Иначе может возникнуть вопрос: «Неужели, когда Христос говорит в Евангелии: „Кто любит отца или мать более, нежели Меня, недостоин Меня“ и когда Одиссей отвергает „долг любви спокойный / Близ Пенелопы с радостным челом“, они одобряют тех, кто скользит по поверхности жизни, тех, кто бежит, чтобы изведать тысячи „опытов“?» Не правильнее ли решиться познавать глубину, искать Тайну, столь желанную, искать бесконечное и вечное? Не правильнее ли пойти вглубь, заглянуть в сердцевину Тайны? Возможно, тогда мы повстречаем Бога в любви к своей жене, в работе, в воспитании детей, в верности своему желанию, несмотря на любые жизненные обстоятельства? Тогда, возможно, был прав Леопарди, насмехавшийся над бедными глупцами, полагавшими, что желание толкает нас на то, чтобы исходить весь мир, полагавшими, что поднимись они на борт корабля и измени обстановку, они станут счастливее, утолят свою жажду познания? «Но, увы, форштевни черной / Тоской обвиты: призывает счастье / Средь всех широт, под всеми небесами / Вотще и он — везде царит печаль»[122], тоска, уныние преследуют их, оставаясь с ними и на корабле!
Не в постоянном изменении обстоятельств ты можешь найти новизну. Ее необходимо искать внутри обстоятельств, в которых ты живешь, в том, что тебя окружает, в сердцевине твоего существования: то, что ты ищешь, либо находится здесь, в твоем бытии, либо нигде — обойди хоть весь мир. Величие желания, внутренняя жажда бесконечного, рана, которой является наша жизнь, — все это открывается именно в такой связи, когда правда нашей жизни становится бесконечным глотком из колодца Вселенной.
Единственное стоящее путешествие — это путешествие вглубь себя, говорит Данте. Его путь в «Божественной комедии» — это путь поиска самого себя. И когда мы говорим: «Отче наш, сущий на небесах», — мы говорим не об облаках, мы говорим: «Отче, обитающий в глубине моего естества, сделай так, чтобы я прошел весь этот путь!» Это путь познания и добродетели, а не скольжения по поверхности жизни. Сделай так, чтобы я мог осмыслить обстоятельства моей жизни, и там я найду благой лик Тайны: именно такое путешествие предлагает Данте и именно этот путь отринул Одиссей!
Я не хочу терять «нежность к сыну», «перед отцом / Священный страх», «долг любви спокойный / Близ [моей Грации][123] с радостным челом», не хочу такого Бога, Который просит меня покинуть то, что я люблю. Если то, что я люблю, является преградой на пути к Богу, — это обман! Должен существовать другой путь. Такой путь совершает Данте: для него Беатриче не только его дама, но и мост, ведущий к Судьбе, та, которая ведет к блаженству. Именно поэтому я говорю: рай — не то место, где я смогу увидеть Бога, но где я смогу увидеть любимую! Мою любимую женщину во славе рая, являющуюся свидетельством славы Божией.
Предлагаю вашему вниманию письмо, касающееся знакомой всем нам проблемы:
Что должна делать женщина, услышав такое? Скользить по поверхности жизни? Отвлечься на другие вещи? Как ей поступить?
Каждый опыт зла, опыт боли — это своеобразное соприкосновение с адом; такой опыт является частью человеческой жизни и требует, чтобы мы обращались к нему во всей полноте нашего желания. Готовить еду для своих детей вместо того, чтобы шататься повсюду из праздного любопытства, не избегать дарованных тебе обстоятельств.
Дело не в том, что все налаживается, поскольку есть Христос. Нет, драма жизни так и остается драмой.
На мой взгляд, вот что такое Данте: это принятый вызов, который он бросает всем. Это не гордыня и не попытка встать на место Бога, решить все проблемы собственными скромными силами; это способность довериться, это душевная рана, это крик и настоящая боль, это вопрос, звучащий из глубины обстоятельств и обращенный к этим обстоятельствам. Пожалуй, вот что значит «выбрать новую дорогу», которую предлагает Данте.
Песнь XXXIII. «Отец, ешь нас, нам это легче будет»
Прежде чем приступить к этой песни, мне хотелось бы напомнить о важном выводе, сделанном после встречи с Одиссеем. Следующая история, связанная с графом Уголино, поистине ужасна и не может не вызвать у Данте жалости. Он взволнован и сопереживает всем сердцем, встречаясь с такими персонажами, как Паоло и Франческа, но в случае с Уголино вопрос предательства стоит особенно остро.
Любовь Паоло и Франчески, которая кажется исполнением желания, на самом деле предает это желание; Одиссей, который, казалось бы, верен своему желанию, предает его и оказывается в аду. Граф Уголино, охваченный вечной ненавистью к убийцам своих детей, тоже находится в аду из-за предательства. А сам Люцифер — предатель по определению…
Понятие предательство является ключевым для ада. Но оно не менее важно и в жизни. «Божественная комедия» показывает мир не только потусторонний, но и посюсторонний, судьбу человека. К каждому обращает Данте призыв пройти вместе с ним его личный путь и почувствовать, что адом может быть и земной способ существования каждого из нас.
В последних двух песнях «Ада» мы встречаемся со зловещей недвижимостью проклятых: ад — вечное распятие, пригвождение человека к его греху, к его ограниченности и предательству.
Последние строки песни тридцать второй предваряют рассказ графа Уголино описанием вселяющего ужас зрелища.
Мы находимся в самой нижней части ада, рядом с чудовищной карикатурой на Бога — дьяволом, своими шестью крыльями создающим ветер, от которого леденеет все вокруг. В этой адовой бездне, средоточии зла, нет огня, как ни странно. Только вечная мерзлота, только безжизненная материя. Ад издавна ассоциировался с огнем, но огонь также символ любви, символ того, что живет, того, что обжигает, того, что во благо или из-за зла угасает. Христос говорит Своим ученикам: «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!» (Лк. 12: 49). Не жизнь правильнее соотнести со льдом: лед, стужа — это еще и отсутствие жизни. В этом бескрайнем ледяном пространстве свое наказание получают предатели. Здесь перед Данте и Вергилием предстало жестокое и кровавое зрелище.
[Двое примерзших головами друг к другу;
один — в яме по пояс, другой — сверху.]
Грешник грызет голову другого грешника… Данте приводит аналогичный пример дикой жестокости из классической литературы: царь Халкидона, победив одного из своих врагов, чтобы выразить свою ненависть к нему, повелел принести агонизирующее тело неприятеля и стал грызть его голову.
[Давай договоримся: ты объяснишь, кто вы и что он сделал тебе, чтобы заслужить такую ненависть, и если правда на твоей стороне, то я, вернувшись в мир, буду всем рассказывать об этом, «пока не станет мой язык недвижен» (такая мысль — «буду говорить, пока не утрачу дар речи» — встречается в произведении несколько раз).]
Итак, песнь тридцать третья открывается рассказом графа Уголино.
Грешник прерывает свою зверскую, дикую трапезу, отирая рот волосами несчастного, чью голову он грыз.
[Об этом говорила и Франческа: «Нет большей боли, чем та, что приносят воспоминания». Ты хочешь, чтобы я снова почувствовал эту отчаянную боль, чтобы от одной мысли о происшедшем разрывалось мое сердце?]
[Но если мой рассказ поможет предать позору имя этого проклятого предателя, я, рыдая, поведаю тебе все.]
Грешник узнает в Данте своего земляка и поэтому соглашается рассказать свою историю. Это пизанец, граф Уголино делла Герардеска, жестокий человек, который, будучи у власти, не отличался порядочностью и не гнушался предательства, переходя от одной противоборствующей стороны к другой без угрызений совести и сомнений. Его жертва — архиепископ Руджери, также не внушавший доверия, предавший предателя. Под предлогом заключения мира (постоянная борьба за власть между различными группами была в Италии отличительной чертой того исторического периода) архиепископ вызвал Уголино на встречу и предательски заточил его с детьми.
[То есть об этом говорить необязательно, потому что всем известно, что я был заточен и убит именно из-за предательства архиепископа. Но не в этом дело.]
[Но сейчас я поведаю тебе обо всем и ты сам сможешь судить, есть ли у меня причина вечно ненавидеть предателя.]
[Не через окно, а через узкую бойницу башни, после его смерти названной Голодной башней, наблюдал я много лун, проведя несколько месяцев в заточении.]
[Мне снилась охота у подножья холма, который отделяет Пизу от Лукки и не позволяет пизанцам разглядеть соседний город. Охотой на волка и волчат (которые, разумеется, символизировали Уголино и его детей) руководил архиепископ.]
[союзники Руджери].
[122] Леопарди Дж. Графу Карло Пеполи / Пер. А. Наймана // Стих итальянский напоен слезами. С. 77.
[123] Супруга автора книги. — Прим. перев.