[Возьми тростник и опояшь своего спутника; потом умой ему лицо, чтобы удалить все следы грязи (черноты, скопившейся на его лице при проходе через ад). Не стоит ему являться в таком виде перед первым из слуг рая (то есть ангелом), которого он встретит.]
После Катон показывает Вергилию, где найти тростник.
Тростник — символ смирения, ибо он гнется, уступая волне, следуя движению воды, и поэтому он единственное растение, способное жить на берегу моря. Растение с твердым стеблем, которое противостояло бы потоку воды, сломалось бы. Таково и смирение: смиренный человек покоряется действительности, признавая ее такой, какова она есть, как сотворил ее Бог, и при этом оставляет в стороне собственные представления.
[Потом солнце укажет вам, по какой дороге вам продолжить путь.]
Катон, исполнив свою задачу, исчезает, Данте встает (до сих пор он стоял на коленях), и Вергилий ведет его к берегу моря.
«Заря одолевала в споре / Нестойкий мрак». Монахи начинают произносить свои первые молитвы на заре, когда свет возвращается в мир и побеждается тьма.
Здесь Данте обнаруживает, что, помимо небес, есть и море — «трепещущее море». Морская рябь отражает первые проблески зари, и уже почти отчетливо видны первые лучи света, которые одолеют мрак.
[Мы шли по равнине, как идет человек, который прежде сбился с пути и долго блуждал в тщетных поисках, а потом нашел верную дорогу и шагает по ней с уверенностью.]
[Мы достигли места, где роса борется с солнцем, где дует морской ветер, и поэтому солнце еще не высушило росу.]
Вергилий руками собирает росу, чтобы умыть Данте, который, уже поняв намерения наставника, приближает к нему лицо, «слезами орошенные ланиты». Слезы Данте — это все еще слезы, пролитые им в аду; или, если вам больше нравится (мне такая версия нравится гораздо больше), это слезы смирения, слезы, проливаемые им сейчас. Его лицу возвращается цвет, который был скрыт чернотой ада. Вот теперь наступил момент омовения, покаяния, очищения. Но, как мы сказали, очищение происходит после того, как Данте видит свет, красоту и прощение. Данте прибегает к очищению именно для того, чтобы быть на высоте увиденной им красоты, ведь, как сказал Катон, нельзя идти в мир света с «мглистыми глазами», с нечистым лицом.
Концовка изумительна. Они наконец вышли на пустынный берег, не видевший, чтобы по этому морю плыл человек, который вернется на землю. Здесь Вергилий опоясал Данте, «как Тот назначил», то есть как было угодно Богу, и — чудо! — как только он срывал стебель, на его месте тут же вырастал новый. Смерти нет, все возрождается. Это своего рода обряд, отсылающий к Крещению — водному омовению, к Миропомазанию, которое делает нас «воинами Христовыми». Данте опоясывается, а на языке Библии это означает быть готовыми к отправлению, к пути, к битве — к тому, чего потребует жизнь.
Но, помимо обрядовой стороны, мне хочется подчеркнуть невероятную созвучность, соответствие между словами, которые употребляет Данте здесь и теми, которыми он описывал историю Улисса. Сравним эти фрагменты (в квадратных скобках приводим текст оригинала, чтобы подчеркнуть созвучность рифм обоих фрагментов. — Прим. перев.).
А вот строки из песни двадцать шестой «Ада»:
Как поразительно встречать в обоих фрагментах эти acque, piacque, (ri)nacque! Очевидно, перекличка здесь неслучайна, Данте подчеркивает, что говорит на ту же самую тему. Понятно теперь, почему Улисс не мог не потерпеть крушение? Почему Данте называет его предприятие «шальным полетом», приведшим его в ад? Потому что путешествие Улисса было предательством по отношению к его природе, его желанию. Само по себе желание выйти за Геркулесовы столбы, открыть за пределами известного моря повседневной жизни океан смысла — это желание хорошее, доброе. Однако, осуществляя его, можно не превозносить себя, а смиряться; подпоясаться не жаждой приключений, а тростниковым поясом; следовать за учителем и не бояться пройти весь путь.
В заключение совершим краткий экскурс в песнь вторую (которой мы не коснемся в этом цикле лекций). В ней словно подтверждается то, о чем шла речь в песни первой, Данте доказывает то, о чем говорил ранее. После совершения очистительного обряда появляются свет и музыка, то есть жизнь такая, какой она должна быть. Мы все еще полны греха и предательства, еще предстоит очиститься от семи основных грехов, но в жизни господствует свет. Он обретает вид ангела, Данте представляет его словно серией фотоснимков, запечатлевших мгновения его полета (так же он изображает Паоло и Франческу — их крылья еще в полете, а ноги уже коснулись гнезда): мы как будто видим этого ангела, который, сопровождая путников, летит над водой, осознавая лишь то, что должен делать, служа Богу. Свет становится сильнее и ярче по мере того, как он приближается — тут действительно можно сказать «со скоростью света» (кто знает, что же такое видел Данте, если так описывает свое видение…). Вся песнь пронизана этим неимоверным светом. Далее следует встреча с Казеллой, чье пение завораживает их. Свет и музыка становятся отличительными признаками чистилища. Они, конечно, являют предпосылку, залог того, что в еще большей степени будет явлено в раю; однако уже сейчас начинается жизнь во свете. Еще живы грехи, немощи, предательства, но уже нет кромешного мрака, скрежета и проклятий. Наконец — уже теперь — начинается жизнь в музыке и свете.
Какова же позиция человека перед лицом света и музыки? О чем поют души, которых встречает Данте? Они поют псалом 113-й — In exitu Israel de Egipto («Когда вышел Израиль из Египта») — песнь освобождения народа Израиля из египетского рабства, песнь свободы. Первая молитва, которую слышит Данте, — это гимн свободе. Это уже пространство свободы, которая укрепляется, когда человек смотрит на Истину, доверяется ей и говорит «да» тому доброму, что вошло в его жизнь. И тогда от человека не требуется ничего иного, кроме просьбы, чтобы исполнилось то, что уже началось, чтобы свершилось то, что он уже видел: «Стремлюсь, не достигну ли и я, как достиг меня Христос Иисус», — сказал бы святой Павел (Флп. 3: 12).
Чистилище (а значит, и вся жизнь) заключается не в чем ином, как в просьбе, чтобы исполнилось то, что уже придало жизни величие и полноту, и в соработании этой цели. Это как влюбленность. Когда человек влюбляется, с ним происходит что-то невероятное. Но в чем состоит любовь? В просьбе и бесконечном стремлении, чтобы все вошло в ее сферу. Как пишет Романо Гуардини: «Через опыт великой любви все происходящее становится событием, ей причастным»[157].
Таково «Чистилище». In exitu Israel de Egipto — отправная точка в признании человеком блага, уже перевернувшего всю его жизнь. Труд человека заключается в просьбе о том, чтобы это благо стало полным. Вся наша жизнь должна быть пропитана памятью, благодаря которой события прошлого явлены в настоящем, возвращаются в настоящее, предстают перед сердцем и могут привлечь его вновь. Во многих языках — даже в бергамасском! — слово «вспомнить» означает «приблизить к сердцу», «вернуть в сердце». Труд человека — в памятовании, и первые блаженные души, которых встречает Данте, как раз совершают это: признают благое начало, держатся его и просят, чтобы начатое было доведено до конца.
Песнь III. «Но милость Божья рада всех обнять»
Путь через «Чистилище» становится утомительным. Он обдирает кожу, ранит, жжет. В каком-то смысле «Ад» читать легче: там мы можем воспринимать себя в отрыве от осужденных, можем каким-то образом отмежеваться от них. Здесь же отмежеваться невозможно. Читая «Чистилище», неизбежно вовлекаешь в этот процесс всю жизнь, все происходящее, все свои впечатления. Поэтому сегодня я не могу не рассказать о том, что случилось со мной за месяц после нашей последней встречи. Некоторые события настолько потрясли меня, что теперь, читая эти страницы, я пытаюсь осознать через них, что же со мной произошло. Если бы я решил не упоминать сейчас об этом, то поступил бы наперекор тому, о чем собираюсь говорить; это противоречило бы тому, что Данте скажет мне сегодня. Я посоветовался с другом, и он подтвердил: да, об этом стоит рассказать. Видимо, мы должны привыкнуть, что с Данте нужно вести диалог. На кону стоят вопросы, из которых состоит наша человечность.
Значимые события последнего времени связаны с двумя поездками, которые мне случилось совершить. Сначала я был в России: в Москве, в Новосибирске и затем в Кемерове. Последний этап поездки все во мне перевернул, и я постараюсь кратко объяснить почему. Отец Сергий, мой дорогой друг, пригласивший меня в Кемерово, попросил провести в кафедральном соборе города встречу, на которой присутствовали представители академической среды и все епархиальное священноначалие. Я думал, это будет обычный разговор о школе, о воспитании, а отец Сергий задал вопрос, что называется, в лоб. «В Советском Союзе Церковь претерпела семьдесят лет преследований. Сейчас законодательство изменилось, государство к нам благоволит. Обсуждается идея преподавания религии в государственных учебных заведениях, мы можем строить и открывать православные школы. Создается целый ряд условий, которые способны помочь Православной Церкви войти в кровоток гражданского общества, вернуть себе свою роль, власть, что была у нее 70 лет назад. Однако есть у меня некоторые сомнения. Ведь в Италии у вас, католиков, тоже после войны была в руках огромная власть, Церковь была на пике величия и общественного влияния. Но получилось не слишком хорошо. В течение нескольких десятилетий вера как религиозная практика почти исчезла; но еще прежде она перестала влиять на гражданскую жизнь, на менталитет, на культуру. Объясни, где вы ошиблись. Это поможет нам избежать ошибок, которые вы совершили тогда. Где ошиблась Католическая Церковь, которая разрушилась, даже имея такую власть?»
Моим первым желанием было убежать, залезть под стол… Что я мог ему ответить? И все же я рискнул. Мне вспомнился Данте и весь тот путь, который мы проделали, вспомнились мысли, которые я вычитывал у него и у других в течение многих лет, — и я рискнул. Случилось что-то невероятное: мне пришел в голову ответ, который до сих пор кажется мне толковым! Наверное, стоит посоветоваться со знающими людьми, но кажется, мне удалось высказать, по крайней мере, пару разумных замечаний. Я рассказал о том, что был в одной из их православных школ, где мне объяснили суть воспитания: нужно растить детей так, чтобы они не совершали грехов. Передо мной тогда промелькнуло все, о чем мы говорили на первых встречах нашего курса, и я воскликнул: «Что вы такое говорите? Это невозможно! Школа, в которой дышит дух, воистину религиозная школа, должна иметь на стенах вывеску (такую, чтобы ее видел каждый прохожий): „Всяк совершающий грех да приходит к нам, ибо здесь обретет прощение“. Вот какой должна быть идея воспитания в христианской школе — православной или католической, не важно».
Столкнувшись с такой ситуацией, я позволил себе сказать, что Православная Церковь (так же, как и Католическая) потеряла из виду нечто очень важное. «Будьте осторожны, — предостерег я их, — если вы хотите восстановить прошлое, то у вас ничего не получится. Мы попытались сделать это в Европе, но у нас не вышло. До определенного момента все шло своим чередом, а потом изменилось: случилась Французская революция, пришел Наполеон — и за двадцать пять лет все перевернулось вверх дном. Когда Наполеон наконец был свержен, прежние хозяева вновь сели за стол и сказали: давайте все восстановим.
И дальше мы изучаем период Реставрации: вернемся назад, будто ничего не случилось. Но Реставрация не сработала! И если вызов, брошенный Просвещением и Наполеоном, остался без ответа, то это лишь отсрочило проблему, создав разрушительный эффект. События двадцати пяти лет не были осмыслены, и та же траектория повторилась вновь — только на этот раз охватила уже двести лет. Двести лет, полные ужаса и разрушений: это и революционные движения XIX века, и 48-й год — а после и режимы диктатур, и лагеря, ГУЛАГ. Сами по себе даты красноречивы; то, что произошло в течение двадцати пяти лет, потом растянулось на двести: 1789 год — Французская революция, 1989 год — падение Берлинской стены».
Потом я добавил: «Будьте осмотрительны, история не движется назад. Если вы думаете, что можете повернуть историю вспять, сделать вид, что коммунизма не было, вы уже проиграли. Но в ваших силах поступить иначе: возвращаться не назад во времени, а вернуться к источнику — Христу. Это сейчас пытается сделать в России и Католическая Церковь. Вполне вероятно, что этот путь мы можем проделать вместе; более того, может быть, в этом и состоит подлинный экуменизм. Ведь если вы вернетесь к истоку и мы вернемся к истоку, там мы и встретимся, там мы будем вместе. Нет нужды проводить какую-то особую церковную политику, ожидать от каждого каких-то уступок; мы встретимся на полпути друг к другу, ведь это так просто: если возвращаемся к истоку, мы уже вместе. Но чтобы вернуться к истоку, нужно, чтобы был этот исток. Нужно задаться вопросом о Христе».
Почему я все это говорю? Я и в Италии вижу опасность морализма, который убивает человека; но в России я словно увидел ее под увеличительным стеклом. Все мы, католики и православные, сталкиваемся с веяниями нового времени, и это столкновение подкашивает нас. Мы, католики, в отчаянной погоне за человечностью и, в конце концов, в компромиссе с менталитетом этого мира потеряли из виду Божественное; православные же в погоне за Божественным, сколь угодно верном хранении Божественной литургии рискуют потерять из виду человечность, сердце человека, его сущность. И вот они уже мечтают вырастить детей, которые не совершают грехов. Разве так можно?
Мне показалось, что в этом невыносимом морализаторстве я увидел отражение своего собственного морализаторства. Данте словно вынудил меня заново понять, в чем истинная природа христианства, веры, жизни, что заключено в словах «милосердие» и «прощение», которые составляют канву «Чистилища». Мне действительно показалось, что нужно все начать с начала, и пришлось перечитать все первые песни, потому что многое еще надо увидеть, понять. Мы рискуем забыть о том, что сердце человеческое молит о Христе, они рискуют забыть о том, что сердце Христово молит о человеческом сердце[158]: Христос желает его таким, какое оно есть; наше сердце полностью Его устраивает.
Мой друг, которому я рассказал о своих наблюдениях и размышлениях, поделился со мной прекрасным текстом — притчей Владимира Соловьева «Два отшельника». Он пояснил: «Православная традиция не была такой всегда, раньше она передавала великое присутствие, которое приемлет и объемлет жизнь». Соловьев рассказывает историю о двух отшельниках, которые годами вели уединенную жизнь в пустыне. Однажды дьявол искусил их и внушил обоим идею пойти в город. По дороге они начинают разговаривать; в городе устраивают кутеж — пьют, гуляют с женщинами… пускаются во все тяжкие! После этого они возвращаются в пустыню, и один из них рыдает и сокрушается: «Пропали теперь даром все мои посты, и бдения, и молитвы — за раз все безвозвратно погубил!» Он настолько подавлен, что силы покидают его. Другой идет рядом с ним, улыбается и распевает псалмы. Тот, что подавлен, в негодовании: «Ты обезумел? Ты вообще понимаешь, что мы натворили?» А он ему: «А что мы натворили?» Диалог какое-то время продолжается, и наконец поющий заключает: «Не знаю, в кого вселился дьявол: в меня ли, когда я радуюсь дарам Божьим и хвалю Создателя, или в тебя, когда ты здесь беснуешься и все вспоминаешь?» Отшельник, обезумевший от своего грехопадения, бросается на товарища и бьет его изо всех сил. После этого оба молча возвращаются к своим пещерам.
Один из них всю ночь убивался, оглашая пустыню стонами и воплями, рвал на себе волосы, бросался на землю и колотился о нее головой. Другой же отшельник спокойно и радостно распевал псалмы.
Наутро кающемуся пришла в голову мысль: «За долгие годы пустынной жизни я стяжал благодать Святого Духа, которая являлась мне через чудеса и различные знамения, а теперь, когда я предался плотским страстям и совершил грех против Духа Святого, нет мне прощения ни в сем веке, ни в будущем. Я бросил жемчужину небесной чистоты свиньям, то есть бесам, они потоптали ее и теперь растерзают меня. Но если и окончательно погиб, то что же я буду делать, тут, в пустыне?» И пошел он в Александрию, где предался развратной жизни. Однажды, когда ему понадобились деньги, он убил и ограбил богача. Преступление его раскрыли, его поймали, предали суду и казнили без покаяния.
[157] Romano Guardini. L’essenza cristianesimo [Сущность христианства]. Brescia: Morcelliana, 1980. P. 12.
[158] «Подлинным главным действующим лицом истории является просящий: Христос, просящий сердца человека, и сердце человека, просящее Христа» (Свидетельство отца Луиджи Джуссани на встрече Святейшего Отца Иоанна Павла II с церковными движениями и новыми общинами. Площадь св. Петра, Рим, 30 мая 1998 г. — http://ru.clonline.org/default.asp?id=560&id_n=14531).