Во времена Данте об этом говорили немало. Уже тогда он являлся достаточно противоречивой фигурой. Кто-то оценивал его личность положительно, дескать, это был умелый и мудрый правитель, обладавший неутолимой жаждой познания. Он предпочитал мирную жизнь, но должен был участвовать в войне. Другие считали его скорее вероломным обманщиком и предателем.
Главная черта Одиссея как литературного персонажа — хитроумие, которое проявилось, к примеру, в истории с троянским конем. Война за Елену продолжалась уже десять лет, когда во время осады Трои Одиссей придумал перед отплытием оставить на берегу моря деревянного коня, якобы предназначенного греками в дар богам. На самом же деле в нем спрятались греческие воины. Троянцы, решив, что враг отказался от осады, перенесли его в город. Ночью выбравшиеся из коня греки открыли городские ворота для своей армии — так была разрушена Троя. Именно этот коварный обман сделал Одиссея знаменитым.
По окончании войны он отправляется домой, в Итаку, но из-за враждебности богов, покровительствовавших троянцам, в особенности бога моря Посейдона, вынужден был скитаться долгих десять лет (эти приключения описаны Гомером в «Одиссее»). Через десять лет Одиссей наконец возвращается в Итаку. Он сражается с захватившими власть претендентами на руку Пенелопы, побеждает их, отвоевывает свой остров и жену, которая хранила ему верность долгих двадцать лет. Более о нем ничего не известно.
Такова история Одиссея, какой ее знал Данте. Его гениальной находкой стал эпизод, в котором он, встретившись с Одиссеем в аду, расспрашивает о конце его жизни. Данте не терпится узнать подробности гибели Одиссея, и тот согласен рассказать о себе и своей жажде «изведать мира дальний кругозор».
В этом круге ада души грешников карают огнем. Внимание Данте привлекает странное раздвоенное пламя. Вергилий объясняет, что это Одиссей и его спутник Диомед, затем просит Данте умолкнуть и сам обращается к грешникам.
Торжественное вступление, подчеркивающее вселенскую значимость персонажа и его истории: «О вы, объятые пламенем, если мое произведение достойно ваших глаз, остановитесь. Один из вас, поведай, как ты умер».
[Больший язык раздвоенного пламени — это Одиссей.]
[Одиссей начинает рассказывать о себе]
[впоследствии этот остров был назван Энеем Гаэтой]
Вот он, человек. Голод, страсть, неутолимая жажда познать окружающую действительность: он жаждет «мира стать экспертом», то есть исследователем, знатоком. Эксперт — тот, кто исходит из опыта, совершает эксперимент, то есть стремится постичь тайну Бытия, Вселенную, «объять бесконечные возможности», как говорит Мигель Маньяра, которого я уже цитировал.
Ни нежность к сыну Телемаху (которого он покинул маленьким ребенком, а теперь увидел уже взрослым мужчиной), ни «священный страх», сострадание, любовь к старому отцу, ни «долг любви» к бедной Пенелопе, которая верно ждала его двадцать лет, не могут удержать его, всего этого недостаточно, чтобы смирить его «…голод знойный / Изведать мира дальний кругозор / И все, чем дурны люди и достойны».
Познавать добро и зло, то есть тайну жизни, — это правильно. Перечитывая эту страницу, я всегда вспоминаю слова Христа: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, недостоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, недостоин Меня» (Мф. 10: 37). Кто неспособен оставить то, к чему привязан, даже очень правильные и дорогие сердцу вещи, ради Него — недостоин Его, недостоин счастья, спасения, истинной жизни. Всем нам доводилось испытывать желание, которое, кажется, не могло удовлетвориться никакой привязанностью. Точнее — было желание, которое всякая привязанность лишь обостряла. Кто из нас, всеми силами стараясь любить жену, не перестает укорять себя (возможно, всю жизнь) за то, что эти отношения далеки от желаемого? Кто не чувствовал несоразмерности между тем, чем он может жить, что он может видеть, к чему может прикоснуться, тем, что даровано жизнью, и бесконечным желанием, словно оседающим в нас меланхолией, тоской по тому, чего не хватает? Полагаю, я могу сказать, что Одиссей не хочет предавать это желание и ради этого отрекается (в евангельском понимании) от отца, жены, своей земли. «Люди без отечества» — такое определение Иоанн Павел II однажды дал христианам: люди, постоянно находящиеся в пути, люди, никогда не довольствующиеся достигнутым.
[и он отважился на это приключение; море,
как и звездное небо, — символ бесконечного: он отправился в путь, чтобы увидеть бесконечность],
Отправился с несколькими верными друзьями[113]. Их было немного, ведь, как известно, серьезное отношение к своему желанию и своей судьбе — явление редкое (особенно в наши дни). Если повезет, отыщется несколько людей, которые никогда не подведут; четыре друга, которые тоже стремятся к бесконечному, к свершению судьбы.
Они видели все, что можно было увидеть, избороздили вдоль и поперек mare Nostrum[114] со всеми его островами, но это не могло их удовлетворить, им все было мало и чего-то не хватало… Море казалось мелкой лужей, заточением. Вспомним Икара, которого следует поставить в один ряд с Одиссеем. Лабиринт стал его тюрьмой, в то время как его удел — видеть небо, видеть солнце и страдать, чувствуя, что он создан для бесконечности, а не для этого заточения… Мы созданы, чтобы желать, чтобы всегда стремиться.
Пройдя все Средиземноморье, оставив позади себя Севилью, африканский город Сетту, они наконец достигли места, где Геракл «воздвиг свои межи», оставив послание, запрещавшее ступать далее этого предела.
И здесь надо было принимать решение: попытаться ли нарушить запрет, следуя за жаждой, сжигавшей наши жизни, вырваться ли из лабиринта?..
Когда мы читаем этот отрывок в классе, я использую другую аналогию: они решали, стоит ли выходить из курятника тому, кто вылупился из орлиного яйца, случайно оказавшегося в курятнике (не помню, где я прочел эту историю). Жизнь кажется нам таким курятником: вылупившись из яйца, мы словно оказываемся среди кур. Самое большее, о чем могут мечтать бедные куры, это найти червяка пожирнее; так и ходят, ковыряясь в земле. Но мы — не куры! Нас хотят убедить, что мы — куры, нам хотят внушить, что мы — куры. Это заговор против вашего желания: «Летайте низко! Успокойтесь. Довольствуйтесь тем, что есть, мы всем дадим новую игровую приставку или разрешим выбрать самую последнюю модель мобильного телефона из тысячи различных моделей! Довольствуйтесь этим!»
Но курица, о которой мы говорим, — не курица, ничего с этим не поделаешь. И когда она изредка поднимает глаза к небу и видит парящего орла, у нее на глаза наворачиваются слезы, потому что она понимает, что создана для полета. Может быть, устремив растерянный взгляд в небо, она удивляется чему-то таинственному, что так сильно ее притягивает. И ночами ей снится небо, но остальные куры говорят: «Не смотри вверх, смотри вниз, на землю, смотри, какие здесь черви!» Итак, речь идет о том, выбраться ли из курятника, подчиниться ли чувству, позволяющему нам понять, что именно к небу устремлено наше сердце.
Когда Одиссей добрался до Геркулесовых столпов и наступил решающий момент, он принялся ободрять своих друзей, пытаясь объяснить, что в жизни стоит дерзать, то есть обращаться к вечному:
Мы ощущаем себя братьями, когда вместе отправляемся на зов. Дружба, братство рождается общим стремлением, являющимся отличительной особенностью человека. Иначе люди были бы способны только на вражду.
Нам жить осталось мало… Что может быть лучше, чем напоследок, рискнув и дерзнув, попытаться увидеть, бросить вызов правилам, пределам, которые являются пределами всего лишь познания, а не бесконечного? Что может быть более ценным, чем постичь тайну, испытать то, чего еще не знаем, открыть неизведанный мир, который ждет нас, — «мир безлюдный», куда не ступала нога человека.
Далее следует знаменитая терцина:
«Чьи вы сыны» — какова ваша природа, что отличает вас от животных, чьи вы потомки? Вспомните ваши корни, вашу ДНК. Для чего человек приходит в мир? Познавать истину и воплощать в жизнь добродетели, благо.
Недавно я побывал в специализированной школе, где учатся трудные дети. Поистине гениальный педагог, основавший это учебное заведение, поставил у входа огромную клетку, внутри которой поместил статую обезьяны размером с человека, а над ней написал: «Подумайте о том, чьи вы сыны: / Вы созданы не для животной доли, / Но к доблести и к знанью рождены».
Я спросил у него: «Как ты до этого додумался? Ведь любой ежедневно, проходя мимо этой надписи, получает, можно сказать, удар под дых!» А он ответил: «Это главное, что нам необходимо! Что нужно утром, чтобы перенести все трудности дня? Задуматься о своем происхождении, о том, зачем мы пришли в этот мир. И ребята должны выбрать: либо быть такими, как эта обезьяна, либо следовать за своим сердцем, вершить свою судьбу». Гениальный воспитательный ход![116]
[Эти слова конечно же подстегнули моих друзей, и они уже готовы были тут же пуститься в плавание.]
Почему — «шальной полет»? Возникает предчувствие, будто что-то не в порядке, опять вспоминается Икар… Данте — поэт, выбирающий и взвешивающий каждое слово. Безумный, шальной… Точно! В песни второй «Ада» Данте говорил Вергилию: «надеюсь, что не безумство все». Он боится пойти против разума, против природы.
Вергилий отвечает: «Нет! Это — самая разумная вещь, которую можно сделать в жизни, чтобы следовать своему желанию». Однако Данте называет замысел Одиссея безумным, «шальным полетом»: выражение, которое несет в себе предзнаменование ужасного конца путешествия.
[113] У Данте: e con quella compagna picciola; букв.: «и c этой маленькой компанией». — Прим. перев.
[114] Mare Nostrum (лат.) — Средиземное море. — Прим. перев.
[116] У Данте: folle; букв.: «безумный». — Прим. перев.