Течение конвентуалов полагало, что бедность — это не обязательно нищета, это не полное отвержение собственности, но то, как ты распоряжаешься имеющимся. А спиритуалы самым радикальным образом утверждали, что бедность — это необладание, не владение никакими благами — ни в личной, то есть каждого брата по отдельности, ни в коллективной, то есть общины, собственности. По их мнению, у общины не должно было быть ни дома, ни монастыря, ни земли — ничего вообще. Бедность, доведенная до крайности. Этот спор был очень ожесточенным, в него вмешался даже Папа Иоанн ХХII, вставший в 1223 году на сторону конвентуалов, то есть на защиту такого видения бедности, общекатолического видения (которое и я разделяю), которое не предполагает буквальной нищеты. Бедность — не для убожества, а для того, чтобы использовать то, что дает Бог, в истинных и правильных целях, то есть во славу Божью.
На ум приходят сразу незабываемые слова дона Джуссани о человеческой жизни, которую он так определил во время встречи с Папой Иоанном Павлом II 30 мая 1988 года: «Нищенствует Христос, прося человеческого сердца, а сердце человека просит Христа»[222]. Это «нищенствование» и есть та самая бедность, какой меня учили, какой научил меня дон Джуссани и какой, как мне кажется, Франциск учил своих братьев. Сердце, которое «просит Христа», конечно же позволяет всем вещам, включая и деньги, обретать свою истинную ценность. В этом бедность.
Данное уточнение исторического контекста мне кажется важным, чтобы лучше понять, почему Данте, говоря о Франциске, так настаивает на теме бедности, развивая практически только ее одну, а ведь она совсем не исчерпывает богатство харизмы ассизского святого.
Еще одно важное воспоминание, которое должно стать фоном при чтении этой песни Данте, — это «Гимн брату Солнцу»[223], который мне очень дорог. Мне всегда казалось невероятным чудом и рукой Провидения, что вся итальянская литература и, в некотором смысле, вся история нашего народа, история Италии, осознавшей себя таковой в Средние века, зиждется на «Гимне брату Солнцу», начинается с него. Потому что красота этого текста неизмерима, а потому к нему применим только один термин, тот самый, который критики употребляют обыкновенно по отношению к поэзии Данте, — реализм.
Реализм — это ощущение бытия, присутствия всего, ощущение благодарности, столь ясное с точки зрения разума, что в существующих вещах оно сразу улавливает присутствие чего-то большего, другого. Во всем — знак Другого. Это ощущение всего как знака, ощущение творения — отличительная черта религиозного видения святого Франциска. И, пожалуйста, давайте сразу оставим попытки увидеть во францисканстве прежде всего «экологизм». Потому что свести святого Франциска к образу борца за экологию может только тот, кто прочел первую половину «Гимна» и не читал второй. Тот же, кто прочел его целиком, видит бесконечное страдание, которое неизменно сопровождает жизнь в мире, где есть зло. Именно это зло и это страдание могут быть побеждены природой Бога, участием и узнаванием Его присутствия: «Хвала Тебе за тех, чье сердце склонно / Прощать людей, любви Христовой ради»[224] вплоть до безумного именования «сестры нашей смерти телесной».
Своим школьникам я всегда говорил и повторю вам теперь: скажите мне, верующие и неверующие, слышали ли вы что-то более потрясающее, чем то, что человек здесь, на земле, может назвать смерть «сестрою»? Может ли быть что-то более радикальное?
Я бы жизнь отдал, чтобы познакомиться с этим человеком, нет для меня ничего интереснее. Думающий человек, пусть даже не получивший никакого христианского воспитания, атеист, каких я встречал в России, услышав такое, может ли удержаться и не проверить? Ведь это — единственный серьезный вопрос бытия. Меня «Гимн брату Солнцу» поражал с самого детства, когда мне читала его мама, она рассказывала мне и о святом Франциске, в память которого меня назвала. Сестра наша смерть…
Помня об этих двух размышлениях, мы можем приступить к чтению песни одиннадцатой и лучше понять, о чем в ней идет речь.
[Насколько полна наша жизнь бессмысленных усилий (под «усильями» здесь имеются в виду и заботы, и тревоги), к каким ошибочным, слабым рассуждениям («скудоумным силлогизмам») мы прибегаем, чтобы защитить этот образ жизни, который и защищать-то невозможно, единственный результат которого в том, что он «пригнетает ваши крылья»!] Пригнетает, то есть опускает крылья, заставляет летать низко, так мы могли бы назвать и повсеместное распространение цинизма в поколении наших детей, которых наставляют взрослые циники, повторяя: «Довольствуйся, выбрось из головы великие идеалы, лучше учись, старательнее».
Данте приводит несколько примеров этого «низкого полета».
Данте смотрит на землю со стороны Бога, со стороны Истины, и удивляется, видя, как люди растрачивают свою жизнь в погоне за предметами, желаниями, страстями, недостойными того, для чего мы были сотворены. Кто делает юридическую карьеру («разбирал закон»), кто — церковную («к степеням священства шел ревниво», — в то время сан был часто ступенью карьерного роста и возможностью нажиться), кто занимается политикой и идет к власти «чрез насилье» или с помощью обмана («софизм»), кто ворует, кто наживается на государственных должностях, кто «в наслажденья тела погружен», то есть ублажает свои чувства, сладострастен. Все эти люди устремлены к благам фальшивым, неистинным и на них тратят свои силы, ведь даже для греха нужны усилья (один мудрый священник сказал мне как-то, что грех требует такого усилия, что со временем перестает приносить удовольствие, и каждый раз, встречая у Данте в этом стихе «изнемогал», я вспоминаю о его замечании).
Я, свободный от всех этих тревог, от всей низости, устремляюсь наконец к истинной цели. Повторю еще раз: то, что Данте описывает, — не иной путь. Господь сотворил все блага этой земли для нас. Жажда иной жизни проистекает не от того, что земная жизнь — зло и все ее блага — зло. Нет, мы жаждем истинной жизни уже здесь, на земле, и потому все то, что на земле, надо использовать по истинному предназначению — во славу Божью; в этом настоящее, а не карикатурное счастье для человека.
Прежде чем мы услышим голос святого Фомы Аквинского, надо сказать несколько слов об архитектуре песен одиннадцатой и двенадцатой. В первой из них речь идет о святом Франциске, но похвалу ему говорит святой Фома — доминиканец. А во второй похвалу святому Доминику произносит Бонавентура — францисканец. Это удивительное и совсем не случайное переплетение. Эти два ордена, как известно из истории, не всегда ладили, о чем сложено огромное количество анекдотов. Доминиканцы со своим даром красноречия — полная противоположность францисканцам, избравшим путь абсолютного смирения, которому чуждо не только красноречие, но любые претензии на учение и объяснение. В реальности они друг друга дополняют: доминиканцы изгоняют из Церкви ересь, а францисканцы сражаются с внутренними болезнями Церкви. Тем не менее при столь разных характерах не много надо для разногласия и разлада. Что же делает Данте? Он заставляет доминиканца петь хвалу святому Франциску, а францисканца — святому Доминику. И что интересно, после похвалы основателю другого ордена каждый из них обрушивается с жесткой критикой на грехи и недостатки ордена, которому принадлежит сам.
Мне кажется, что это замечательный пример того, что такое братство и христианское взаимоисправление. Легко показывать пальцем на другого, обличать его пороки и недостатки, но каждый должен смотреть на собственные пороки и грехи собственного дома, исправлять недостатки своего ордена и восхвалять святость другого — вот урок, как следовало бы вести себя в Церкви и в христианской общине.
Святой Фома начинает рассказ о житии святого Франциска.
Одно предложение в трех терцинах, смысл которого становится ясен только к концу. Божественный Промысел правит «землей с премудростью», с непостижимой человеку глубиной мудрости, перед которой взор людской («взор» значит взгляд, от глагола «взирать») сражен. Человек чувствует себя побежденным, неспособным дойти до той глубины, из которой Бог судит и движет историю, до тех пор, пока Божественный Промысел не определяет для Церкви — «Невесты Жениха, Который с ней / В стенаньях кровью обручен блаженной» — т. е. обрученной Христу на Кресте и спешащей к любимому «уверенней» и «верней» двух вождей, одного по одну сторону, другого — по другую («как в этом, так и в том»), чтобы они наставляли ее и вели.
[В девяти небесных сферах «Рая» располагаются девять ангельских чинов, и каждый из них обладает своей добродетелью. Серафимы — в сфере любви, херувимы — в сфере мудрости, разума. Таким образом, Фома говорит, что один из «двух вождей», Франциск, «пылал пыланьем серафима», то есть был преисполнен любви, как серафим, а другой, Доминик, «блистал сияньем херувима», сиянием знания, мудрости, свойственным херувимам.]
[Теперь я расскажу вам об одном, о Франциске, но о каком бы из них двоих ни пошел рассказ, он будет о другом, какому бы ни возносилась хвала, она будет обоим, поскольку дела их были устремлены к единой, общей цели, жизни Церкви, славе Христовой.]
Эти слова эхом отзывались в моей голове в эти дни, когда я рассматривал чудесную фотографию двух Пап, молящихся рядом во время исторической встречи в Кастель Гандольфо 23 марта 2013 года: Папы Бенедикта XVI и Папы Франциска. Попробуем перечитать эти стихи с мыслью о них: о Папе Бенедикте, «блистающем сияньем херувима», мудростью и глубиной одного из величайших мыслителей века, о том, как он встал на защиту истинной веры, твердо, ясно и непоколебимо, как никто иной; и о Папе, пришедшем ему вослед, неожиданном Папе Франциске, удивительном, сразу воспылавшем «пыланьем серафима», деятельной любовью. Вера по одну сторону и любовь — по другую.
Когда читаешь эти строки и видишь перед глазами этот образ, становится понятно, что Божий Промысел воистину правит миром, не каким-то там абстрактным, а нашим бедным миром сегодня. И столь же актуальны и сегодня слова, которые Данте вкладывает в уста святого Фомы: прославляющий одного неизбежно чтит и второго. Сколько времени, сколько сил потратили напрасно журналисты, пытаясь установить, чем один Папа отличается от другого, в то время как совершенно очевидно, что в них — два дара для жизни Церкви, для всего мира, две харизмы, два темперамента, два чувства, каждому из которых необходим другой. Нельзя говорить об одном, не имея в сердце другого, и не зря Папа Франциск в каждой речи неизменно упоминает своего предшественника.
Вернемся к Данте, пролистнем географическое описание местности, которое дает нам святой Фома, и войдем непосредственно в город Ассизи.
Описывается гора Субазио, на более пологом склоне которой располагается город Ассизи, откуда «солнце в мир взошло», как оно всходит обычно на Востоке со стороны реки Ганг. Это очень сильная метафора, с нее начинается представление Франциска как второго Христа (alter Christus), второго солнца, потому что первое Солнце — Христос.
В этой терцине метафора солнца раскрывается еще глубже: говоря об этом городе, не называйте его «Ассизи» («Ашези» — средневековое произношение Ассизи), потому что это слово не может передать всего; называйте его «Восток», ибо на Востоке всходит солнце, дарующее жизнь. Солнце — образ Христа, церковный алтарь обращен на восток, потому что именно оттуда является солнце, то есть Христос.
На эту смысловую линию Данте накладывает еще одну. Ассизи в Средние века назывался Ашези, и это слово по-итальянски означает восхождение, подъем, путь вверх, к Истине. Как удивительно, что именно так называлось место, где родился Франциск, alter Christus, помогающий людям устремить взор ввысь, в то время как главная их проблема (и об этом Данте говорит в начале песни) — низкий полет («пригнетенные крылья»). «И хотя призывают его к горнему, он не возвышается единодушно» (Ос. 11: 7), — говорит пророк. Человек, стремящийся ввысь, к Богу, свободен изменить свой путь и уклониться вниз, к «скудоумным силлогизмам». Когда прочувствуешь, что главная цель человека — стремиться ввысь, то узнать, что святой Франциск родился в городе Ашези, городе «Восхождения», невероятно и прекрасно.
[Не так много времени прошло c рождения Франциска, то есть он был еще в юных летах, а уже земля утешалась его добродетелью.]
Он еще «юношей вступил в войну с отцом», возлюбив «женщину, не призванную к счастью», то есть бедность, «Госпожу Бедность», как называл ее сам Франциск. И здесь неизбежно мы слышим отголосок песни второй «Ада»: «…лишь я один, бездомный / Приготовлялся выдержать войну / И с тягостным путем, и с состраданьем»[225]: жизнь как война, жизнь как битва, которая может дойти до войны «с отцом», тем, кто дал нам жизнь. Потому что «должно повиноваться больше Богу, нежели человекам» (Деян. 5: 29), и «если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери (…), тот не может быть Моим учеником» (Лк. 14: 26).
Эта брань может привести к болезненному разделению, отдалению и преследованию даже среди домашних: «Предаст же брат брата на смерть, и отец — сына; и восстанут дети на родителей, и умертвят их» (Мф. 10: 21).
Эта война, которую, «как смерть, впускать не любят в дом», ее никто не хочет, как не хотят смерти.
Война ради любви к «Госпоже Бедности», закончившаяся тем, что «перед должною духовной властью», то есть епископской курией Ассизи и «coram patre», в присутствии отца, он с нею «обручился».
История известна: после того как Франциск продал какое-то имущество своего отца, чтобы отдать деньги на восстановление церкви святого Дамиана, ибо именно так он понял слова Христа, обратившегося к нему с распятия этого полуразрушенного храма: «Франциск, восстанови Мою церковь, впадающую в запустение», — отец признал его сумасшедшим, насильно притащил домой, избил, связал и запер. Мать святого, воспользовавшись отъездом отца по делам, освободила его от уз, и он вернулся восстанавливать церковь святого Дамиана. Отец, придя в ярость от такого несокрушимого упрямства сына, обратился к городскому управлению, чтобы лишить его наследства. Франциск в ответ воззвал к епископу. И вот перед лицом епископа и в присутствии всего города разворачивается знаменитая сцена отказа Франциска от имущества отца; включая всю одежду, что на нем надета, он возвращает отцу все и остается совершенно наг.
[222] «Посему конечный идеал, в котором выражается существование, есть просьба о подаянии. Подлинным главным действующим лицом истории является просящий: Христос, просящий сердца человека, и сердце человека, просящее Христа» (Луиджи Джуссани. «В простоте моего сердца я с радостью отдал тебе все». Свидетельство отца Луиджи Джуссани на встрече Святейшего Отца Иоанна Павла II с церковными движениями и новыми общинами. Площадь св. Петра, Рим, 30 мая 1998 г.).
[223] Полное название гимна — Canticum fratris solis vel Laudes creaturarum («Песнь брату Солнцу, иначе именуемая Похвала творениям») — религиозный гимн, сочиненный святым Франциском. Написан на умбрском диалекте, но со времени создания был переведен на многие языки. Считается одним из первых литературных произведений (если не первым), написанным на итальянском языке.
[224] Перевод А. Ельчанинова.
[225] Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад, песнь II. Ст. 3–5. Подробнее см. настоящее издание с. 77 и далее.