[До сих пор мне было достаточно воззвать к кому-нибудь из обитателей Парнаса, или к музам, или к Аполлону (они проживали на двух его вершинах), но теперь я обращаюсь и к нему, и к ним — все они должны мне помочь.]
[Войди мне в грудь и вдохнови меня, как это было, когда… Тут идет отсылка к мифу о Марсии, вызвавшем Аполлона на состязание, — он дорого поплатился за проигрыш, потому что по приказу Аполлона с него содрали кожу.]
[О, вышний дух, если бы ты дал мне способность (умение, мудрость, способность вместить) сообщить хотя бы тень, хотя бы отголосок того, что осталось во мне, то я бы смог прийти к «тебе желанному» древу, то есть лавру, и был бы увенчан его листвой, и был бы достоин этого венца благодаря своему искусству, своим стихам.]
Затем следует обличение современности. Одному Богу известно, что бы он написал про наши нынешние времена…
[Отче, так редко в нынешние времена можно найти человека, достойного этого «увенчания» благодаря своей политической или творческой деятельности («кесаря» или «поэта»), что если уж найдется один, в чьем сердце есть жажда истины (красоты, помощи ближнему), то это Божеству должно быть «в радость».]
[Часто за искрой следует пламя, с огонька начинается большой пожар, и я бы хотел быть такой искрой. Быть может, другие люди еще более настойчиво («лучшими устами») попросят у Аполлона (Кирра — одно из святилищ Аполлона на пути в Дельфы), и он им ответит. В общем, я буду стараться в меру своих возможностей, но, как бы мало я ни написал, это только начало, пролог к великим повествованиям тех, кто последует по моему пути.]
Пропустим следующие девять стихов (ст. 37–45), они представляют собой хитрое плетение слов. Здесь Данте утверждает, что настал полдень и начинается собственно действие.
Мы подходим к лицезрению рая, и вместе с тем изменяются слова для описания человеческого опыта. «Ад» состоял из повествований, исполненных ужаса и обвинений, страшных фигур, которые описывались во всей своей жестокости и злобе; в «Чистилище» преобладало молитвенное пение, весь рассказ был огромной литургией, в которой слово — свято, и святы жест и путь; мы встретили в чистилище и Символ веры, и мессу, и основные молитвы, потому что жизнь Церкви в каком-то смысле очистительна.
В раю же слово как бы отступает, слово истинное — в лицезрении Истины. Данте и Беатриче разговаривают глазами. Это состояние, возможно, знакомо старикам: в юности мы доверяем слову, но со временем осознаешь, что слово может быть неправильно истолковано и чаще становится причиной непонимания, чем единения. Объединяет нечто другое, и другое может лучше выразить то, что хотелось бы сказать, но словами сказать невозможно.
В течение всей этой кантики Данте открывает для себя, что им с Беатриче достаточно просто смотреть друг на друга. Жизнь разрешается не в убедительных рассуждениях, а в том, с какой готовностью ты растворяешься во взгляде Другого. Достаточно смотреть на Него с жаждой соучастия, чтобы увидеть Его предстояние, Его жизнь в славе, в Истине. Он еще более человек, чем ты, в Нем неизмеримо больше всего. Ты живешь и смотришь на Него, и это дает тебе силы жить, идти за Ним, этот взгляд тебя ведет, влечет за Ним или рядом с Ним. Следование в самом верном смысле этого слова — то есть уподобление. Как ребенок, бросающийся в объятия матери без тени сомнения в их взаимной любви.
«Когда, налево обратясь лицом, /Вонзилась в солнце Беатриче взором»: Данте видит, как Беатриче устремила взгляд на солнце, повернувшись при этом налево, и глядит на него в упор так, как никто из живущих, даже орлы смотреть не могут: «Так не почиет орлий взгляд на нем». В то время считалось, что орлы — единственные среди живых существ — могут смотреть на солнце и не ослепнуть. Именно поэтому орел — символ евангелиста Иоанна, глубже всех всмотревшегося в Истину и написавшего самое, с богословской точки зрения, глубокое Евангелие. Но ни один орел не может так смотреть на солнце, пишет Данте, как на него смотрела Беатриче.
Вот что значит следовать за кем-то, вот что значит любить! Данте объясняет нам закон преломления лучей. «Как отражающийся луч возникает из той точки, куда ударяет первый луч, и устремляется вверх, подобно паломнику, неизменно возвращающемуся к себе на родину, так и я увидел, как Беатриче вонзает свой взор в светило, и образ ее, смотрящей на солнце, в моем взгляде, устремленном на нее, преобразил меня, уподобил меня ей, и оказалось, что я тоже смотрю на солнце». Никаких слов не было произнесено, но Данте преобразился, изменилось его зрение.
[В земном раю, сотворенном для человека «по его мерилу», возможно многое, что невозможно в земной жизни. Оно становится возможно, потому что жизнь там иная, она — в полноте, она такая, какой была изначально, когда Бог сотворил мир, какой она была прежде разрушившего и исказившего ее греха.] Грех привнес в жизнь раны и ограничения. В этот момент Данте, не будучи еще блаженной душой, а оставаясь смертным человеком, может прикоснуться к той, настоящей, жизни, о чем рассказывает в этих удивительных стихах.
В первой терцине тот же образ из земного рая: Беатриче смотрит на Бога, а Данте смотрит на Беатриче. Это поразительная игра взоров: человек, который не может смотреть прямо на Бога, видит того, кто на Него смотрит, и участвует в том преображении, которое лицезрение Бога неизбежно в человеке производит, и это преображение захватывает и его. Таким образом, и он имеет опыт блаженства, испытываемый, переживаемый тем, на кого он смотрит. Об этом нам говорит вторая терцина: «теряясь в ее взоре», вглядываясь в ее преображенный лик, я стал, как Главк — еще один образ из греческой мифологии, — который, вкусив какой-то травы, стал богом, я перешел от человеческой природы к природе божественной.
Одним словом, преображенный созерцанием Бога лик Беатриче и меня приблизил к Богу. Так случается и в нашей жизни, когда мы встречаем «Божьего человека», человека, любящего Бога, чей взгляд постоянно устремлен к Нему. Нам достаточно просто видеть его, чтобы что-то в нас менялось и мы становились чуть ближе к Богу, чуть более самими собой, такими, как нас замыслил Бог. Мы становимся более чем человеками, делаем шаг за пределы человеческой природы; Данте выражает это замечательным глаголом «пречеловечиться» (strasumanar), то есть выйти к тому, что превышает человеческое.
Удивительный опыт, который «вместить в слова нельзя», невозможно описать словами. А потому те, от которых он пока закрыт милостью Божьей, должны довольствоваться образом, примером. «Блаженны те, — восклицает Данте, — кто сами переживут этот опыт, и сами поймут и почувствуют».
Ту же мысль высказывал на полтора века раньше другой великий христианин — святой Бернард Клервоский, мы встретим его в заключительных стихах кантики, он будет сопровождать последние шаги Данте к Богу.
В замечательном гимне «Сладостная мысль о Христе» святой Бернард говорит: «Nec lingua valet dicere,/Nec littera exprimere: / Expertus potest credere, / Quid sit Jesum diligere» — ни словом, ни на письме (littera) выразить это невозможно; уверовать и понять, что значит любить Христа, может только тот, кто имеет этот опыт, кто это испытал.
Данте и святой Бернард хотят показать нам, что христианство — это не слова, а личный опыт. Можно попытаться о Нем рассказать, но слова всегда будут отставать, их всегда будет недостаточно. Нужно испытать на себе любовь Божию, и тогда жизнь переменится и станет «миром тем в мире сем»[218].
И Данте продолжает описывать рай:
[Когда вращающиеся небеса, Тобою вечно движимые (в оригинале у Данте буквально используется глагол «вечнодвижешь»; Данте вообще большой специалист по изобретению новых слов, точно передающих его мысль), потому что они стремятся к Тебе, «мой дух призвали», когда я понял, что также призван к раю, к Эмпирею, «гармонией, чей строй тобой живет», тогда я увидел, как «солнцем загорелись дали / Так мощно, что ни ливень, ни поток / Таких озер вовек не расстилали». То есть мне показалось, что я узрел море света, невообразимое озеро света, большего и представить нельзя. Эта бесконечность света, это море красоты так меня потрясли, что я «горел постигнуть их начало», испытывал незнакомое ранее, острейшее желание узнать, что рождает эту гармонию и красоту.]
Данте переполнен гармонией и светом. Гармония и свет — свойства рая, это способность видеть и чувствовать реальность не просто как нечто хорошее, но как ослепительно прекрасное, как бесконечное море света и музыки. Это обострение до предела основных чувств: зрения и слуха.
Я смог это прочувствовать лучше, когда первый раз оказался в пустыне, где зрение и слух открылись для меня совершенно по-новому, потому что это был совершенно новый опыт. В пустыне ты находишься среди неба. Тебе не нужно поднимать голову, чтобы увидеть звезды, они прямо перед тобой, вокруг тебя, повсюду, кажется, что можно срывать их полными горстями, что можно погрузить в небо руки.
Так же и слух. В пустыне я обнаружил, что то, что мы обычно зовем тишиной, — вовсе не тишина, в ней фоном всегда идут различные шумы. Это понимаешь, только когда внезапно они исчезают. Один из моих сыновей, который в пустыне уже бывал, показал нам, как это работает. Он отвел брата на расстояние шестисот-восьмисот метров, а потом позвал его тем голосом, который обычно используется в разговоре на расстоянии метра друг от друга, и тот обернулся, он услышал. Мы с женой были поражены, и тут же включились в игру и стали ему говорить: «Сделай то… сделай се», и он все слышал! На расстоянии восьмисот метров он слышал так, будто был в двух шагах. То есть слух обостряется настолько, что звук игры на скрипке мог бы показаться оркестром семи ангельских хоров. Там я почувствовал, что значит по-настоящему слышать, как слышат ангелы или святые, без шума на заднем плане, и что значит по-настоящему видеть, когда ничто не заслоняет предмет.
[Беатриче посмотрела на меня и сразу все уразумела, потому что, как мы уже говорили, достаточно просто смотреть друг на друга. Она увидела и поняла, что мне было нужно, в чем были мои сомненья, и ответила раньше, чем я успел спросить.]
[ «Ты кажешься расстроенным, — говорит Беатриче Данте. — Ты должен превозмочь неверный домысл — ты сам себя обманываешь, и оттого не можешь увидеть и понять; если бы ты его „отбросил прочь“, то понял бы, „что непонятно“». Так и мы все — мы не способны увидеть, потому что не умеем по-настоящему смотреть, нам застит заранее сформированный образ, а потому мы не можем проникнуть в суть вещей.]
Беатриче терпеливо объясняет Данте, что он уже не на земле, «все, мы уже отправились, ты движешься быстрее молнии». А надо сказать, что, согласно вполне принятой во времена Данте физике Аристотеля, молния — единственный вид огня, движущийся сверху вниз, потому что обычно огонь устремляется вверх. Ты движешься вверх, к Богу, подобно огню («обратно»), но быстрее молнии, ударяющей в землю.
[Краткий ответ ее — когда б и мы умели обходиться «улыбкой, речью небольшою»! — рассеял мои первые сомнения, но сразу же породил новые: как это я лечу? «Как я всхожу столь легкою средою?» Я все еще обладаю телом, как я могу быть легче воздуха и огня?]
[Она обернулась, посмотрела на меня, как мать смотрит на ребенка, бредящего в жару, вздохнула, сострадая, испытывая бесконечную жалость к человеку, который понять и вместить не может, и начала объяснять.]
Какая нежность между Данте и Беатриче! Нежность мамы к ребенку! Но еще удивительнее то, что Данте на самом деле на протяжении всей кантики ощущает себя ребенком на руках у матери, ребенком, который смотрит, дивится и учится новому, который хочет научиться любить и понимать, защищенный бесконечным доверием к матери.
[218] «Рассказывал ли я вам уже о Манфредини? Манфредини, епископ Болоньи — один из величайших епископов нашего, столь бедного на выдающихся представителей клира, времени. Однажды мы шли вечером в церковь, опаздывали, перепрыгивали через ступеньку, спускаясь по какой-то лестнице. И вдруг Манфредини взял меня под руку. „Чего?“ — спросил я. „Подумай только, Бог стал человеком, родился человеком…“ Он сделал шаг, потом вернулся. „Невероятно, это что-то потустороннее!“ И я ответил ему совершенно серьезно: „Потустороннее. По эту сторону. Действительно, невероятно“» (Луиджи Джуссани. Можно ли жить так? Особый подход к христианскому существованию. М.: Культурный центр «Духовная библиотека», 2007. С. 127).