Песнь, к чтению которой мы приступаем, посвящена сердцу, данному нам Богом при Творении. Это сердце — чистое желание Его Самого, стремление, любовь, желание звезд, бесконечности, Бога. Мы уже близки к сердцевине и самого «Чистилища», то есть песни семнадцатой. Здесь же, в песни шестнадцатой, Данте встречается с душами гневными: озлобленными, импульсивными, теми, кто, вместо того чтобы рассуждать разумно, отвечает раздражением. Такими правит гнев, а не рассудок. Инстинкт, а не ум. Не случайно песнь открывается характерным описанием, которым Данте словно говорит: «Жизнь в злобе, раздражении — это не жизнь, это очень похоже на ад, мрак ада».
[Мрак ада и ночь, лишенная всякого света («лишенная своих планет»: напомню, в средневековой терминологии и звезды, и луна, и солнце называются планетами), под скудным небом (скудным, ибо лишенным света и затянутым самыми плотными и серыми облаками, какие только можно себе представить) не так плотно застилали мне глаза, как дым, накрывший нас, когда мы вошли. Этот дым был настолько плотным и едким, что его можно сравнить только с дымом ада. Плюс ко всему он еще и нестерпимо жег глаза («Глаз, не стерпев, невольно закрывался»), словно кто-то тер их чем-то шершавым («ворс нещадно был суров»). Поэтому «спутник мой», проводник, Вергилий, «придвинулся слегка». Проводник — человек знающий и надежный. Он знает, куда ведет, и я могу ему доверять (это два необходимых условия, чтобы идти за кем-либо). «Спутник мой» приблизился и подставил мне свое плечо.]
Данте сравнивает себя со слепым, которому приходится следовать за тем, кто ведет его, чтобы не потеряться, чтобы не столкнуться с чем-то опасным или даже смертоносным. Жить как слепец, не различая добра и зла, лжи и истины, радости и боли, все равно что жить, как умерший — «так горько, что смерть едва ль не слаще». Такая жизнь порождает страх. Страх — детище мрака, слепоты. Страх рождается от неизвестности.
[Я следовал за ним и слушал его слова: «Держись, не отрываясь!» Будь бдителен, не отдаляйся от меня, доверься мне, иди за мной, чтобы не остаться в одиночестве.]
[В этом мраке, в полнейшем дыму, я начал различать голоса, каждый из которых молился, просил мира и милосердия у Агнца Божия, берущего на себя грехи мира, — «пред Агнцем Божьим, снявшим с мира грех». (Агнец, помимо всего прочего, — животное, символизирующее кротость, противоположность гнева.)]
[В качестве вступления каждый из них читал молитву «Агнец Божий»; они произносили слова одновременно и одинаково, «в полном единенье».]
Если грех, от которого они очищаются, — это гнев, то путь к очищению — кротость. Если раньше они жили во вражде, то теперь живут в согласии. Слово «согласие» в латинском языке является родственным слову «сердце». Их сердца едины, они одно сердце, одна душа, сказали бы мы. Они на самом деле едины, ибо признают друг в друге единый корень, единое сердце, единое желание.
Данте ничего не видит, этот вопрос звучит в темноте.
[ «Они сбрасывают с себя гнев, освобождаются от его рабства, „расторгая“ (то есть разрывая, распутывая узы)».]
Гнев ослепляет. Когда мы говорим о человеке, который вне себя от гнева, мы употребляем выражение: «Гнев застил ему глаза». Образ дыма действительно передает ситуацию, в которой находится человек, ведомый гневом, инстинктом. Разум оставляет его, и он уже ничего не видит. «Помутиться разумом» — еще одно выражение из этой серии. Когда человек теряет ясность разума, он теряет реальность. Он теряет связь со всем сущим; он неспособен познавать и любить.
[ «Кто ты, идущий через дым (имеющий, в отличие от нас, настоящее тело) и говорящий о нас так, словно все еще меришь время „календами“ (от лат. kalendae — дни, с которых начинается месяц; отсюда „календарь“)? Ты, кажущийся живым, имеющий тело и измеряющий время так, как если бы ты еще жил на земле, где время измеряется в месяцах».]
[Вергилий сказал мне: «Ответь на поставленный вопрос и воспользуйся случаем, чтобы узнать,
в верном ли направлении мы идем».]
«О творенье!» (ит. creatura. В оригинале Данте обращается к духу именно таким образом, в то время как здесь обращение «О ты». — Прим. перев). Почему используется слово «творенье»? От чего должен очиститься человек в чистилище? От гордыни, самонадеянности; от мысли, что он сам творит свою жизнь, от отказа принять свою тварную природу. Поэтому души, которых встречает Данте, определяются как «творенья». И далее: «[ты] осиянный светом, / Взойдешь к Творцу». Ты тварен. Тварность — определение человека, с которым мы постоянно встречаемся в «Чистилище». Ты — связь с Тем, Кто сотворил тебя. Цель чистилища, а значит, цель жизни — вернуться к той красоте, к той чистоте (к тому самому «чист и достоин»), какую Бог дал тебе изначально: «Если не обратитесь и не будете, как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18: 3). Иными словами, если вы не признаете — с готовностью, без лишних слов, что принадлежите Творцу, у вас не будет счастья, не будет блага в жизни. Поэтому, «о творенье», если ты пройдешь со мной, то услышишь нечто удивительное.
[Я пройду с тобой и выполню твои просьбы, покуда мне это будет дозволено. И если дым не позволяет нам видеть друг друга, то слух заменит зрение.]
[Я поднимаюсь по чистилищу «повитый пеленами», то есть облеченный, одетый в тело, которое истлеет после смерти. Я уже прошел через муки «глубин» — то есть ада.]
[Если даже Бог принял меня и пожелал, чтобы я увидел рай («раз угодно Божьему суду, / Чтоб я увидел горние палаты») столь необычным образом, прошу, поведай мне, кем ты был до смерти, и подскажи, в верном ли направлении мы идем; мы последуем твоим словам.]
О ломбардце Марко (во времена Данте флорентийцы называли Ломбардией весьма обширную часть Северной Италии) мы не знаем практически ничего. Данте лишь говорит, что этот человек «изведал свет». Изведал свет, узнал мир, понял, как устроен мир. «И к доблести стремился (к какой доблести? Исследователи поясняют: тот, кто считает себя человеком света, то есть живущий при дворе, покровительствуемый властью, дорожит определенными ценностями, связанными с социальной ролью, с социальной средой: для человека придворного такой ценностью была доблесть, благородство души), / Куда стрела не метит уж ничья» [я стремился к тому, к чему тогда стремились все; теперь же каждый опустил свой лук, той цели уже нет, от тех ценностей все отказались]. Потом он отвечает на вопрос Данте: «Да, ты идешь правильно».
[Прошу тебя помолиться обо мне, когда придешь.]
Вновь звучит тема заступнической молитвы, которая каким-то образом сокращает путь чистилища. Мы подходим вплотную к теме индульгенции, которую, наверное, стоит прояснить, потому что, возможно, большинство из вас представляет ее так же, как мне рассказывали о ней в школе при изучении лютеранской реформы: нечестное и некрасивое деяние, измышление очередного Папы с целью повысасывать деньги из бедных христиан и наполнить казну Ватикана. Однако это не так. У истоков индульгенции стоят христианские понятия заслуги и общения святых. Катехизис учит, что мы спасены заслугами Христа[167]. Своей жертвой Иисус, если можно так выразиться, оплатил за нас долг перед нашим хозяином — дьяволом (слово «искупление» в латинском языке означает как раз выплату определенной суммы для освобождения раба) и освободил нас от этого рабства. Однако мы становимся причастными заслугам Христа, искупившего нас, не пассивно (не нужно думать, что Иисус тащит нас наверх, а мы просто позволяем себя тащить); эта же динамика вовлекает и нас. Поэтому все, кто причастен жизни Иисуса, — все христиане — включены в этот процесс. Заслуги одного ведут к спасению всех. Отсюда и рождается христианская ценность жертвы: ты можешь быть больным, прикованным к постели, не способным ничего сделать для спасения мира, но, когда ты приносишь в жертву Богу свою боль, страдание, в силу общения святых — в силу той таинственной, но реальной связи, которая объединяет всех христиан, образующих «тело Христово», по словам апостола Павла (Еф. 4: 12; Кол. 1: 24), твоя жертва помогает спасению кого-нибудь другого, кто может жить, например, в Китае или Африке. Этот принцип действен не только для живых, он связывает живых и мертвых; вот почему заслуги живого могут способствовать спасению (в данном случае — сокращению времени покаяния) души в чистилище[168].
Понятие заслуги настолько широко, что может оказаться и размытым. С годами Церковь начала указывать на отдельные деяния как на особые заслуги: среди них молитва, паломничество, телесный пост как добровольно принятая на себя жертва. Такие деяния и по сей день считаются типичными способами получения заслуги — для себя или для других. Помимо названных, конечно, к заслугам относятся дела милосердия — те самые «семь дел милосердия», о которых говорится в катехизисе; даже не семь, а четырнадцать (семь для тела и семь для души). Помните их? От «накормить голодного» до «научить непросвещенного» (сколько заслуг у преподавателей!) и так далее. Среди дел милосердия есть и милостыня, которая дается или непосредственно нуждающемуся, или тем, кто занимается нуждающимися. Сколько больниц, школ, домов призрения родилось и устоялось благодаря подаяниям тысяч и тысяч благодетелей! Известно, что в средневековых учетных книгах отводилась особая страница для оформления дохода лица по имени Мессер Доминеддио[169] (вторая часть звучит как слитное произнесение слов «Господь Бог». — Прим. перев.). Жертвователи таким образом споспешествовали как благу получателей милостыни, так и спасению своей души или души тех, на кого они хотели распространить заслугу своего благодеяния.
Проблема в том, что, как только заходит речь о деньгах, мы оказываемся на очень скользкой почве (это очень хорошо осознавали люди Средневековья, когда называли их дьявольским пометом). Ведь милостыня, в отличие от паломничества, поста, дел милосердия, не подразумевает личного делания, а печать первородного греха лежит на всех людях; поэтому, если можно так выразиться, искушение спасти душу малой ценой все больше укоренялось, чему потворствовали и служители Церкви (они тоже не без греха), получавшие от этого выгоду. Таким образом изначальный дух этого деяния искажался, что доводило до появления самых настоящих «тарифных сеток», где определенной сумме соответствовало то или иное количество дней (или месяцев — не важно) сокращения мучений.
После перенесения папского престола в Авиньон контроль государства над Церковью усилился, и многие епископы и кардиналы стали назначаться не по их добродетелям, а по желанию короля. Служители Церкви придавали все большее значение денежному аспекту индульгенции, в отдельных случаях превращая эту практику в торговлю, что и возмутило Лютера. Последний, однако, вместо того чтобы подвергнуть жесточайшей критике отклонения в системе (что было бы совершенно справедливым), решил пойти по наикратчайшему пути. Чтобы пресечь зло на корню, он отверг сам факт индульгенции, не заметив, что таким образом отсек центральную идею христианства — тот факт, что последователи Иисуса причастны преображающему деянию, которое порождает Он Сам. В конце концов он придет к мысли о том, что благодать Христова спасает человека только в смысле приведения его в рай, но не влияет на его земную жизнь. Здесь открывается еще одна большая тема, но пора вернуться к Данте.
[Да, обещаю («твое желанье я свершу»), что буду молиться о тебе. Однако меня гложет одно сомнение, и я не успокоюсь, пока не найду ответа на свой вопрос.]
[У меня уже было это сомнение (оно родилось в предшествующем диалоге в другой песни); но раньше это было просто сомнение, а теперь, когда ты так говоришь, оно усугубилось.]
[Мир летит к чертям. Мир лишен всякой добродетели, добра больше нет, и кажется, что зло побеждает.]
Как часто, жалуясь, мы говорим то же самое: «Нет больше нравственности. В мое время все было иначе…» И Данте так говорит. Он не единственный: в любую эпоху найдется человек, сетующий на зло времен. Поэт Шарль Пеги замечает: «Дурное время было и при римлянах». Однако продолжает: «Иисус <…> не прятался за дурным временем. <…> Он использовал Свои три года. Но Он их не потерял, не употребил их на то, чтобы стенать и ссылаться на дурное время. <…> Он это остановил. И как просто. Создав христианство. <…> Он никого не заклеймил, не обвинил. Он спас. Он не обвинил мир. Он спас мир»[170]. Утешимся. Зло было во времена Римской империи и во времена Данте — есть оно и сейчас. И есть Иисус, есть христианство, которое спасает нас, которое позволяет нам смотреть на зло времен с уверенностью, что судьба мира, даже судьба злых времен — благая судьба.
Вернемся к вопросу, который Данте обращает к Марко. В мире нет добродетели; более того, он словно кишит злом, постоянно порождает зло; из чрева мира непрестанно изливается всепоглощающее зло.
[Объясни мне, почему существует все это зло? Зачем нужна боль, зачем не быть добру? Укажи мне причину, чтобы я мог ее увидеть, понять и передать другим, объяснив, почему мы дошли до такой жизни. Кто-то считает, что она «в небесах», и обвиняет звезды, Божью волю, полагая, что глубинная причина зла находится вне нас: так предначертано, такова судьба. Другие, наоборот, ищут ее «внизу», то есть видят корень зла здесь, на земле, в пределах человеческой ответственности.]
Здесь можно долго рассуждать. Сейчас развелось столько магов, астрологов… Повсюду гороскопы, заклинания… Может быть, никогда наш мир не был столь языческим. Наверное, стоит обратиться ко временам до рождения Христа и вглядеться в человека, который настолько безрассуден и напуган будущим, что верит пророчествам и гороскопам, чтобы защититься от жизненных ударов и потрясений. Потом наступило христианство. Святой Августин положил конец сомнениям, утверждая, что не звезды, а человеческая воля решает судьбы мира[171]. Христианство привнесло в мир идею спасения, поэтому основной вопрос теперь не в том, чтобы предугадать, что произойдет завтра, а в том, чтобы жить ради вечности. Однако, как говорит Честертон, «с тех пор как люди больше не веруют в Бога, это не значит, что они не веруют ни во что, а значит, они веруют во все»[172].
[167] «В силу чего мы надеемся получить от Бога вечную жизнь и благодать, необходимую для ее достижения? Мы надеемся получить от Бога вечную жизнь и благодать, необходимую для ее достижения, потому что Он, бесконечно добрый и верный, обещал нам их заслугами Иисуса Христа» (Catechismo di Pio X, n. 239 [Катехизис Пия X, п. 239]).
[168] «Что такое индульгенция? Индульгенция — это отпущение временного наказания за грехи, которое Церковь при выполнении определенных условий уделяет верным, находящимся в Христовой благодати, распространяя на них заслуги и искупительные деяния Иисуса Христа, Богородицы и святых, составляющие сокровище Церкви» (Catechismo di Pio X, n. 386 [Катехизис Пия X, п. 386]).
[169] См. с. 24.
[170] Шарль Пеги. Вероника, или Диалог истории и плотской души // Шарль Пеги. Избранное. М: Русский путь, 2006. С. 71–73.
[171] «Те, которые полагают, что звезды определяют помимо воли Божией, что мы будем делать, какие будем иметь блага или какие претерпим бедствия, должны внушать справедливое отвращение всем: не только исповедывающим истинную религию, но и тем, которые желают быть поклонниками каких бы то ни было, хотя бы и ложных богов. <…> В противоположность этим святотатственным и нечестивым попыткам мы утверждаем, что Бог знает все прежде, чем оно совершается, и мы делаем по доброй воле все, что чувствуем и сознаем как свое добровольное действие» (Блаженный Аврелий Августин. О граде Божьем. Кн. 5, гл. I, IX).
[172] Данное высказывание предположительно приписывается Честертону в романе Умберто Эко «Маятник Фуко» (гл. 118).