Люди поддались непомерной гордыне, соблазну построить лестницу до небес, и перестали понимать друг друга. А потом «Слово стало плотью». Слово, обладающее возрождающей силой (как воплощение и Воскресение Иисуса), вновь обретает способность служить речи. Победа над Вавилонским столпотворением и возможность восстановить силу слова — вот что случилось в день Пятидесятницы. Один говорит — и все понимают: «Парфяне, и Мидяне, и Еламиты, и жители Месопотамии, Иудеи и Каппадокии» (Деян. 2: 9). Мы слышим, что все они говорят на нашем языке, их язык нам понятен, — и это происходит здесь, на Земле, а не в потустороннем мире. Вот что содержат в себе слова «Пусть мертвое воскреснет песнопенье, / Святые Музы, — я взываю к вам»: они внезапно открывают перед нами новый мир, новый язык.
Данте продолжает:
Что видит Данте в первую очередь, выходя из ада? Свет, небо. Вновь увидеть небо означает, что человек поднимает голову. «Призванный к горнему» (см.: Ос. 11: 7), он наконец обращает взор ввысь и понимает, что существует «великое море бытия» (как он скажет позже[155]). Море добра, море красоты — красоты сущего, всего, что есть. Данте смотрит на все с волнением, с полнотой переживания, которые уже не оставят его. Открывается чистилище, — и первое, что он видит, не грязь и сажа, скопившиеся на нем. Уже позже он заметит их и скажет, что ему нужно омыться, очиститься. Но видите, какой может быть жизнь?! Человек обращает взор ввысь и обнаруживает, что существует! Он открывает для себя реальность как данность, удивительную данность. И тогда Данте всеми возможными поэтическими средствами описывает сияющую лазурь — прелюдию восхода солнца, чистую и прозрачную, как утренний весенний воздух, простирающуюся до самого горизонта. «Опять мне очи упоил вполне»: вот новый взгляд, новая реальность, увиденная будто впервые. «Се, творю все новое» (Откр. 21: 5); «Вот, я делаю новое: ныне же оно явится; неужели вы и этого не хотите знать?» (Ис. 43: 19).
Как только Данте покинул глаза и грудь отяготивший мертвый воздух, где все заставляло страдать и плакать, он увидел «отрадный цвет восточного сапфира». Небо, бесконечность, бытие. Он словно обретает первый взгляд Адама, чистоту начала мира, которая может повториться!
Когда я преподавал религию и объяснял Книгу Бытия, я всегда спрашивал: «Что вы заметили?» И все отвечали, что постоянно повторяется одно и то же: «И увидел Бог, что это хорошо». Тогда я предлагал: «Представьте, что вы проснулись утром и первым делом ощутили, что жизнь хороша. И не просто ощутили — увидели, ведь Бог-то увидел! Увидели, что жизнь хороша. Потом вы идете чистить зубы и видите себя в зеркале, и опять можете повторить то, что Книга Бытия говорит о Боге, создавшем человека: „И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма“. Представьте себе, что, проснувшись утром, вы говорите: „Жизнь хороша“. И даже перед зеркалом, видя себя: „И это тоже хорошо“». После жизнь идет своим чередом, но начало должно быть именно таким. Любое начало, идет ли речь об уроках или о дружбе.
Что можно увидеть на этом огромном, чистейшем, величественном небе? Любовь. «Маяк любви, прекрасная планета» — это Венера, утренняя звезда. С раннего утра она уверяет нас, что бытие — это отношение, бесконечная доброта, любовь. Если бы по утрам мы вставали с таким ощущением бытия, то каждый из нас мог бы сказать о мире: «Опять мне очи упоил вполне». Каждое утро начинается другая жизнь.
Гора чистилища находится в полушарии, противоположном нашему, и потому Данте видит звезды, «чей отсвет первых озарял людей», видит свет земного рая, который расположен на вершине горы чистилища; этих звезд не видел никто, кроме Адама и Евы (отсылка к человечеству до первородного греха).
«Казалось, твердь ликует их огнями». Что находится на небе? Четыре звезды, олицетворяющие благоразумие, справедливость, мужество и умеренность — четыре основные добродетели, необходимые на пути к Истине (мы еще не раз встретимся с ними, когда будем читать «Рай»), то есть к глубине себя самих. Это добродетели, благодаря которым человек сможет стать «чист и достоин посетить светила».
[Переведя взгляд на другую сторону горизонта, за которым уже скрылась повозка Большой Медведицы, я заметил возле себя одинокого старца, один вид которого вызывал глубокое почтение, сравнимое разве что с почтением сына к отцу.]
Очевидна отсылка к другому старцу, которого Данте встретил у входа в ад: там «бес Харон сзывает стаю грешных, вращая взор, как уголья в золе». Здесь все иначе, образ старца предстает в совершенно ином свете. Если Харон был жесток и излучал адский свет, «вращая взор, как уголья в золе», то здесь старец полон достоинства, нравственной силы, сам вид его внушает уважение.
Этот персонаж — Катон Утический, живший до Рождества Христа, выдающийся защитник республиканской свободы. Поняв, что Цезарь победил и начинается долгая эпоха диктатуры, он, отдавший всю свою жизнь борьбе за свободу и демократию, не смог этого стерпеть и лишил себя жизни, чтобы показать: свобода превыше всего.
Данте спасает Катона — язычника, самоубийцу, делая его стражем чистилища. Этим он словно с первых строк заявляет, что «Чистилище» — книга о милосердии, за которым в истории всегда останется последнее слово.
Христос вошел в глубину истории, спустившись до ада, в Великую Субботу. Вот как описывает это событие Вергилий в песни четвертой «Ада»: «…при мне, сюда сошел Властитель, / Хоруговью победы осенен. / Им изведен был первый прародитель [то есть Адам]… И много тех, кто ныне в горнем свете». Христос отнял их у ада и привел в рай. Если это действительно так, то есть основания надеяться, что в замысле Бога — спасти всю человеческую историю.
Впоследствии Данте прикладывает все усилия, чтобы совместить эту возможность всеобщего спасения с официальной доктриной Церкви, которая гласит, что в рай попадают только благодаря встрече со Христом, благодати Крещения (мы упоминали об этом, объясняя тот факт, что Вергилий находится в лимбе[156]). Но мне нравится думать, что Катон, страж чистилища, являет собой убедительнейшее подтверждение бесконечного милосердия. Ведь не случайно в песни третьей милосердием побеждается — не отменяется, но преодолевается — даже церковное отлучение, постановление Церкви. Поместив Катона, спасенного язычника, у самых дверей чистилища, Данте, как мне кажется, утверждает бесконечную власть милосердия Бога, которая способна проявить себя в истории. Для всех без исключения.
Что за свет исходит от этого человека? Четыре добродетели отражаются на его лице, будто сияя солнечным светом. При виде его можно сказать: если человек настолько великодушен, настолько послушен своему сердцу, своему желанию (имеется в виду его свободолюбие), значит, он познал Бога.
Увидев Данте и Вергилия, Катон расспрашивает их, как ранее Харон.
Он, очевидно, изумлен.
Катон видит двух путников, прибывших из ада, и говорит: «Это невозможно! Богом навеки установлено, что покинуть ад невозможно. Неужели Бог изменил Свое решение? Кто вас привел? Кто мог позволить вам выйти из ада? Кто отнял вашу жизнь у могилы? Какой свет, какое деяние, какое событие может вернуть человека из могилы к жизни?»
Вергилий толкает Данте локтем в бок: «Встань на колени, несчастный, разве не понимаешь? Преклони главу». В начале пути необходимо смирение — противоположность гордыни. Первородный грех, великий грех, лежащий в основе всех остальных грехов, — гордыня: «От умышленных удержи раба Твоего, чтобы не возобладали мною. Тогда я буду непорочен и чист от всякого развращения», — говорится в псалме (Пс. 18: 14). Великая добродетель, которая берет верх над грехом, — это смирение, признание того, что наша нужда бесконечна. Поэтому Вергилий «и голосом, и взглядом, и рукой» подсказывает Данте, чтобы тот встал на колени и преклонил главу. Это его личная Пепельная среда (день, которым у католиков латинского обряда начинается Великий пост; литургия этого дня включает обряд, когда головы верных посыпаются пеплом. — Прим. перев.). Данте в течение всей песни молчит, а Вергилий отвечает Катону.
Вергилий кратко, в одной терцине, излагает то, что уже объяснял в песни второй «Ада», то есть замысел трех «благословенных женщин»: Мария — единственная! — понимает драму Данте и посылает святую Лючию предупредить Беатриче, чтобы та попросила Вергилия прийти ему на помощь («одна святая женщина сошла»). Как мы помним, в этой песни Данте воспевает чудо прощения, предшествующего вине.
Он (Данте) не умер. Беда только, что в определенный момент он потерял голову. Еще немного — и он бы заблудился и погиб (и здесь сумасшествие — это, очевидно, отсылка к «шальному полету» Улисса).
Нет другого пути, кроме этой стези, и по ней нужно пройти. Каждый несет ответственность за свой личный путь.
[я показал ему всех несчастных, приговоренных к мучениям];
[Теперь, если ты позволишь нам войти, я бы познакомил его с душами тех, кто идет по пути очищения под твоим «надзором» (здесь и далее при перифразе текста поэмы автор нередко говорит от лица персонажей; данную особенность устного выступления мы сохраняем при переводе. — Прим. перев.).]
[Не стану рассказывать тебе всю историю наших странствий; знай, что я послан Богом, чтобы Он мог познакомиться с тобой и увидеть тебя.]
В этих двух стихах заложено представление Данте о Катоне и о свободе. Ясно, что Данте не относится ко греху самоубийства с легкомыслием, ведь в его «Аду» есть целый круг, где обитают самовольно лишившие себя жизни. Но фигура Катона в контексте ее восприятия культурой того времени видится ему в положительном свете, поскольку его самоубийство не было отказом — он убил себя не для того, чтобы отрицать ценность жизни. Данте словно оправдывает Катона за то, что он утверждает: отдавать свою жизнь — день за днем, час за часом — стоит ради свободы, ради того, чтобы вся энергия, сила, влечение, присущие человеку, достигли высшей точки. В чем еще может быть ценность жизни? «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мк. 8: 36). Суждение Иисуса эхом звучит в стихах Данте о Катоне.
[Ты прекрасно об этом знаешь, ведь для тебя смерть не была горька, тебе не было горько пожертвовать ради свободы своей жизнью в Утике, где ты оставил свое тело, «ризу», которая в день Страшного Суда засияет славой Воскресения.]
Нет, продолжает Вергилий, не изменился вечный суд Бога, закон все тот же; мой спутник жив, а я пребываю не в аду («меня Минос нигде не тронет»), «круг мой» — лимб, где находится и твоя Марция (жена Катона), которая до сих пор молит о том, чтобы ты любил ее. Поэтому и я заклинаю тебя верной любовью твоей жены, любящей тебя и молящей о твоей любви: пропусти нас, дай нам дорогу.
[Я так любил Марцию при жизни, что делал все, о чем она просила. Однако с тех пор, как «меж нас бежит зловещий вал», то есть река Ахерон, означающая границу ада, воспоминание о ней не тронет меня, ибо «я, изведенный силою чудесной, / Блюдя устав, к ней безучастен стал» (после того как Иисус вывел меня из лимба, мною движет лишь стремление к исполнению моего предназначения — вспомните «любовь, что движет солнце и светила»). Но если «Небесная Жена», Мария, по твоим словам, отправила тебя сюда, то не нужно особых церемоний, достаточно того, что ты просишь меня Ее именем.]
Ответив согласием Вергилию, Катон объясняет ему, что делать дальше.
[155] Данте Алигьери. Божественная комедия. Рай, песнь I. Ст. 113.
[156] См. с. 114 и далее.