Тем временем его давний товарищ, продолжая свое подвижничество, достиг высшей степени святости и прославился великими чудесами. Когда же пришел день его кончины, то иссохшее тело его просияло и наполнило воздух благоуханием. Вскорости над его чудотворными мощами был построен монастырь[159]. Рассказчик комментирует: «Все грехи не беда, кроме только одного — уныния»[160]. Уныние, или отчаяние, — это отсутствие надежды, прощения, любви.
Зачем я пересказываю вам этот текст? После возвращения я стал все больше сомневаться: насколько я понимаю Данте и его «Чистилище»? Ведь я морализатор, как один из этих отшельников. Я тот, кто до сих пор считает, что воспитание или святость ведет к отсутствию грехов. Я отделяю опыт греха от опыта веры, полагая, что, если у человека есть вера, он не должен грешить. Точно так же матери говорят детям: «Да, я люблю тебя, конечно, это же очевидно! Ты меня тоже любишь, конечно же, ведь ты мой сын. Однако… однако в этом и вот в этом, а еще вот в этом тебе стоит измениться». Возмущение злом словно отдаляет нас не только друг от друга, но и от себя самих. Кто из нас способен сейчас совершить два осознанных поступка? Первый поступок — встать и рассказать всем о совершенном вами зле, истинно, искренне, честно сознавая ваши грехи и немощи. Кто из нас может сказать: «Я утопил любовь в удовольствии, грязи и смерти. Я предал, охулил, убил, я совершил все это», — как Мигель Маньяра?[161] И кто из нас с той же силой и даже с еще большей уверенностью готов встать и возгласить: «О, счастливая вина, заслужившая столь славного Искупителя!»? Это слова, которые Церковь ежегодно повторяет в пасхальную ночь, «felix culpa…». Кто из нас смотрит таким взглядом на своих друзей? Смотрел ли я когда-нибудь на своих друзей, сознавая их слабость, низость, их предательства, неверность и при этом возглашая: «О, счастливая вина, которая может быть прощена!»? А между тем это и есть начало чистилища, начало пути, условие пути. Недавно я прочитал у отца Джуссани слова, сказанные им в 1975 году: «Когда я вспоминаю о Тебе на постели моей, то размышляю о Тебе в ночных бдениях [ночные бдения мне хорошо знакомы по опыту]: ночные бдения — символ беспокойства человека. Он или переел, или в чем-то разочаровался, или стремительно обанкротился. Он согрешил, он предал. И он же говорит: „Ты помощь моя, в тени крыл Твоих я возрадуюсь“»[162].
Куда же подевались рысь, лев и волчица? Они окончательно побеждены? «Похоть, лихоимство и власть», о которых говорит поэт[163], побеждены? Данте преодолел их, или они все еще сопровождают его? Преодолел, но сопровождают. Когда мы читаем «Божественную комедию», нужно всегда держать в уме песнь тридцать третью «Рая», то событие, в котором участвует Данте. Нужно снова и снова обнаруживать, что только в силу опытного знания о факте, о любви, перевернувшей ему жизнь, он может взять перо и бумагу и, если можно так выразиться, ежечасно встречаться с рысью, львом и волчицей, и восклицать Miserere, и вновь доверяться Евангелию, и преодолевать ад, и проходить путь чистилища. Можно ли отрицать, что вина и прощение сосуществуют? Может быть, нам стоит еще раз перечитать песнь первую «Чистилища»? Мне бы очень этого хотелось, потому что сегодня «Чистилище» застает меня именно в таком положении. Постоянно держа в уме вопрос, который заботит Православную Церковь и который был мне задан, я ощущаю потребность узнавать Католическую Церковь, Запад, нашу и мою историю. Мне хочется понять, возможно ли через призму «Чистилища» смотреть на вещи не морализаторски, а так, чтобы пресловутые похоть, лихоимство и власть, наши действительные грехи — мои, твои — не имели в суде над нами окончательного слова.
Когда я обсуждал эти вопросы с другом, который посвятил жизнь Богу (дав обеты), то в какой-то момент подумал: «Черт возьми! Этот человек решился пообещать, что всю свою жизнь будет жить в нестяжательстве, целомудрии и послушании. Целомудрие — это противоположность похоти. Нестяжательство — противоположность лихоимства. Послушание — противоположность власти. Так, значит, это возможно? Возможно или невозможно? Чем он лучше меня? В чем здесь загвоздка? Где в моей жизни — в моей сегодняшней жизни — обитают лев, рысь и волчица и в чем их поражение, в чем — победа над злом?» Что мы должны искать, читая «Чистилище»? Что должно нас интересовать в этой части? Почему Данте поместил вопрос о любви именно в «Чистилище»? Разве не логичнее было бы объяснить природу Бога как любви и Троицы (а значит, и природу человека, созданного по Его образу и подобию) в «Рае»? Почему в «Чистилище»? Да потому, что природа Бога (а значит, и моя природа) становится понятной только в жизни, только в опыте свободы, только изнутри.
Потому я был в Каире, где произошла моя встреча с исламом. Я посетил множество мечетей и всякий раз выходил оттуда с чувством тревоги. Я привык заходить в церкви: в церковь ты можешь зайти в абсолютном беспамятстве, но ты входишь — и там кто-то живет. В церкви кто-то присутствует: она вся построена на идее, что этот Кто-то существует! В мечети же я этого не почувствовал. Я вошел, огляделся и подумал: куда идти? Я растерялся, так как никого там не встретил: ни таинства, ни присутствующего Бога.
Вернувшись домой, я снова стал перечитывать Данте, снова с самого начала. Я сказал себе: «Данте смог начать книгу таким образом, потому что он сам был объят немыслимой любовью, близостью, повседневным присутствием чего-то великого». Не просто закон, а присутствие! Именно поэтому он и смог взглянуть на рысь, льва и волчицу через призму последней терцины «Рая». Он жил этой терциной, что стоило ему многих лет молитвы, созерцания, рассуждения, философии, покаяния и поста (затрагивавшего и произведения, которые он писал — нередко он обрывал их). Ему потребовались годы упорного труда, чтобы проникнуть в этот факт, в это событие, в эту любовь, — и оттуда, изнутри он смог сказать то, что сказал.
Введение закончено, так что приступим. Я не мог начать эту беседу иначе. Мне действительно жизненно необходимо понять, каково, например, значение слезинки самого пропащего человека, который всю жизнь живет лишь для себя, а на пороге смерти, истощенный, изничтоженный, испускает вздох: «Мария!» — и спасается, попадает в рай. После того как мне пришлось увидеть все то, о чем я рассказал, после того как у меня сложилось несколько фрагментов гигантской мозаики мира, эта слезинка приобретает такую ценность, в ней заложен такой смысл, такое значение для всего мира!
Я не могу поверить, что Данте насчет этой слезинки слукавил. Это слеза, источающая благодать Божию.
Благодать источается вместе с кровью. В этой слезинке — смысл мгновения. В ней весь смысл настоящего, которое спасает человека от зла, и спасает не одну жизнь, но целые века жизни во зле. От таких мыслей захватывает дух! Значит, не существует зла, которое помешало бы Богу просочиться в твое настоящее, если ты чист перед Ним хоть на мгновение. Миг свободы — и Бог уже вытаскивает тебя за волосы. Вот что в этой слезинке.
Итак, песнь третья «Чистилища». Мы еще в предчистилище, еще не вступили в пределы собственно чистилища.
Вспомним сюжет. Данте и Вергилий задержались, потому что встретили Каселлу и остановились, очарованные его пением. Катон призывает их криком, и все души, бывшие с ними, разбегаются, а путники вновь отправляются в дорогу. Данте говорит о себе:
Данте вновь прибегает к Вергилию. Сколько раз мы уже видели и сколько раз еще увидим в нем это смиренное признание необходимой соотнесенности кем-то и необходимого труда. Ведь Истина — это не плод сумятицы в наших умах, не из этого она произрастает; Истина, возможность совершить шаг вперед, всегда становится явной благодаря сопоставлению, соразмерению себя с учителем, за которым ты следуешь, благодаря тому, на кого ты смотришь. «Куда б я устремился, одинокий? / Кто путь бы мне к вершине указал?» Как возможно в жизни идти, не имея никого, за кем следовать, к кому прислушиваться?
И тут он увидел Вергилия в сокрушении, раскаянии: тот позволил Катону поднять на него голос — он, которому следовало быть вождем, проводником. Вергилий в «Чистилище» на самом деле человек такой же, как мы, он тоже следует за кем-то. «О совесть тех, кто праведен и благ» — совесть, испытывающая боль даже из-за такой незначительной ошибки. Не разочарование, не скандал — боль. Мы опять возвращаемся к теме греха, о которой уже говорили: когда нас возмущают наши грехи или мы испытываем разочарование, это недоброе чувство, оно не имеет ничего общего с христианством. Разочарование — плод самолюбия. Боль — плод любви. За свое зло, за свои грехи человек чувствует боль. Если он разочарован, возмущен, это — от дьявола.
«Избавить шаг от спешки…» Вновь приходит на ум все сказанное в прошлый раз о терпении. Вот оно — время, вот ценность времени. «Спешка — плохой советчик», — говорят в народе. Спешка — от дьявола; это не что иное, как самонадеянность того, кто хочет избежать напряженного труда. Крестьянин не спешит. Связанный с землей, крестьянин знает, что сроки не в его власти, он должен ждать. Но это ожидание не пустое. Он знает, что, ожидая, должен трудиться. Поэтому он вскапывает землю, обрабатывает ее, заботится о ней, убирает камни и сорняки, и потом ему снова нужно перекапывать, разрыхлять, поливать, увлажнять, укрывать; из раза в раз он должен обрабатывать землю, которая всегда кажется одинаковой. Крестьянин знает, что время (которое принадлежит Богу) и терпение (добродетель, которую он призван взращивать в себе) дадут плод в сроки, установленные не им. Жизнь действительно такова. Спешка «в движеньях неприглядна»: она разрушает, загрязняет, отравляет каждое действие ложью. Какое нужно терпение! Какую любовь, какое милосердие нужно иметь, чтобы проявлять терпение! Какое терпение нужно иметь матери, чтобы ее ребенок мог делать неверные шаги и падать много раз, прежде чем научится ходить! Терпение — это самая настоящая любовь.
Оставив спешку, я тоже поднял голову: «Мой ум, который все не мог никак / Расшириться, опять раскрылся жадно». Только подумайте: Бенедикт XVI сделал слоган «расширение разума»[164] одним из самых важных призывов своего понтификата. Необходимо расширить разум, поднять голову, охватить взглядом всю широту вещей. Ведь мы так часто живем урезанным, приниженным умом: «…хотя призывают его к горнему, он не возвышается единодушно» (Ос. 11: 7). Наш же ум по природе своей «жаден». Жаден — значит, открыт, огромен, полон желания. Следуя своей природе, ум, который никак не мог раскрыться, наконец расширился до полноты всего желания, поднял голову: «И я глаза возвел перед стеной, / От моря к небу взнесшейся громадно», то есть взглянул на гору чистилища.
Данте замечает, что солнце светит ему в спину («Свет солнца, багровевшего за мной»), и видит перед собой свою тень («Свет <…> / Ломался впереди меня», то есть лучи света не проходили через него). Однако он не видит тени Вергилия, и ему страшно. Это так показательно! В основании страха всегда одно и то же — одиночество. Сам ты можешь чего-то не знать, но если рядом учитель, тот, кто знает, — страх побежден. Когда отец посылает сына в погреб за вином, ребенку может стать страшно. Но если папа говорит: «Пойдем-ка спустимся в погреб за вином», — тогда, держась за отцову руку, малыш готов хвост накрутить хоть самому дьяволу! Данте на мгновение ощущает, что может остаться в одиночестве, но тут же слышит голос Вергилия, который мгновенно понимает его тревогу, и укоряет: «Чего же ты боишься?»
«Разве ты не веришь, что я останусь с тобой? Почему ты сомневаешься в моей верности? Можешь сомневаться в себе, но не во мне! Почему ты сомневаешься, что я твой товарищ и отец, что я поведу тебя по пути?» Здесь ставятся все вопросы воспитания.
Один мой друг, преподаватель, рассказал мне эпизод, глубоко меня поразивший. Школьная экскурсия, выезд в другой город, классическое объявление в духе «встречаемся в два тридцать ровно, не опаздывать». Перекличка — четырех девочек не хватает. Он говорит остальным: «Идите к автобусу, я их подожду», — и остается ждать под дождем посреди площади. Полчаса — они не идут. Он сердится, набирает номер одной из них: «Где вас черти носят?» — «Извините, мы скоро будем, мы потерялись, но скоро будем». Три пятнадцать. Три тридцать. Через час наконец объявляются. Он, уже в ярости, не говорит им ни слова и идет к автобусу. Они молча следуют за ним. Экскурсия продолжается, они заходят в музей — и он забывает об этом эпизоде. Вечером за ужином его взгляд случайно задерживается на их столике и пересекается со взглядом одной из них. Как только он смотрит на нее, она начинает плакать. Он, гордый, встает, подходит к ней и начинает свою проповедь. А она в слезах ему говорит: «Профессор, ведь я прекрасно знала, что поступила плохо, я на самом деле старалась приехать вовремя, но мы потерялись; мы знали, что нужно было выходить раньше, и всю дорогу бежали, поскольку знали, что неправы. Я плачу, потому что вы на меня больше не смотрите, вы меня еще не простили». Его удивил такой ответ, и он спросил, почему она так жалеет об этом. И знаете, что она ему ответила? «Потому что потом вы пошли в музей, а я нет; я пропустила экскурсию, потому что мне хотелось только, чтобы вы простили меня».
Вдумайтесь, разве не так происходит в жизни? Через прощение ты вновь обретаешь бытие; без прощения ты его теряешь. Одиночество, отсутствие прощения и милосердия — это не проблема добрых чувств. Прощение поддерживает твою связь со всем бытием, с тобой самим и с миром. Любовь — канва всех отношений. Если она есть, ты можешь находиться в отношении со всем миром, смотреть на него, твердо стоять на ногах. Если ее нет, все рушится. Первым рушится ощущение себя самого и бытия, которое ты теряешь. Ты все теряешь. Так почему бы тебе не начать доверять?
Как часто родителям хочется сказать эту фразу своим детям: «Ведь я с тобой, и ты не одинок».
У меня нет тени, объясняет Вергилий, потому что нет и тела, ведь оно погребено в Неаполе, куда было перенесено из Бриндизи («Брундузия»).
Поэтому не удивляйся тому, что я не отбрасываю тени, ведь мое тело необычно, это тело души из потустороннего мира, ожидающее воскресения. Не удивляйся этому, как не стал бы удивляться тому, что свет одного из небесных кругов (помните, Данте представляет Вселенную как китайскую игрушку из коробочек, вложенных одна в другую) не смешивается со светом других.
[Божьей премудростью («могуществом») все устроено так, что это странное тело все же переживает муки — жару, холод и различные лишения, но как это происходит, человеческий разум вряд ли способен постигнуть и объяснить себе исчерпывающим образом.]
Известнейшие слова, часто, на мой взгляд, понимаемые превратно. Данте говорит: безумец тот, кто считает, что разумом может быть постигнута «стихия / Единого в трех лицах естества», то есть Тайна Троицы во всей полноте, Бог в трех Лицах. Люди, с вас достаточно quia, довольствуйтесь рассмотрением фактов, вещей так, как вы их видите.
Некоторые исследователи и преподаватели объясняют, что Данте здесь отрекается от разума, словно говорит: «Видите? Вера не соответствует разуму. Разум — одно, вера — другое, они противоположны». Но это совершенная бессмыслица, так как первая терцина прочитывается в отрыве от второй, а нужно читать их вместе, в совокупности. Их смысл таков: не надейтесь своим разумом дойти до постижения Тайны Бога, ибо если бы это было возможно, то Марии не пришлось бы рождать. Мария же родила именно для того, чтобы вы могли познать Тайну, к которой разум в одиночку не может и подступиться.
Нельзя говорить, что мы не в состоянии понять Истину, ведь разум создан, чтобы понимать. Но в одиночку, своими силами, разум доходит только до потребности понимания, останавливаясь на пороге. Он даже понимает, что природа Бога в том, чтобы превосходить разум, что если Сам Бог не войдет в поле, доступное человеку, то есть в историю, Он останется для разума непостижимым. Иисус родился, умер, воскрес именно для того, чтобы разум наконец обрел возможность открыть Тайну, Бесконечность в соответствующих ему терминах, то есть как абсолютно рациональное действие. Вера как рациональное и свободное действие — именно в этом цель Воплощения.
Поэтому вы видели в прошлом тщетную жажду (напрасное желание познать Тайну) у людей, которые были настолько гениальны, что точно достигли бы цели, если бы человеческий разум был к этому способен! Однако им так и не удалось получить то, чего они желали всю жизнь (и отсюда «мука», боль). «Мы жаждем и надежды лишены», — описал такое состояние Вергилий в лимбе. Как часто эти слова приходили мне на ум в мечетях…
Только вдумайтесь: Аристотелю, Платону, этим ученым мужам древности, не было дано того, чем у нас обладает последний неуч. Непостижимо: у нас оно есть! Вот что такое христианство. Поэтому он, Вергилий, «взор потупил», и «горечь губы затаили»: ему хотелось плакать, потому что он находится там, где находится, и заключен там навеки.
[Мы подошли к подножию горы, откуда начинался подъем, который был бы не под силу даже атлету.]
Скалы, утесы, каких множество на Лигурийском побережье, — легкая лесенка в сравнении с этим описанием. И как только приходят Данте в голову подобные сравнения? Представьте, вы гуляете по побережью Лигурии и видите, как Данте карабкается на скалу…
[159] Владимир Соловьев. Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории // Сочинения. М.: Раритет, 1994. С. 353–355. (Пересказ притчи вольный. — Прим. перев.)
[160] Там же.
[161] См.: О. Милош. Мигель Маньяра. С. 83.
[162] Luigi Giussani. La familiarità con Cristo. San Paolo, Cinisello Balsamo. 2008. P. 61.
[163] Томас Стернс Элиот. Камень: Избранные стихотворения и поэмы. С. 138.
[164] «То, что в современном развитии разума является ценным, признается безоговорочно: мы все признательны за огромные возможности, которые он открыл человеку, и за дарованные нам достижения в человеческой области. Впрочем, этос научного сообщества выражается <…> в воле послушания истине, то есть в таком подходе, который является частью важных принципов христианства. Следовательно, моим намерением не было говорить об отступлении либо дать отрицательную критику; речь, напротив, идет о расширении нашего представления о разуме и его использовании» (Бенедикт XVI. Речь в университете Регенсбурга 12 сентября 2006 г.).