей (этот фундамент не виден, но без него все развалилось бы): признания отдельного творения. Его «Гимн брату Солнцу, или Славословие творений» — это тот взгляд на мир, без которого ученый не может увлечься окружающим миром в достаточной степени, чтобы начать задаваться вопросами, из которых и рождается наука.
Готовясь к сегодняшней встрече, я сделал еще одно открытие, касающееся миропорядка. Для Данте порядок не только отличается красотой, не только представляет собой знак Божественного благодаря своей упорядоченности и гармонии, но и проявляет заботу о человеке: если использовать современный язык, то Вселенная и законы природы созданы таким образом, чтобы этот мир был пригодным для жизни, то есть для нас, чтобы он мог стать домом для человека. В песни десятой «Рая» Данте говорит:
Здесь Данте говорит о наклоне земной оси, вокруг которой Земля вращается по эклиптике. Вы знаете, что наша планета, к счастью, вращается вокруг Солнца, что, обратите внимание, было неизвестно Данте, — объективно говоря, астрономические познания в Средние века были довольно отсталыми. Он был убежден, что Солнце вращается вокруг Земли. Но это совершенно ничего не меняет: решающим моментом здесь является то, что Земля, оборачиваясь вокруг Солнца, вращается и вокруг своей оси, и эта ось расположена под определенным углом по отношению к орбите. Этот угол наклона имеет основополагающее значение, потому что именно он отвечает за смену времен года: времена года соответствуют различному наклону земной оси по отношению к Солнцу. Данте говорит, что этот наклон земной оси к плоскости вращения Земли — Солнца — это «дар земле на зов ее исконный»: порядок, установленный их отношением, является даром Земле, эти явления порождающей.
Если бы не этот угол наклона — и это научно доказуемо, — температура на Земле распределялась бы так, что планета была бы непригодной для жизни: на ней были бы либо очень холодные, либо слишком жаркие участки. Как об этом догадался Данте, мне не совсем ясно, хотя дело обстоит именно так. И далее:
Если бы этот угол, равный примерно 22,5 градуса, не просто не существовал, но был бы большим или меньшим, многого в нашем мироустройстве недоставало бы. Иными словами, этот угол — как раз правильный угол.
Это особый пример, касающийся нашей планеты и для всех очевидный, но можно найти и другие примеры. Наша профессия, особенно моя и моих друзей и коллег, состоит в том, чтобы изучать Вселенную в ее целостности, в том объеме, какой на сегодняшний день нам позволен современной наукой. И мы приходим к выводу, что подобные ситуации, в которых мы имеем возможность наблюдать законы природы как в локальном, так и в глобальном масштабе, устроены необыкновенно, и так, чтобы Вселенная была пригодной для жизни.
Когда мы видим изображение Вселенной 13,7 миллиарда лет назад, на нем виден небесный свод, который несет в себе информацию (а буквально — фотографию) о том, какой была только что возникшая Вселенная, которая потом, со временем, по прошествии миллиардов лет, эволюционировала из этих маленьких сгустков сверхплотной материи, представляющих собой мельчайшие видоизменения в раскаленном и плотном море первоначальной плазмы, в ту Вселенную, которую мы можем видеть сегодня: со звездами, галактиками, такой звездой, как Солнце, и такой планетой, как наша Земля.
Здесь можно провести аналогию с только что процитированным фрагментом из Данте. Как земная ось имеет правильный угол наклона, обеспечивающий жизнь на Земле, так же имеют смысл и эти неровности — их можно представить себе в виде сгустков манной каши. Комочков в этой первобытной «космической каше» было достаточно для того, чтобы произвести Вселенную, состоящую из звезд и галактик, в которой могло бы появиться что-то, похожее на Солнце, что-то, пребывающее в состоянии равновесия и столь сложное, что было бы способно породить жизнь. Можно доказать, что если бы эти комочки были слишком плотными, то вместо звезд и галактик мы получили бы только черные дыры и нейтронные звезды. Вселенная выродилась бы во что-то примитивное, на материю не воздействовали бы сложные химические и биологические законы, не существовало бы разнообразия форм, которое существует во Вселенной в ее нынешнем виде. А если бы комочков не было или они были бы не такими плотными, Вселенная продолжала бы расширяться и, следовательно, становилась бы все более разреженной, не образуя никаких структур, никаких звезд и галактик. Это всего лишь один из многих примеров, которые можно привести.
Сегодня благодаря современной космологии мы находим подтверждение догадки Данте о присутствии в мире порядка, делающего возможным существование в нем человека, на уровне космоса, и тому существует множество примеров.
Нембрини: Когда ты говоришь о порядке, мне кажется понятным метод, которому следует Данте для того, чтобы постичь смысл всего сущего: per visibilia ad invisibilia, через видимое к невидимому, как говорили в Средние века. Через чувственно постигаемое, через созерцание этого невероятного порядка человек замечает след Творца. Если это происходит, у него возникает желание охватить всю действительность, тогда как сегодня нашей культуре больше не удается прийти к общему, исходя из частного. Можно всю жизнь изучать пищевые привычки бабочек Новой Зеландии, при этом не понимая в окружающем мире ничего, кроме этой частности. Всем нам очень сложно за деревьями увидеть лес. А ты, говоря о порядке, описал обратный процесс: начав с изучения травинки, можно прийти к постижению Тайны Вселенной.
Берсанелли: К тому, что ты сказал, я еще добавлю, что в долгосрочной перспективе как результат потери связи частного с общим иссякает интерес к частному.
Я думаю, что в Италии, да и во всей Европе, недостаток интереса молодежи к таким дисциплинам, как физика и математика, и в целом к техническим предметам, в которых основополагающим является пристальное наблюдение за отдельными явлениями действительности, обусловлен постепенной утратой чувства всеобщей взаимосвязи, без которого нет и жгучего интереса к деталям: действительно, с какой стати они должны нас интересовать?
Нембрини: Представление, согласно которому от частного можно прийти к общему, — это представление, основанное исключительно на разуме.
Ученый заботится о частном, не понимая общих взаимосвязей. В этом и заключается вся трагедия нашего времени: поскольку определенные действия осуществимы благодаря науке, мы их осуществляем. Но чего не хватает? Связи частного с общим, то есть со смыслом моих действий, моих открытий, того, что я создаю. Это — частное, оторванное от общего и, следовательно, очень опасное и враждебное. Хотя существует абсолютно противоположная идея разума и использования разума: разум — это любовь к всеобщему, которая проходит через увлечение отдельными деталями.
Берсанелли: Да, читая Данте, наталкиваешься на места, в которых поражает, сколь высоко он ставит разум и, соответственно, логику.
[313] «Просвещение — это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине» (Иммануил Кант. Ответ на вопрос: что такое просвещение? М.: Изд-во Дмитрия Карлова, 2012. С.8).
[314] Edward Grant. The foundations of Modern Science in the Middle Ages. Cambridge University Press, 1996.