Они ушли слишком далеко, они увидели ту часть неба, которую невозможно увидеть, находясь в нашем полушарии, они перестали видеть знакомые созвездия, потому что пересекли горизонт, отмеченный морем, «морской грудью».
[прошло пять месяцев],
В космологии Данте это — гора чистилища, место, находящееся по другую сторону земного шара, она так высока, как только можно себе представить.
Земля! Земля! Но радость тут же сменяется ужасом.
Ужасный вихрь, приблизившийся со стороны горы чистилища, трижды переворачивает судно, и в конце концов оно тонет.
Попытка Одиссея преодолеть границы дозволенного обречена на неудачу. То же самое произошло с Икаром, взлетевшим слишком высоко. И, как солнце расплавило воск в его крыльях, так и гора чистилища, которая могла стать этапом на пути к цели, становится причиной губительного шторма. И Одиссей с друзьями тоже погибают.
Здесь возникают два вопроса. Если Одиссей олицетворяет величие желания, почему его попытка заканчивается неудачей? Но самый важный вопрос: почему он в аду?
Причины неудачного путешествия очевидны, и здесь все комментаторы едины: Одиссей не достигает своей цели, потому что использует не соответствующие ей средства. В начале пути Данте был обуреваем таким же порывом: «Я пойду вперед, к счастью, сам!» Он только сделал несколько шагов, как три зверя заставили его повернуть обратно, к темному лесу. И здесь поднимается тот же вопрос, что и при анализе мифа об Икаре (песнь первая «Ада»): у человека нет адекватных средств для достижения счастья. Всей его воли и ума не хватит, чтобы перебороть гнет ограниченности, первородного греха. Какой бы великой и благородной ни была попытка, без Божией помощи, без благодати, без Христа, Богородицы, Беатриче — ничего не сделать.
Но если действительно Одиссей не может не подчиниться естественному зову собственного сердца, тогда непонятно: почему Данте отправляет его в ад? Может ли желание, которым нас наделил Бог, быть осуждено и стать причиной вечных мук? Если желание — это стремление к обещанному непреходящему благу, ради которого мы пришли в этот мир; если желание позволяет нам надеяться, что после смерти будет жизнь; если желание — это то, благодаря чему человек понимает, что он человек; если он придает такое значение обряду погребения, поскольку чувствует несправедливость смерти; если все это — желание, то может ли человек оказаться в аду из-за него, из-за того, что слишком многого желал? Одиссей — человек, но почему его место в аду?
Я не могу согласиться с распространенным мнением, будто ему уготован ад, потому что он мошенник и обманщик. Самоубийца Катон, охраняющий чистилище, будет спасен, несмотря на то что совершил самый страшный проступок. Ведь самоубийство — смертный грех, и в аду есть круг самоубийц. Мне кажется, коварная хитрость Одиссея — недостаточный повод, чтобы поместить его в ад; его проступок не сравнить с самоубийством. Суть литературы заключается в том, что она способна говорить на языке, понятном любому человеку. Читая строки: «Подумайте о том, чьи вы сыны: / Вы созданы не для животной доли, / Но к доблести и к знанью рождены», каждый чувствует, что они обращены к нему! Потому что искусство в целом и литература в частности обладают способностью проникать в жизнь человека. Та или иная терцина, строка поэмы, образ Икара или Одиссея — освещают жизнь; с тобой происходят вещи, которые кто-то смог описать в трех строках, причем так, как ты никогда бы не смог! Ты реагируешь на эти строки всем своим естеством, исходя из твоего уникального жизненного опыта и восприятия мира; поэтому твое прочтение может сильно отличаться от прочтения другим человеком, поскольку оно, как и опыт, уникально.
Я предлагаю свое понимание того, что произошло с Одиссеем. Мне кажется, мое толкование во многом совпадает с тем, как воспринимал судьбу Одиссея Данте. Меня не убеждает идея, будто Одиссей осужден за свой обман. Его вина кажется мне незначительной и противоречащей его величию и благородству: персонаж, предстающий перед нами, заслуживает рая, ведь среди спасенных немало и грешников, и язычников. История с троянским конем могла подсказать Данте идею поместить Одиссея именно в круг обманщиков. Но не потому он обрек Одиссея на вечные муки, на вечную отстраненность от Бога.
И не потому, что он слишком многого хотел: ведь и сам Данте говорит о благой природе желания, о том, что привлекательность вещей всегда позитивна; однако ее необходимо использовать согласно разуму. Теперь самое время вернуться к истории Паоло и Франчески и провести некоторую аналогию.
Вопрос об Одиссее, тревожащий Данте, практически не отличается от вопроса о Паоло и Франческе, их любви, такой сильной, такой трогательной. Влюбленные, которые и в вечности не могут расстаться. Может ли любовь, закон бытия, закон Вселенной, обречь этих двоих на вечные муки? Может ли следование собственному желанию стать причиной несчастья, смерти, зла, а не тем, ради чего мы созданы?
Начну с того, что попробую найти ответ, который Данте, на мой взгляд, дает в последних строках песни первой «Чистилища» (так уж устроена «Божественная комедия», что для адекватного восприятия ее необходимо читать полностью, каждый раз перечитывая заново, и только после этого что-то понять: ведь каждый следующий шаг освещает предыдущий). Вернемся к концу истории об Одиссее:
[этот Кто-то — Бог],
А вот заключительные строки песни первой «Чистилища»:
По велению Катона Вергилий ведет Данте на покрытый росой луг, росой умывает его лицо (ритуал, однозначно отсылающий нас к крещению), очищая от копоти ада, и оно обретает нормальный цвет.
Затем Вергилий срывает тростник и обвязывает им голову Данте. Тростник, верхушкой слегка склонившийся к земле, — символ смирения. Вергилий обвивает голову Данте стеблем тростника, и тот, опоясанный смирением (вспомните Беатриче, которая уходит «благородная, одетая в смирение»), может начать подъем на гору чистилища, вступить на путь очищения.
В этих терцинах рифма строится на тех же словах, что и история об Одиссее: (ri)nacque, aqcue, com’altrui piaqcue[117]. В оригинальном тексте в этом месте повторяются и другие слова: diserto («пустыня»), esperto («обладающий дальним кругозором»). Это или случайное совпадение, или сознательный выбор Данте. Но мы уже не раз убеждались, что в случае с Данте неуместно говорить о совпадениях. Данте словно указывает: «Теперь вы понимаете, что я имел в виду? Вернитесь назад! Перечитайте заново историю Одиссея и рассмотрите ее в свете песни первой „Чистилища“, в свете моего поступка, который продиктован самой жизнью и свидетельствует о том, что верность собственному бесконечному желанию является высшим проявлением смирения».
Итак, я перечитал историю Одиссея с учетом этой связи (а также многих других, например, с песнью тридцать третьей «Рая», семью центральными песнями «Чистилища»). Почему Одиссей попал в ад? В песни первой «Чистилища» говорится о такой добродетели, как смирение, возможно, в этом и есть суть проблемы: Одиссей, в отличие от Данте, не смирился. Он не признал конечную зависимость от Тайны, он пробует осилить путь в одиночку.
Возможно, это звучит слишком категорично, но я хочу кратко объяснить природу греха Одиссея: он попадает в ад не потому, что слишком многого желал, а потому, что предал свое желание.
Человек предает собственное желание, когда, охваченный гордостью, сам устанавливает меру, отказывается от смирения и не признает зависимости от Тайны. Почему смирение — величайшая добродетель? Что такое смирение? Итальянское umiltà («смирение») происходит от humus («гумус», «земля»), то есть является осознанием того, что человек создан Другим, Другой даровал ему жизнь, он зависим от Другого. Вспомним библейский образ: человек создан из земли, из праха, в который Другой вдохнул жизнь.
Что же противоположно смирению? Что является пороком пороков, истоком всех смертных грехов? Что это за грех, именуемый первородным? Это гордыня. В одном из псалмов справедливо говорится: «И от соблазнов защити раба Твоего, да не одолеют они меня! Буду тогда я неискривлен и от великого греха чист» (Пс. 18: 14)[118]. «Великий грех» — гордыня, самонадеянность, уверенность, что человек может спастись только собственными силами. Возможно, потому Одиссей оказался в аду: он не захотел признать зависимость от Тайны, он не пошел по пути свершения своего желания, который отличался от его представления о нем. Когда Данте был искушаем такой же самонадеянностью, гордынею, его попытка продолжить путь закончилась неудачей, и, осознав высшее присутствие, он взмолился о помощи: «Miserere, сжалься, смилуйся надо мной!» И что же слышит Данте от того, кто является его другом, учителем, спутником (в разные моменты это и Христос, и Мария, и Лючия, и Беатриче, Вергилий)? «Ты прав, твое желание праведное, оно свято и благородно, оно похвально». То же самое можно сказать и об Одиссее: «Ты прав, желание „изведать мира дальний кругозор“ делает тебя человеком, делает увлекательной твою жизнь!»
Но в чем же разница? Что принимает Данте и отвергает Одиссей? Данте готов услышать из уст другого: «Нет! Желание правильное, но путь — неправильный:
Ты должен выбрать новую дорогу / <…> / И к дикому не возвращаться логу».
Одиссею не хватило такого разумного послушания, всегда необходимого человеку: рассудок предостерегает его и помогает признать зависимость от Тайны, создавшей все сущее. Одиссей перешел все границы, он хотел по своему разумению определить не только способ достижения цели, но и путь к ней. Это грех гордыни, по своей природе схожий с грехом Адама: высокомерное отрицание своей сотворенности, своей зависимости.
Попробуем сопоставить судьбы Данте и Одиссея. Какая колоссальная разница! Одиссей постоянно скользит по поверхности, он своего рода серфер на волнах существования, он исходил мир вдоль и поперек, но в то же время всегда находится вне его. Данте же выбирает путь в глубину, он спускается в бездну. Потому что новизна заключается не в количестве увиденного, не в том, в скольких уголках мира ты побывал, но в том, чтобы найти в увиденном что-то главное, истинное и по-настоящему насладиться этой истиной. Только тогда все освещается ею и становится нашим: в частном нам открывается общее.
Дело не в накоплении знаний, а в обладании истинным знанием. Не в скольжении по поверхности, а в способности проникнуть в глубины. Вот почему мне словно чего-то недоставало! Одиссей оставил жену, отца, сына, подчиняясь своему желанию; но разве так должно быть? В самом тексте есть нечто противоречащее такому благородству, что-то, из-за чего такое исследование Земли кажется мне ничтожным предприятием. И тогда я перечитываю отрывок, где трижды используется прилагательное «малый» («Тот малый срок, пока еще не спят; На малом судне выйдя одиноко; Товарищей[119] так живо укололи / Мои слова[120] и ринули вперед»). Есть что-то ничтожное в таком предприятии, что-то, чему не веришь: сколько ни езди по всему миру, все равно будет мало.
Снова вспоминаю слова Леопарди из его «Дзибальдоне»: «…невозможность удовлетвориться ни единой земной вещью, ни даже всею землей целиком [и даже обойти ее всю вдоль и поперек], осознание неизмеримой обширности пространства, бесконечности и бесчисленности миров и понимание того, что все мало и крохотно по сравнению с силами моей души. Представлять себе бесчисленные миры и бесконечную Вселенную и чувствовать, что наша душа и наше желание гораздо больше этой Вселенной; постоянно обвинять вещи в их недостаточности и ничтожности, мучиться от отсутствия, пустоты и поэтому от скуки кажется мне самым большим признаком величия и смирения, затаившихся в человеческой природе»[121].
Все мало и крохотно! Вслед за прочтением истории об Одиссее возвращаемся к песни первой «Чистилища», и Данте словно говорит: «Я использую здесь те же три слова, расставлю на этом долгом пути нужные знаки, чтобы помочь тебе понять случившееся с этим персонажем, чтобы помочь тебе прочитать всю историю». В чем же измена природе желания? В гордыне, препятствовавшей Одиссею признать, что он «должен выбрать новую дорогу».
[117] (Ri)nacque — «родился» (в первом отрывке — шторм, во втором — стебель); aqcue — «воды»; com’altrui piaqcue — «как назначил Кто-то» (в первом отрывке — гибель корабля, во втором — обвить голову стеблем (речь идет о судьбе, предначертанной Богом, не Катоном). — Прим. перев.
[118] В переводе С. Аверинцева. В ит. переводе: «Dall’orgoglio [от гордыни] salva il tuo servo, perché su di me non abbia potere; allora sarò irreprensibile, sarò puro dal grande peccato».
[119] В оригинале третье прилагательное «малый» относится к описанию дружины Одиссея — «товарищей» (compagna picciola — «дружина малая»). — Прим. перев.
[120] У Данте: оrazion picciola; букв. — «небольшая речь», «малое выступление», «малый призыв». — Прим. перев.
[121] Leopardi G. «Pensieri», LXVIII. P. 321.