Содержание песни — последнее испытание Данте и вместе с тем прощание Вергилия. Учитель, отец уходит. Он уходит — и теперь дело за тобой. Задача каждого отца, каждого воспитателя — исчезнуть; подвести того, кто ему доверен, к нужной точке — и отойти, как святой Иосиф, «тень отца»[191] (в каком-то смысле каждый из нас — нареченный отец[192]). Вергилий прощается с Данте, и поразительным образом в песни трижды встречается слово «сын» и трижды — «Вергилий». В первый раз «Вергилий» и «сын» находятся в одном и том же стихе (здесь и далее имеется в виду, конечно, итальянский текст; в переводе М. Лозинского отмеченные автором закономерности соблюдаются не всегда. — Прим. перев.), словно сын еще не может отойти от отца, от проводника. Потом они на большом расстоянии друг от друга: «сын» появляется во второй раз в 35-м стихе, а «Вергилий» в 118-м. В третий раз они почти рядом, в стихах 126-м и 128-м. Такое построение ярко отображает суть воспитания как взаимоотношений. Сначала — полная зависимость, ребенок доверяется отцу, матери, учителю. Но какова цель воспитания? Ученик, сын должен стать самим собой; и это произойдет лишь при условии, что воспитатель постепенно отдалится и позволит ему идти самостоятельно. Нужно позволить ему двигаться вперед и поддержать его свободное действие, ведь в последнем никто — ни отец, ни мать, ни учитель — не сможет его заменить. Воспитатель — тот, кто сопровождает, кто призывает вверенного ему человека пойти на риск, проявить себя, проделать весь путь самому. В определенный момент никто не сможет встать на место сына, ученика, друга. «Лишь я один <…> / Приготовлялся выдержать войну»[193]: бывают моменты, когда никто не может тебя заменить, словно ты один во всей Вселенной и спасение мира зависит только от тебя.
Итак, в начале песни — единство, исходное объятие в одном стихе; потом — отдаление в эпизоде прохождения через огонь; и в конце — последнее трогательное объятие перед прощанием, «сын» и «Вергилий» на расстоянии в два стиха. Последнее — это уже не объятие двух прижавшихся друг к другу людей, а прощание тех, кто расстается.
На вершине кольца сладострастников Данте и Вергилий оказываются перед стеной пламени и ангелом.
[ «Блаженны чистые сердцем», ибо они узрят Бога, воспевает ангел. Однако, — продолжает он, — вы не сможете пройти дальше, если прежде не пройдете «укус огня», если огонь не опалит, не очистит вас, «святые души». Входите же в огонь и слушайте голос, зовущий и ведущий на ту сторону.]
[Но, как только я понял, что мне предстоит, «я стал как тот, / Кто будет в недро погружен земное»: я побледнел, как мертвец, почувствовал, что умираю. И сжал руки и наклонился вперед, словно, с одной стороны, приближаясь к огню, с другой — удерживая дистанцию; в моей памяти всплыли приговоренные к сожжению на костре, которых мне приходилось видеть, и я очень хорошо помнил их терзания.]
Данте словно говорит: нет, нет, я не смогу!
[Тогда Вергилий и Стаций обернулись ко мне и сказали: «Тебе может быть мучительно больно, но пламя несет в себе возможность жизни, а не риск смерти».]
Жертва, боль, которые заложены в нашей жизни, в наших отношениях с миром, тяжелы, но они тебе не враги; они существуют не ради смерти, а ради жизни. Как часто трудности видятся нам противоречием, препятствием; кажется, что они отрицают добро! Напротив, именно ситуации, когда жизнь сбивает тебя с ног — а ведь иногда она налетает на нас, как поезд! — несут в себе возможное благо. Сейчас оно неизвестно, но доверься, войди! Не устрашайся этого вызова, ведь его требует сама жизнь, он — для тебя.
Вергилий напоминает Данте об одном эпизоде, когда тот очень испугался: «Если я тогда помог тебе спастись, разве не могу я сделать это и сейчас, когда мы еще ближе к цели?» Звучит призыв — ясный, настойчивый: «Вспомни, вспомни!» Единственное, что позволяет принимать тяжесть жизни, очистительную жертву, которую она несет в себе, — это память. Помните сцену из фильма «Экскалибур», когда Мерлин собирает в круг рыцарей, возвратившихся после изгнания захватчиков, и говорит: «Соберем круглый стол, и всякий раз при встрече будем вспоминать этот миг, ибо удел людей — забвение»[194]. Забвение — проклятие для людей; память — жизнь. Два величайших события, запечатлевших религиозный опыт Ветхого и Нового Заветов, объединены словом «помнить»: «Помни, Израиль» (Ис. 44: 21) и «Сие творите в Мое воспоминание» (Лк. 22: 19). Помни, воскрешай в уме свою историю, не забывай того доброго, что пережил. «Вспомни, вспомни!»
[Не бойся, уверяю тебя, что, даже если бы тебе пришлось провести тысячу лет в этом пламени, оно не лишило тебя ни единого волоса.]
Этот огонь не опаляет материальное, это огонь очищения, он позволяет ощутить боль при сожжении совершенного зла.
[Если ты думаешь, что я тебя обманываю, приблизься к огню и попробуй сам: «Стань у огня и поднеси подол», поднеси край одежды, и увидишь, что он не горит.]
И, как и раньше («Вспомни!»), Вергилий усиливает призыв при помощи повтора: «Отбрось, отбрось все, что твой дух сковало!», оставь всякий страх. Что еще он может сделать? Он напомнил обо всем, что они пережили вместе. Неужели миг колебания, затруднения способен омрачить пережитый опыт добра и уверенности? Но ничего не поделаешь: Данте стоит как вкопанный, не движется с места. Так происходит и с нами, когда мы окаменеваем от собственного зла и страха что-то изменить, от страха довериться. Страх останавливает, парализует нас. Данте каменеет и не может двинуться с места.
Отец Джуссани вспоминает подобный эпизод. «Я хорошо понял это, вспомнив вдруг спустя так много лет о случае, произошедшем со мной в детстве. Я упорно просил взять меня в связку альпинистов, но мне отвечали: „Ты слишком мал“. Однажды мне сказали: „Если в июне тебя переведут в следующий класс, то ты первый раз пойдешь в связке“. Так и случилось. Впереди шел проводник, потом я, потом двое мужчин. Мы прошли уже полпути, когда вдруг я увидел, как проводник слегка подпрыгнул. Я находился от него на расстоянии трех или четырех метров. Нервно размахивая веревкой, я услышал, как он говорит мне: „Прыгай! Прыгай же!“ Я вижу, что передо мной расселина, а на расстоянии метра — другая расселина, а внизу — глубокий овраг. Я быстро обернулся, вцепился в выступающий край скалы, и трое мужчин не могли оторвать меня от нее. Я помню голоса, повторяющие мне: „Не бойся, мы здесь!“, и я сам говорил себе: „Глупый, они держат тебя“; я говорил это сам себе, но не мог оторваться от своей случайной опоры»[195].
Когда в горах продвигаешься по тропинке со страховочным креплением, тебя охватывает паника (со мной такое случалось), у тебя не движется ни один мускул. Любые советы, рекомендации бессмысленны, ты просто не можешь идти вперед. Что может сдвинуть тебя с места? «А я не шел, как совесть ни взывала». Умом ты знаешь, что правильно было бы пойти, но не можешь. Это описание того, как мы все живем. Апостол Павел говорит: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю» (Рим. 7: 19). Вопрос в том, где найти силу, чтобы возобновить путь? Что способно вновь привести нас в движение, когда кажется, что страх (причиной которому наше зло или зло наших друзей) побеждает? Когда сиюминутная слабость (из-за боязни изменения, обращения, вовлечения воли) вот-вот парализует, сведет на нет все? Что может вновь сдвинуть нас с места?
Видя оцепенение Данте, Вергилий, «чуть смущенный», испытывает грусть. Он уже сказал все, что мог сказать, исчерпал все аргументы. Каждый воспитатель в какой-то момент ощущает подобное бессилие; и именно в эти моменты может прийти искусительная мысль о коротком пути. Поступиться всем и сказать: я скорее сделаю это сам, подменю тебя, сделаю за тебя, найду решение, которое сам сочту верным, и приведу тебя в нужное место, избавив от трудностей и боли. Но такое невозможно. Бывают шаги, которые должен осуществить сам Данте (читай: каждый человек), — никто не может сделать их за нас.
И вот тут Вергилий пускает в ход последнее средство. Он называет Данте сыном (второй раз в этой песни) и напоминает ему о возлюбленной, о том, ради чего он живет, о том, что положило начало и его приключению, о блаженстве, которое он уже предощутил в любви к Беатриче. Он словно говорит: «Данте, посмотри на себя серьезно, как ты всегда делал. Помнишь, какое желание двигало тобой? Ведь именно желание чего-то благого, великого, истинного побудило тебя отправиться на поиски Беатриче». И это напоминание оказывается решающим.
[Как Пирам приоткрыл очи, услышав глас Фисбы, так и я, услышав имя Беатриче, пришел в себя, мое упрямство исчезло, оцепенение ушло.]
Данте упоминает эпизод из вавилонской мифологии, аналогичный истории Ромео и Джульетты: Пирам, поверив в смерть своей возлюбленной, пронзает себя мечом, но, умирая, когда она приходит и зовет его, на миг открывает глаза и в последний раз на нее смотрит.
Вновь ощутив широту и глубину своего желания, Данте пробуждается.
Вергилий сделал упор на то единственное, на что можно делать упор: человеческое «я» и безграничность желания, присущего человеку. Желание пробуждается вновь благодаря встрече, благодаря присутствию предмета любви. Оно проясняется, воспитывается и спасается перед лицом Христа. Так действует на Данте присутствие Беатриче, ее живой образ — «имя, милое мечтам». Сравните чувства поэта с источником чистейшей воды, который бьет ключом, омывает и оживотворяет все вокруг; или, если такой образ вам ближе, с деревом, цветущим вновь и вновь (в оригинале Данте употребляет глагол rampollare, означающий как «струиться, бить ключом», так и «пускать ростки, побеги». — Прим. перев.). Ее живой образ, присутствие — то, что оживает вновь и вновь, что цветет и позволяет цвести, и, таким образом, желание, пробужденное, приведенное в сознание, вновь обретает весь свой пыл, становится способным к движению.
Вергилий видит, что оцепенение Данте прошло, и обращается к нему: «Ну что, идешь? Не останешься же ты здесь навсегда!» — улыбаясь, как улыбаются ребенку, когда он капризничает, но успокаивается при обещании награды («прельстившийся сливой»). Какой нежный образ: Данте и мы словно дети, мы упрямимся в своих капризах, однако в ответ на добро (присутствующее в настоящем или предугадываемое) и на терпение того, кто непрестанно о нем напоминает, смягчаемся и начинаем доверять.
Вергилий поступает так, как подобает отцу, проводнику: идет первым. Кроме того, он просит Стация: «Ты иди третьим, чтобы он был рядом со мной, видел меня, чтобы мое присутствие его поддерживало» (до этого очередность была иной: впереди Вергилий, затем Стаций и Данте в конце).
Когда я вступил в пламя, говорит Данте, меня обжег такой непомерный зной, что, мне казалось, если бы меня бросили в плавленое стекло (имеется в виду та жидкая клеистая масса, из которой выдувают стеклянные изделия), то я ощутил бы в нем прохладу; в сравнении со зноем, который я испытал в этом огне, плавленое стекло показалось бы мне прохладой.
По поводу этого пламени исследователи высказывают разные соображения. Согласно одной из точек зрения, речь идет об особом виде очищения для сладострастцев, о которых говорится в предыдущей песни. Однако пламя находится у входа в земной рай, а потому все души, из какого бы круга чистилища они ни шли, должны сквозь него пройти. Возможно, этим Данте хочет сказать, что похоть — это порок, которому особенно подвержены отдельные люди; с другой стороны, слабость плоти касается всех, и поэтому все мы — кто-то больше, кто-то меньше — должны от нее очиститься.
Как бы там ни было, Данте следует за Вергилием.
Вергилий, как добрый отец (в тексте оригинала словам «добрый вождь» соответствует dolce padre, «нежный отец». — Прим. перев.), продолжает напоминать Данте о его желании, о Беатриче. Он словно ободряет Данте: будь на высоте своего желания; смотри, мы уже близко, «я словно вижу взор ее очей». Нам всегда нужен тот, кто видит башню Града и говорит: «Не бойся, иди за мной; хоть ты и не видишь цели, я вижу ее, цель перед нами, будь спокоен».
[как сказал им ангел: «Слушайте напев с той стороны», следуйте за голосом, который услышите оттуда; глас ангела, который ожидает вас по ту сторону];
Наконец они достигают прорубленного в скале последнего подъема, ведущего в земной рай. Их встречает ангел словами: Venite, benedicti patris mei, то есть словами Иисуса из Евангелия: «Приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира» (Мф. 25: 34).
Ангел, как всегда, представлен в виде яркого света — столь яркого, что на него невозможно взирать.
[191] Отсылка к роману Яна Добрачиньского «Тень Отца» (Изд-во францисканцев, 2012).
[192] См.: Нембрини Ф. От отца к сыну. С. 64 и далее.
[193] См. с. 79.
[194] Фильм кинорежиссера Джона Бурмена. США, 1981 г.
[195] Луиджи Джуссани. Религиозное чувство. М.: Христианская Россия, 2004. С. 149.