Поэтому теперь, когда христианство перестает быть канвой всеобщего менталитета, мы наблюдаем, как вновь расцветают магические верования древних времен.
На этот же путь встала сегодня наука в стремлении доказать, что свободы не существует, а мы являемся жертвой механизмов, предшествующих нам, подчиняющих нас себе и заставляющих двигаться по траектории детерминизма (термин Нового времени!), который аннулирует свободу. Наука Нового времени часто отрицает существование свободного выбора, претендуя на обнаружение механизмов разума, не зависящих от нас. Уже в XVII веке один из философов говорил: «Люди заблуждаются, считая себя свободными. Это мнение основывается только на том, что свои действия они сознают, причин же, которыми они определяются, не знают»[173]. Многие исследователи ревностно отстаивают такую точку зрения: существуют законы, которым мы подвластны, но, не осознавая этого, мы тешим себя иллюзией свободы, однако это только иллюзия. Ты думаешь, что поступаешь определенным образом, потому что так решил, но на самом деле ты поступаешь так, потому что когда-то давно упал с кровати, у тебя было трудное детство, на тебя воздействуют подсознание, генетика, мозговые структуры… Детерминизм в области биологии, психоанализа, социологии — это все теории, стремящиеся к научному обоснованию фиктивности свободы, утверждающие, что люди просто не отдают себе отчет в том, что «подвластны тем же законам, что и куст спаржи или дикая утка»[174]. Разумеется, совсем иной ответ, в русле учения Августина и всей христианской традиции, дает Марко.
Какой прекрасный образ. [Когда я сказал так, Марко издал вздох, вобравший в себя всю его боль, страдание, скорбь о том, как живет мир. После этого вздоха он заговорил со мной, как с братом: мы одной природы, у нас единый исток и единая судьба. Брат, мир ослеп, и очевидно, что и ты оттуда: ведь ты уже не видишь, вы уже не видите Истины.]
[Вы, живущие на земле люди, думаете, что причина зла — на Небесах, словно все, даже то, что вы делаете сами, «вершится» кем-то другим, а значит, не может не произойти!] Словно вы не вольны выбирать. Удобно устроились!
[Будь это так, свободы бы не существовало («в вас бы не была / Свободной воля»), вы бы не были свободными. И тогда «правды бы не стало», то есть было бы несправедливым, неправильным, что делающий добро получает в награду радость, счастье, а делающий зло получает страдание и отмщение.] Если бы все было так, то Сам Бог был бы несправедлив, ибо ни награда, ни наказание не имели бы смысла, не имели бы объяснения своему существованию.
Да, несомненно, Небеса оказывают на нас некоторое воздействие. Есть, так сказать, природный аспект: ты связан с тем мигом, когда пришел в мир; Вселенная как она есть в момент нашего рождения оказывает на нас определенное влияние. Ты рождаешься в определенных обстоятельствах — во времени, в месте, в семье, в социальных условиях, и они влияют на твою восприимчивость, на темперамент. Однако все это только создает почву, основу нашей жизни, а не определяет ее целиком.
«Но скажем даже», примем допущение, допустим, что Небеса (звезды, биология, общество) определяют каждый ваш шаг, все, что происходит с вами в жизни; и все же вам дан «свет, чтоб воля различала / Добро и зло». В вас есть что-то более глубокое, чем темперамент, более весомое, чем вкус или восприимчивость, дарованные природой. В тебе есть что-то более весомое, чем полученное тобой воспитание, «центр тяжести, который даже самое дурацкое воспитание не в силах сместить», сказал бы Кафка[175]. «Вам дан же свет, чтоб воля различала / Добро и зло». В вас живет потребность, в вас есть сердце (мне ближе это слово), которое не ошибается (вы созданы по образу и подобию Божию, поэтому ваше сердце не ошибается), в вас заложен критерий суждения, позволяющий с уверенностью распознавать добро и зло. Тот самый «закон, написанный в сердцах», о котором говорит апостол Павел (Рим. 2: 15).
«Вам дан же свет, чтоб воля различала / Добро и зло…»: вам дан свет, чтобы различать добро и зло; вам дана воля, чтобы следовать суждению, которое вы выносите. Вы решаете, любить или не любить, сказать добру «да» или «нет» (мимиходом заметим, что это учение святого Фомы Аквинского; можно сказать, что Данте положил на стихи его Сумму Теологии). И если этой воле трудно в первых битвах («ежели она / Осилит с Небом первый бой опасный»), ибо утверждать Истину — это всегда битва, то после она все победит. «С доброй пищей», то есть если будет хорошо питаться.
И вновь звучит проблема воспитания: что день за днем питает твой ум, твою волю, твое сердце? Если пища добрая, то и сердце направлено к добру, оно словно привыкает к добру. Поначалу утверждать добро трудно; но по мере того как оно становится привычным, воспитывается, сопровождает тебя, оно переходит в добродетель. Точно так же склонность ко злу, которой мы не препятствуем, а потворствуем, становится пороком. Вошедшая в привычку приверженность злу — это порок, приверженность добру — добродетель. Для того чтобы воспитать приверженность добру, необходим путь, необходимо вновь и вновь говорить добру «да», и эта каждодневная приверженность постепенно обуздывает (через несколько стихов Данте употребит слово «обузданье») волю, разворачивает ее к верной цели, к верному предмету.
[В вас заключена бо́льшая сила, лучшая природа; она сильнее характера, влияния звезд, воспитания, которое вы получили. Даже если бы вы хоть в какой-то мере были всему этому подвластны, в вас живет непобедимая свобода, и ваша задача — врастать в нее: «Вы лучшей власти, вольные, подвластны / И высшей силе».]
Воля — это энергия человеческого сердца, притягиваемая добром, это способность человека признать Истину: «Да, Господи! Ты еси». «Вольные, подвластны»: эти два слова можно комментировать до бесконечности. Скажите мне, приходилось ли вам слышать где-нибудь, чтобы вольного называли подвластным? На первый взгляд эти два слова исключают друг друга, ведь быть подвластным значит не быть вольным, свободным. Напротив, воля, свобода у Данте — это именно способность человека признать истину и быть ей подвластным. Как часто над нами господствует культура, враждебная нашей природе и нашему сердцу, заставляющая на вопрос «Что такое свобода?» отвечать: «Свобода — делать то, что хочется, это отсутствие связей, это значит никому не быть должным и ни от кого не зависеть». Свобода в понимании современного мира означает, что добра не существует: добро не делает меня подвластным себе, не определяет меня, я сам решаю, что добро и что зло. Напротив, свобода подразумевает неразрывную связь, принадлежность. Ты свободен, когда знаешь, кому принадлежишь. Ведь мы в любом случае кому-то или чему-то принадлежим — хотим того или нет, согласны с этим или нет. Альтернатива, стоящая перед нами, если обратиться за сравнением к истории Пиноккио, — не «отец или свобода»; альтернатива — «отец или хозяин», Джеппетто или Манджафоко.
Это важно подчеркивать, ведь это практически ядро, сердцевина всего того, что хотел сказать Данте о человеке, о жизни, о Боге. Это центр. Я всегда привожу ученикам в классе такой пример. Если вы возьмете двухлетнего ребенка, который напуган, потому что потерял маму в толпе, и поставите перед ним сто мам, и скажете: «Смотри, какая у тебя свобода, можешь выбрать любую из этих ста мам. Хочешь — потолще, хочешь — потоньше, хочешь — повыше, пониже, посветлее, потеменее, помоложе, постарше… ну же, выбирай, ведь ты свободен!» — представьте себе его панику! В каком случае реализовалась бы его свобода? В безумном, безрассудном выборе между ста женщинами, ни одна из которых не является его матерью? Конечно, нет! Его свобода реализовалась бы тогда, когда открылась бы дверь и вошла его мать. Тогда он, «чист и достоин посетить светила», кинулся бы ей в объятия с криком: «Мама! Я твой!» Вот в чем свобода. По крайней мере, таково опытное знание о свободе у Данте и вообще в христианстве: «Истина сделает вас свободными» (Ин. 8: 32). Культура Нового времени выдвинула возражение по этому пункту, восстала против христианской вести: если есть Истина, то мы уже не свободны. Этот шаг назад отбросил нас к мукам детерминизма, о котором мы только что говорили. Дело в том, что, как пишет отец Джуссани, «христианская религиозность возникает как единственное условие человечности. Перед человеком стоит выбор: считать себя либо свободным от всей Вселенной и зависящим только от Бога, либо свободным от Бога, и тогда он становится рабом каждого обстоятельства»[176] — биологической предрасположенности, окружающей среды, инстинкта…
«Вы лучшей власти, вольные, подвластны / И высшей силе, влившей разум в вас». Высшая сила, то есть ваша созданность по образу и подобию Божию, ваша причастность жизни Бога, вливает в вас разум, то есть творит в вас свободную душу. Разум означает способность к суждению, к решению. И над этим Божественным даром звезды не властны («А небеса к нему и непричастны»). Свою душу нужно воспитывать, она должна прирастать добродетелью; но в вас заложена великая сила. Живите на высоте ваших желаний — и победите. Зло побеждается, последнее слово не останется за ним.
[Следовательно, «если мир шатается», если сегодняшний мир настолько развращен, что сбился с пути, «причина — вы». Причину зла, которое, как вам видится, одерживает верх, ищите в себе.]
Никаких звезд, никакой биологической предрасположенности, окружающей среды — ищите причину в себе. Все зависит от того, как вы воспользуетесь своей свободой.
Марко настойчив, Данте действительно стремится окончательно прояснить этот момент.
Душа выходит из рук Бога, Который ее «лелеет». Это слово описывает сильную, нежную, заботливую любовь. Душа выходит «из рук» Того, Кто крепко и нежно любит ее «искони», еще до того, как она существует. Она любима извечно, с незапамятных времен. Она рождается, как «дитя», которое «резвится, то смеясь, а то грустя»: она шутит, играет и плачет, как маленький ребенок. Многие исследователи Данте прочитывают этот фрагмент в негативном ключе, словно поэт говорит о душе, которая вначале неполноценна, так как еще не достигла разумного возраста. Но мне кажется более убедительным положительное прочтение. Душа, которая «мыслить не умеет», не кажется мне «простаковатой», глупой, не сознающей себя. Она напоминает мне евангельское «если не будете, как дети», она приходит в мир, созданная Богом как чистое желание Его, во всей своей детской чистоте. «Если не будете, как дети» не означает «если не станете глупыми и несознательными, как дети». Смысл этих слов — «если не вернетесь к состоянию чистого желания, к удивлению и любопытству, которое сияет в детском взгляде». Иначе говоря, если не придете к осознанию стремления, что движет вами, желания, образующего вас, сердца, которое дал вам Бог. Если вы снова не станете такими (а Бог сотворил вас именно такими), то не войдете! Душа, которая «и мыслить не умеет», прекрасно знает одно: она «радостного Мастера созданье», и создавший ее манит ее к себе, и она желает вернуться к Тому, в Ком единственно истинное веселье, истинная радость и истинный мир.
Здесь поэтическая параллель с известным фрагментом из «Пира»[177], где Данте объясняет, что природа человека — это вечное желание.
Человек желает всегда. Но все блага оказываются «ничтожными», и он продолжает ошибаться, отождествляя предел мечтаний с тем или иным объектом, если «препон / Не создают ни вождь, ни обузданье». Если никто не ведет его, не обуздывает его страсть, не указывает его желанию верное направление, не сопровождает его, он впадает в заблуждение. Так снова встает вопрос воспитания. Если никто не напоминает ему, не показывает (может быть, даже при помощи правил — как «узда» необходима для того, чтобы править, вести по правому пути), его свобода заблуждается, его желание обманывается и полагает, что уже достигло цели. Как мы уже неоднократно повторяли, дьявол искушает нас не тем, что заставляет выбирать мерзости (мы не настолько глупы, чтобы выбрать мерзость); включая ту же самую привлекательность, которую Бог вкладывает в творения, дьявол нажимает на «стоп».
Для того чтобы верно править динамикой желания, необходимо правило, необходимо, чтобы человеческое общежитие было нормировано. Поскольку мы созданы из плоти и костей, нам нужно, чтобы существовала норма, которая выстраивает время нашей жизни и направляет упражнение нашей свободы. Иными словами, нам нужен тот, «чей взор открыто / Хоть к башне Града был бы устремлен», тот, чья задача — видеть конечную цель. Нам нужен тот, кто придает нам уверенность в цели, кто отвечает на центральный вопрос всех разговоров о воспитании: «Убеди меня, что стоило являться на свет, убеди меня, что добро существует, даже если я его не вижу, убеди меня, что стоит совершать эту жертву»[178]. Нужен тот, кто ведет, кто среди дыма, тумана существования видит цель. Возможно, он не видит всего Града, но его взор устремлен «хоть к башне Града» — ориентиру, указывающему всем нам пункт назначения.
Законы есть, но кто их исполняет? Действительно, заповеди, правила существуют; но кто сопровождает меня? Действительно, любовь — закон бытия; но кто обуздывает (наклоняет, направляет — как крестьянин поступает с виноградной лозой, когда подрезает ее, ставит подпорку, чтобы дерево росло прямо) мою волю, кто воспитывает мою свободу так, чтобы она склонялась к добру? Кто смотрит на башню? Папа, мама, учителя, священники — вы-то хотя бы видите эту башню? Если да, то я пойду за вами.
«Никто». Такой горький ответ Данте вкладывает в уста Марко. «Пастырь», который должен опережать всех, то есть Папа, «жвачку хоть жует, / Но не раздвоены его копыта». Раздвоенное копыто — это несколько сложный для нас образ, потому что он отсылает к Ветхому Завету, где говорится, что иудеи могут есть только мясо животных, которые жуют жвачку и имеют раздвоенное, то есть разделенное надвое, копыто. Для средневековых людей эти характеристики приобретают символический характер. «Жевать жвачку» осмысляется как углубляться в усердные размышления («пережевывать»), а «раздвоенное копыто» означает различение добра и зла, священного и мирского и т. д. Данте здесь говорит: пастырь (то есть Папа) знает законы — десять заповедей, уставы, постановления, то есть «жует жвачку»; но он не умеет отличать добро от зла (возможно, здесь Данте имеет в виду Бонифация VIII, которого упрекает за неразличение духовной миссии Церкви и ее временной власти), то есть не умеет жить ими, свидетельствовать о них, употреблять свое могущество на то, чтобы законы, установленные Богом, воплощались в жизнь.
[Поэтому люди, наблюдающие за тем, как их пастырь («вожатый») льнет к этим благам — земным, материальным богатствам, до которых они и сами жадны, «ест, что и он (тоже льнет к этим благам), и лучшего не ждет».]
Так отмирает желание. И это не какой-то морализаторский упрек от клерикала. Смерть желания — феномен, о котором говорят многие авторитетные светские источники. Мы уже упоминали отчет Института статистики (Censis), когда шла речь об «Аде». Вот что в нем написано: «Результаты демонстрируют очевидный упадок итальянского общества под воздействием нерегулируемых импульсов. В коллективном бессознательном, лишенном представления о законе, исчезают желания, и вместе с этим снижается доверие к действиям правящего класса, власти. Возрождение желания — гражданский подвиг, необходимый для того, чтобы вывести из неподвижности удовлетворенное и уплощенное общество»[179]. Общество превращается в пустыню, в ад из рассказа Буццати, в место, где «не ждут лучшего».
[Видишь, именно дурное использование данной вам свободы сделало мир злым, а природа, которой Бог наделил вас, не изменилась.]
Сердце осталось тем же, будь спокоен, Бог продолжает делать свое дело — творит сердца людей и мир. Ежедневно он творит то, что нужно сотворить заново: с одной стороны, человека и его сердце, с другой — мир, через который говорит с человеком и привлекает его к себе, мир как знак. Если мир стал таким, то это по вашей вине, а не потому, что прогнила ваша природа — ее Бог дал вам и продолжает давать.
Вот представление Данте о власти. Это представление не исключительно средневековое; это представление, принесенное в мир христианством и образовавшее основу многих культур; оно в своем роде уникально, и, может быть, поэтому стоит попытаться вникнуть в него.
Эта культура входит в мир вместе с достопамятным ответом Иисуса на вопрос о том, законно ли платить дань. Как вы знаете, Палестина была занята римлянами, и римляне требовали дань, а евреи считали, что это несправедливо. Однажды, желая поставить Иисуса Христа в трудную ситуацию, они спросили Его: «Ну и что Ты скажешь, справедливо или несправедливо платить дань римлянам?» Он попросил монету и, в свою очередь, спросил их: «Кто изображен на этой монете?» — «Кесарь», — ответили Ему. И тогда Он сказал: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (см.: Мф. 22: 15–21).
В одной из книг, вышедшей уже много лет назад, кардинал Ратцингер комментирует: «Указание Христа „Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу“ произвело переворот в истории отношений между политикой и религией»[180]. До этого «больший вес имело утверждение, что политик священен, ибо законы и само государство являют выражение священной, Божественной, а не чисто человеческой воли»[181].
Таким образом, в древнем мире нет различения между законом Божиим и законом города, между властью религиозной и властью гражданской. Боги — боги города, король — наместник Бога, ослушаться законов города — значит пойти против Бога и т. д. Напротив, продолжает кардинал Ратцингер, «именно разделение между государственной и церковной властью, новый дуализм, заключенный в их различении, становится началом и незыблемой основой западной идеи свободы. С тех пор существуют две общины — взаимоупорядоченные, но не идентичные, и ни одна из них не имеет всеобъемлющего характера. Государство само по себе уже не является носителем религиозной власти, достигающей удаленных уголков сознания, но отсылает за этической основой к другой общине. Эта другая община, Церковь, в этическом плане мыслит себя конечной инстанцией, которая, однако, основывается на добровольной принадлежности и предусматривает только духовные, а не гражданские наказания, в силу того что ее власть не простирается на государственную сферу, поскольку та предшествует всем остальным и является для всех общей. Так, каждая из этих общин ограничена своей сферой деятельности, и свобода зиждется на равновесии их взаимоупорядоченности»[182].
[173] Бенедикт Спиноза. Этика, доказанная в геометрическом порядке. Часть II, теорема 35.
[174] Piero Angela. L’uomo e la marionetta [Пьеро Анджела. Человек и марионетка]. — Garzanti, 1973. С. 263. «Мы верим, что свободны, в то время как биология доказывает, что мы — химические машины, чья работа полностью обусловлена составом хромосом и окружающей средой. Наши идеи и поведение не избраны нами свободно, но представляют собой результат взаимодействия генетического наследства и среды». Там же. С. 6.
[175] Кафка Ф. Дневники 1910–1923. Путевые дневники. Письмо отцу. Завещание // Дневники. ОЛМА Медиа Групп, 2005. С. 19.
[176] Луиджи Джуссани. У истоков христианского притязания. «Путь». Книга вторая. М.: Христианская Россия, 2010. С. 116.
[177] «Предел стремлений каждой вещи, стремлений, изначально вложенных в нее самой природой, есть возвращение к своему началу. А так как Бог — Начало наших душ и Создатель их по Своему подобию (как написано: „Сотворим человека по образу Нашему и подобию“), то и душа больше всего стремится вернуться к этому началу. И подобно путнику, который идет по дороге, по которой он никогда не ходил, и принимает каждый дом, увиденный им издали, за постоялый двор, но, убедившись, что это не так, переносит свои надежды на другой дом, и так от одного дома к другому, пока не дойдет до постоялого двора, — так и душа наша, едва ступив на новый и еще неведомый ей путь этой жизни, направляет свой взор на высшее свое благо как на предел своих мечтаний и потому думает, что оно пред ней всякий раз, как она увидит вещь, которая кажется душе носительницей какого-то блага. А так как знания души поначалу несовершенны, поскольку она еще неопытна и ничему не обучена, малые блага кажутся ей большими, а потому о них она прежде всего и начинает мечтать. Так, мы видим, что малыши мечтают о яблоке, затем, когда подрастают, мечтают о птичке; еще позже — о красивой одежде, а со временем — о коне, потом о женщине; а потом мечтают о небольшом богатстве, затем и большом и еще большем. Происходит же это потому, что душа, не находя ни в одной из этих вещей того, что ищет, надеется обрести искомое в дальнейшем» (Данте. Пир. Трактат четвертый, XII. С. 156–158).
[178] См.: Нембрини Ф. От отца к сыну. Как передать ребенку христианские ценности. М.: Никея, 2020, с. 30.
[179] Censis. 44° rapporto sulla situazione sociale del Paese [44-й отчет о ситуации в стране]. 2010.
[180] Joseph Ratzinger. Chiesa, ecumenismo e politica [Йозеф Ратцингер. Церковь, экуменизм и политика]. Torino: Edizioni Paoline, 1986. P. 154.
[181] Там же.
[182] Там же. С. 155.