В общем, мир хорошо функционирует, когда две власти сотрудничают между собой, но различаются. Они соработают для реализации человеческого предназначения, но разными способами: Папа — гарант истинности веры (его дело — возвещение, проповедь, указание на Небесный Град, предуготованный нам, указание на судьбу), император — гарант общественного блага, мира, наиболее благоприятных условий для применения свободы каждого, которое поможет человеку проще и быстрее идти к своему предназначению. Заметим, что подобное разделение характерно только для христианского общества. В исламе (это просто злободневный пример) такого разделения нет, и фундаменталисты могут держать власть в своих руках потому, что закон Корана одновременно является законом государства.
Конечно, отношения между представителями двух типов власти нередко были конфликтными: короли пытались вновь распространить свою власть и на религиозную сферу, как это было в древние времена (тогда рождалась «борьба за инвеституру» — борьба пап против права императора назначать епископов); папы, напротив, стремились диктовать свой закон в гражданской области. И именно об этом говорит Данте: сегодня одна власть господствует над другой («одно другое погасило»), Бонифаций VIII претендует и на власть, принадлежащую императору («меч слился с посохом»), и это затуманивает, «развращает» деятельность обеих сторон.
[Если две власти не разделены, в них нет «взаимного страха», ведь власть одних препятствует власти других. Сомневаешься — посмотри на зерна. По зерну познается растение, посмотри на плоды — и поймешь причину.]
В этих терцинах Данте выразил суждение о политической ситуации своего времени; не забудем, однако, что это суждение располагается в рамках более широкой проблемы — закона и авторитета в истинном смысле слова. «Законы есть, но кто же им защита?» Да, для воспитания свободы необходимы нормы, указывающие путь; но необходим и тот, кто будет «защитой» этим законам, кто живет ими, воплощает их, делает очевидной их целесообразность для жизни.
Интермеццо. Крест, зашифрованный в «Божественной комедии»
На этих страницах речь пойдет о некоторых результатах работы с текстом, находках, открытиях — о количественных закономерностях, имеющих, по-видимому, знаковую функцию, которые, как мы предполагаем, Данте встроил в структуру «Комедии».
Первым открытием мы обязаны замечаниям Чарльза Синглтона, о которых уже говорилось раньше. Рассмотрим их теперь более обстоятельно.
Как известно, «Божественная комедия» устроена так: в каждой части тридцать три песни, одна песнь служит введением ко всей поэме (это песнь первая «Ада», но она словно стоит особняком, образуя своего рода общий пролог). Тридцать три на три — девяносто девять, плюс одна — сто, то есть десять на десять. Таким образом, мы имеем дело со следующими числами: один, три, десять, сто.
У этой строгой конструкции единственный «несистемный» элемент — количество стихов в каждой песни. Таблица позволяет увидеть, что распределение количества стихов по песням лишено, по крайней мере на первый взгляд, какой бы то ни было закономерности.
Однако Синглтон среди всего этого хаоса замечает одно яркое исключение. Это группа из семи песней в самом центре «Божественной комедии»[183]. Песнь XVII содержит 139 стихов, XVIII — 145, XIX — 145, XX — 151. То же самое и в зеркальном отражении: XVI — 145, XV — 145, XIV — 151. Числа для Данте не просто числа, не просто показатели количества, как для людей культуры Нового времени. Для Данте, как и для всех носителей средневековой культуры, наследницы Античности (не только в восприятии чисел, но и во многом другом — наперекор всем, кто считает Средневековье «темной» эпохой), числа значимы: в них заложена Премудрость, с которой Бог сотворил мир. Именно поэтому обнаружить смысл чисел означает обнаружить отношения между творениями, заложенные Богом.
Рассмотрим числа, рассеянные поэтом в данном фрагменте — центральном на пути героя. Будем иметь в виду основополагающий принцип античной нумерологии, о котором напоминает и Синглтон: чтобы дойти до значения числа, недостаточно рассматривать его как оно есть, нужно сложить цифры, из которых оно состоит[184]. Таким образом, 145 дает 10 (1+4+5=10), 151 (1+5+1) дает 7, а 139 (1+3+9) дает 13.
«Итак, всякому исследователю нумерологии известно, что нужно складывать между собой цифры, составляющие число, и рассматривать получившуюся сумму. Поэтому мой живой интерес к центральному фрагменту исходил отчасти из наблюдения, что этот фрагмент окаймлен рамкой из 25 терцин. Таким образом появляется число 151 (количество стихов в песнях, составляющих „рамку“), сумма цифр которого дает 7; появляется 25 (число терцин „рамочных“ песней), дающее в сумме 7; и наконец, 70 (порядковый номер стиха, образующего точный центр поэмы), опять-таки дающее в сумме 7!»
В следующей таблице приведены все числа, которые получаются из сложения цифр количества стихов «Комедии», при этом песнь первая «Ада» помещена отдельно от остальных, что отражает структуру поэмы. Такое расположение позволит нам многое заметить.
Посмотрим на получившийся результат и попытаемся понять, что могли означать эти числа для Данте.
И в том, что суммы цифр дают 7, 10 и 13, нет никакой особой тайны: это математически следует из того, что каждая песнь состоит из терцин и заключительного стиха. Таким образом, сумма стихов песни — это всегда число, кратное трем, плюс один; у чисел, кратных трем, сумма цифр всегда делится на три (это признак деления на три, которому учат в средней школе). Поэтому сумма цифр количества стихов в песни всегда окажется кратной трем — 3, 6, 9, 12, плюс один, то есть 4, 7, 10, и вот первое наблюдение: среди теоретически возможных сумм есть 4, однако в «Комедии» оно ни разу не встречается. Случайность? Или это зависит от того, что 7, 10 и 13 имеют символическое значение, а 4 — нет?
Попробуем подступиться к средневековой нумерологии. 7 — число Творения, число мира (семь морей, семь чудес света) и человека (семь добродетелей, семь пороков, семь таинств). 10 — число завершения, всего, что завершается: десять, сто, тысяча — это все круглые числа, завершенные, полные. Полнота образуется встречей человеческого (7) и Божественного (3, Троица), то есть 7+3=10, Бог выходит навстречу человеку, проявляет милосердие. 13 тоже число Бога, Единого и Троичного (1 и 3), а возможно, как мы увидим дальше, и чего-то еще.
Вернемся к закономерности, обнаруженной Ч. Синглтоном. Центральная «семерка» (7) окружена четырьмя «десятками» (10): Божественное милосердие любит человеческую душу, «лелеет» ее, еще прежде, чем она родится, — и навеки. Но эта любовь словно доверена, поручена свободной воле, то есть человеку, природа которого — быть свободным. Две крайних «семерки» (7), охватывающие «десятки» (10), которые, в свою очередь, тоже охватывают «семерку» (скоро увидим, почему), — это признание природы человека и природы Бога. Здесь сердцевина поэмы. «В образовавшейся рамке, — отмечает Синглтон, — мы имеем не что иное, как центральную ось поэмы»[185]. Какова эта ось? «Проблема свободной воли и Любви»[186]. Речь идет о любви как природе бытия, природе Бога и природе человека.
Продолжим. Как мы уже сказали, если исключить вводную песнь «Ада», то есть считать ее прологом, песнь семнадцатая образует центр «Комедии». В ней 139 стихов, и центральный стих, сердцевина всей поэмы — это число 70. Что же означает число 139, находящееся в самом центре «Божественной комедии»? Мне представляется, что это тоже некоторая последовательность: 1 — человек, 3 — Бог, потому что Бог есть Троица, отношение, любовь; а затем 9 — то есть три в квадрате — это движение Бога, Который выходит из пределов Самого Себя и передает Свое движение всему бытию. Он изливает Себя, совершает таинственное действие, которым творится то, в чем Он изначально не нуждался. Три на три — это «выплеск» Бога, большой взрыв, это Бог, Который уже не просто Бог; это невообразимое движение, влекущее за собой акт Творения, нечто превосходящее Самого Бога. Бог вырывается за пределы Себя Самого и творит мир. А если так, то не это ли смысл последовательности 1+3+9, то есть 13? Не может ли оказаться, что 13 — число, символизирующее только что описанную мной динамику, сумму 9, 3 и 1? Конечно, Бог — это Единица и Троица; но Бог еще и бытие как любовь, как отношение, Тот, Кто изливается из Себя и движет всем.
И еще. Если в центре находится песнь, состоящая из 139 стихов, то центральным стихом поэмы оказывается 70-й стих. 7 и 10, человек и Бог, человек, встречающий Божие милосердие. В сердце Бога, в центре Его деяния (139, 13) — встреча, взаимные объятия человека и Божественного милосердия (7 и 10, 70). Божественная любовь действительно «объемлет нас» (см.: 2 Кор. 5: 14)!
70-й стих действительно представляет собой ось, вокруг которой выстраиваются размышления Данте о любви и свободной воле. Три стиха из песни шестнадцатой, в которых обнаруживается слово «воля» («любовь» тоже появляется три раза — не четыре и не два, а именно три!), представляют впечатляющую закономерность. После первых 70 стихов (смотрите, опять 70!) мы встречаемся со словосочетанием «свободная воля» (libero arbitrio), это 71-й стих, то есть 70 плюс 1. Если к 70 дважды прибавить 3, то в 76-м стихе мы опять обнаружим слово «воля» (libero voler). В 80-м стихе (70 плюс 10) обнаружим «[вы] вольные, подвластны» (liberi soggiacete)[187]. Итак, мы обнаруживаем, что в стихе 70 плюс 1 находится «свободная воля», а в 70 плюс 3 плюс 3, то есть 76 — «воля». 7 плюс 6 дает 13 — не 14 или 12, а именно 13! И перед нами опять тот же самый вопрос: почему центральный стих «Божественной комедии», путь свободы, связан с числом 13?
Эти три стиха как бы описывают параболу. Есть некоторая исходная точка — «свободная воля», то есть чистая свобода, чистое желание, но этой воле необходимо принять решение, выбрать объект своего желания. Здесь она может пасть, уклониться ко злу, снизить полет и стать просто «волей». Однако своим же волевым действием, решением «да, я твой» человек может воспрять и вернуться наверх — туда, где «вольные, подвластны». Таким образом, свободная воля человека словно описывает параболу, побеждая искушение, тянущее ее вниз.
Когда я представил эту параболу, мне на ум пришла другая — перевернутая. Душа, от природы способная возвыситься до Бога и спастись, напротив, оборачивается к желаемому объекту и застревает на некоей блокирующей точке. Она словно говорит себе: «Ты на месте, остановись и не желай больше ничего!» В «Чистилище» описывается возможность заблудиться, следуя благому желанию, в «Аду» же — возможность спастись, побежденная желанием зла. Конечно же я говорю о песни пятой, где рассказывается история Паоло и Франчески. Когда мы читали эту песнь[188], мы видели, как Данте очерчивает параболу, обращенную вниз, символизирующую распад желания. Поэт трижды обращается к одному и тому же понятию, описывая разные фазы его развития: «какая нега и мечта какая» (стих 113) — это желание в чистом виде, возможность, как и «свободная воля» в песни шестнадцатой «Чистилища»; «тайный зов страстей» (стих 120-й) — это момент выбора, сомнения; «мы прочли, <…> как он лобзаньем / Прильнул к улыбке дорогого рта» (стихи 133–134) — это уже исполненный выбор, это перевернутый эквивалент того самого «вольные, подвластны», которым завершается траектория желания в «Чистилище».
Здесь я тоже принялся искать числовые закономерности, которые бы каким-либо образом указывали на эту параболу. Я задался вопросом: каково число спасения в Библии? Число апостолов? Число колен израильских? Двенадцать. Каково число спасенных в Армагеддоне — последней из битв Апокалипсиса? 144 тысячи. 12, умноженное на 12 и на 1000: вот число спасения. Умножим 12 на 10 и получим 120. Обратите внимание, решающий момент, когда желание стоит перед возможностью сделать выбор в пользу добра или зла, спастись или нет, — это именно стих 120, число спасения. Это 120 находится в обрамлении 113 и 133: опять-таки единицы и тройки, ключевые числа «Комедии»… Правда, здесь я остановлюсь, потому что об этих 113 и 133 мне еще нужно поразмыслить. И все же символика чисел у Данте устроена потрясающе!
Вспомним, что в последней терцине «Рая», последней терцине всей «Комедии», возвращаются те же самые понятия: «страсть и волю мне уже стремила». Все те же страсть (желание) и воля. Данте словно использует параболу, обращенную вниз, отрицательную параболу, описывающую траекторию «Ада», совращение желания, а потом приходит к положительной параболе — параболе «Чистилища» с ее «свободной волей», и возносит на вершину и волю, и страсть: «Но страсть и волю мне уже стремила, / Как если колесу дан ровный ход, / Любовь, что движет солнце и светила». Тут еще о многом нужно думать, но чем дальше я иду, тем больше убеждаюсь, что в последней терцине «Рая» реализуется замысел всей «Божественной комедии». Определение любви, познания, Бога, человека хранится в последней терцине словно в тайном ларце, который Данте вручает читателю, чтобы тот сам проделал путь. Я все больше убеждаюсь, что в этой терцине, в этом ларце — ключ для входа в ад и для выхода из него, для проникновения в чистилище и для восхождения к звездам.
Излишне говорить, что все эти открытия не только воодушевили меня, но и подтолкнули к дальнейшим размышлениям: действительно ли закономерность, подмеченная Синглтоном, единственная в поэме? Не окажется ли их больше при ближайшем рассмотрении?
Пока я размышлял над этим вопросом («жевал» его, «пережевывал», как сказал бы Данте), пытаясь «раздвоить копыта», то есть отличить Истину от своих фантазий, мне вспомнился еще один образ, так называемый «квадрат Сатор». Речь идет о латинской надписи, древнейшие экспонаты которой, известные на сей день, найдены в Помпее и до сих пор попадаются при раскопках в храмах по всей Европе. Квадрат состоит из пяти слов, каждое из них — из пяти букв. Эти слова могут читаться в любом направлении, образуя в центре крест-палиндром.
В поисках скрытого смысла исследователи обнаружили, что при составлении анаграмм из слов квадрата получается новый крест со словом PATERNOSTER (Отче наш), после чего остаются две А и две О, то есть латинский эквивалент греческих букв «Альфа» и «Омега» — атрибутов Христа в книге Откровения[189].
[183] См. табл. Структурно-числовые закономерности в композиции «Божественной комедии». С. 335.
[184] Charles S. Singleton. La poesia della Divina Commedia [Чарльз С. Синглтон. Поэтика «Божественной комедии»]. Bologna: Il Mulino, 2004. P. 456.
[185] Charles S. Singleton. La poesia della Divina Commedia. Р. 457.
[186] Там же. С. 458.
[187] Номера стихов в оригинале и в переводе М. Лозинского не всегда совпадают, искомые слова находятся в ближайшем контексте. — Прим. перев.
[188] См. с. 135 и далее.
[189] «„Я есть Альфа и Омега, начало и конец“, — говорит Господь» (Откр. 1: 8, см. также Откр. 21: 6; 22: 13).