Существует одна связь, которую невозможно уничтожить. Мы можем отрицать ее, как это сделал Люцифер. Он был первым, кто сказал: я не хочу привязанности, я ни от кого не завишу, я хочу быть свободным. Да, мы можем выбрать жизнь без связей, но тогда она будет чудовищна. В этом наша природа: мы принадлежим. Мы принадлежим, и это называется нашей историей, что означает совокупность всех связей, даже тех, которые память не в силах удержать.
Кем является каждый из нас сейчас, сегодня вечером? Человек прикован ко времени и пространству, по-другому невозможно: он может жить только здесь и сейчас. Итак, здесь и сейчас кто ты? Ты — это твоя история и твоя свобода. Каждый из нас существует в пространстве этих двух или, если хотите, трех координат. Во-первых, это настоящее время, мгновение, данное нам сейчас, потому что прошедшее мгновение истекло, его не существует, а следующее еще не наступило, и человек живет только в настоящем. Но от одного настоящего к другому мы несем нашу историю и нашу свободу — эти составляющие нашего бытия. Судьбу и то, как мы ею распоряжаемся в данный момент.
И если это так, то во всем, в добром и злом, люди связаны друг с другом. И ответственны за то, куда движется мир. Вспомним строки: «Лишь я один, бездомный, / Приготовлялся выдержать войну / И с тягостным путем, и с состраданьем». Так начался путь Данте: он осознал, что от его решения, от его свободного выбора зависела судьба мира. Так, если мы жертвуем чем-то ради добра, плоды этого поразительны, даже если, возможно, они незаметны. Существует прощение и милосердие: «Бог прощает многое за один милосердный поступок»[126], за помощь, оказанную другу, за проявление какой-либо из семи добродетелей; ведь каждый такой поступок удивительным образом приносит радость всему миру, дарует радость кому-то в Китае или в Африке… И точно так же творимое нами зло оскверняет весь мир.
Это главное, что я глубоко прочувствовал, узнав истории персонажей «Ада». Еще раз вспомню аббата из фильма «Люди и боги» и его особенно поразившие меня слова: «Моя жизнь давно потеряла младенческую невинность. Я прожил достаточно, чтобы осознать, что являюсь соучастником зла, которое, к несчастью, кажется, господствует в мире, и того зла, которое может поражать меня вслепую»[127]. Я тоже живу достаточно долго (старики чувствуют это гораздо острее), чтобы осознавать свою причастность ко злу, завоевывающему мир. Это и есть ответственность! Знать, понимать, что от тебя так или иначе зависит количество блага или зла в мире. Даже то, что делаешь ты один, не явно, даже если никто об этом не знает, сотворенное тобой благо помогает созиданию нового мира, а участие во зле принижает, оскверняет его.
Из-за твоего зла мир будет грязнее; благодаря твоему добру станет светлее. Это и есть та вселяющая душевный трепет ответственность, которую я чувствую, приближаясь к концу Дантова «Ада».
Песнь XXXIV. «И здесь мы вышли вновь узреть светила»
И вот мы достигли конечной точки нашего пути, последней песни «Ада»: мы вошли в ад, а теперь необходимо выйти из него. Свидетельство того, что из ада можно выйти, — истинное послание этой песни, да и всей поэмы в целом. Ведь, если ад — одна из составляющих жизни, отражающая отношение к себе и к другим, тогда, увидев Люцифера, мы сумеем понять, как далеко может простираться зло — наше и всего мира. Затем вместе с Данте зададимся вопросом, возможно ли, чтобы зло не стало последним словом о нас и о мире. И это решающее открытие: зло не является последним словом. Именно в конце путешествия по аду, перед лицом Сатаны, там, куда стекается все зло мира и истории, именно там мы найдем подтверждение тому, что последнее слово — за надеждой, потому что возможен путь, предвосхищенный в знаменитом стихе песни первой: «Но, благо в нем обретши навсегда, / Скажу про все, что видел в этой чаще».
Итак, дойдя до самого дна воронки, Данте видит Люцифера.
[подступают знамена царя ада]
Эти первые слова последней песни — единственная в книге «Ад» цитата на латинском языке, в то время как в «Чистилище» и «Рае» они встречаются часто. Данте словно хочет, чтобы святой язык, язык Церкви, остался за вратами ада (не встретим мы здесь и имени Христа, поэт использует перифразы, называет Его косвенно). Здесь же Данте прибегает к латыни, словно указывая, что мы приближаемся к искаженной, но тем не менее общеизвестной версии истины.
«Подступают знамена царя ада», — говорится в первом стихе. Но «подступают знамена…» — это первые слова христианского гимна, который в древней литургии читали в субботу, накануне пятого воскресенья Великого поста, и который повторяли во время шествия на городских улицах. Поэтому во времена Данте эти строки были хорошо известны, все понимали эту аллюзию. Данте вкладывает эти слова в уста Вергилия, чтобы подчеркнуть, что перед нами — карикатура на Самого Бога: чудовищный двойник, властелин зла.
Если рай — это движение и желание, то здесь, на дне ада, — вечная мерзлота, безжизненность, неподвижность. Почему тогда Данте использует латинский глагол prodeo («подступать», «выходить»)? Этот глагол не только отсылает к шествию, но и используется в Никео-Константинопольском Символе веры: «исходит от Отца» (ex Patre procédit), то есть указывает на природу Бога[128].
Это чудовище недвижимо, и в то же время Данте говорит «подступает». Перед нами жуткий гротеск того, что происходит в Троице: посредством этой аллюзии на шествие Данте сознательно стремится напомнить о присущих Богу чертах. В Боге одна ипостась исходит из другой, «Свет от Света, Бог истинный от Бога истинного»; уподобляясь этому, дьявол чудовищным образом воспроизводит себя с тремя ужасающими лицами, являющимися пародией на Троицу.
«Словно густой туман дышит» (глагол «дышать» Данте использует также в песни тридцать третьей «Рая» для описания движения и отношений внутри Троицы) или словно дуновение ветра, который настигает тебя в сумерках, и тебе кажется, что ты стоишь перед громадной мельницей, производящей этот ледяной поток.
[Мне страшно, но я постараюсь описать это место, где тени, где все души покрыты льдом и напоминают сучки или соломины (пригодные только для того, чтобы стать безделушкой, украшением для интерьера).]
[Некоторые согнуты так, что лицом или спиной касаются ног.]
Это зрелище гораздо ужаснее, чем все, что нам встречалось доселе и что находилось в движении. Застывшие, скорчившиеся грешники навечно скованы льдом. Ни единого слова или звука, ни единой возможности для отношений или встречи: жизнь умерла (подобно тому, когда внутри человека все обрывается).
[Потом мы двинулись вперед, и Вергилий решил показать мне дьявола.]
Люцифер был одним из серафимов, то есть принадлежал к высокой ступени иерархии ангелов, управляющих движением девяти небес. Он, самый красивый из всех ангелов, стал монстром, отвратительной карикатурой. Таким чудовищным образом он реализовал свое желание.
Иногда ученики меня спрашивают: «Но если Бог действительно добрый, как Он мог позволить существование ада?» Ад не может не существовать, иначе Бог не мог бы быть справедливым, Он не любил бы нашу свободу понастоящему. Если Бог наделил человека свободой, ад должен существовать: это вопрос справедливости. «Был правдою мой зодчий вдохновлен», — написано на дверях ада. Бог, создавая ад, был движим справедливостью.
Тогда мне задают другой вопрос: «Но если Бог все сделал хорошим, почему случился раскол? Кто начал все это?» И я отвечаю им, что они совершенно правы: действительно, если Господь сотворил все добрым, кто создал змия? Бог создал людей и ангелов Себе подобными, то есть свободными. Бог не создавал зла. Все созданное Богом — хорошо. «И увидел Бог, что это хорошо» (Быт. 1: 4, 10, 12, 18, 21) — так завершаются шесть дней Творения. Более того, в Библии есть одно интересное добавление относительно того, как Бог создает человека: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма» (Быт. 1: 31). И Он создал его свободным, как и ангелов, существ, более всего подобных Ему. И вот Люцифер со своей когортой ангелов совершает тот «самый» грех, положивший начало всему злу мира, первородный грех: это гордыня, отречение от своей сотворенности, от исконной зависимости. Вот что такое восстание Люцифера: «Нет, я не хочу зависеть от Тебя, я хочу занять Твое место». Бог не создавал зла, Бог создал свободу. И то, как Господь ценит эту свободу, внушает трепет: Он не хочет заставлять любить Себя, но хочет, чтобы это было свободным выбором. И свобода включает в себя возможность отвернуться от Него.
Вот он, переломный момент. Дело в том, что существует широко распространенное ошибочное понимание свободы. Оно сводится к следующему: «Если Бог указывает нам, что мы должны делать и чего не должны, где же тогда эта свобода?» Следствием такого толкования становится то, что мы начинаем смотреть на осужденных грешников как на своего рода вольных мыслителей, несправедливо преследуемых свободолюбцев. Ад — это действительно ужасное наказание, боль, страдания, мучения (этот образ во многом создал именно Данте). Страдание — поскольку это отсутствие Бога, отсутствие того, для чего ты создан, отсутствие подлинного объекта желания, которому ты навсегда сказал «нет». Как если бы Бог сказал мне: «Я дал тебе ноги, ты создан, чтобы ходить, ты создан, чтобы прийти ко Мне», а я бы ответил Ему: «Нет, я не хочу идти к Тебе, не я это решил, я и ходить не хочу, буду сидеть, и мне все равно, что мои ноги атрофируются». Кто будет виноват в том, что я обезножею? Разве это месть Бога?
Таким образом, ад — это место, где в утрированном, искаженном виде сбывается желаемое — то, к чему мы стремились, кем хотели стать. Люцифер в каком-то смысле воплощает в жизнь свое желание: он становится похожим на Бога — чудовищно, карикатурно, но похожим. То же происходит и с жизнью человека — в соответствии с его свободным выбором.
[Не спрашивайте, как я чувствовал себя там, на полпути между жизнью и смертью, — мне показалось, что кровь перестала течь по венам; силы покинули меня. Я не мог бы сказать больше, у меня нет слов, чтобы описать это.]
[Люцифер хотел стать правителем, он и стал им —
только правителем «мучительной державы», властелином боли и зла, существующих во Вселенной.]
[Если он был столь красив, столь блистателен, сколь сейчас ужасен, когда восстал против своего Творца, то понятно, почему он источник всякого зла, всякой боли, всякой скорби.]
От него «исходит» (Данте вновь использует глагол procedere) не любовь (подобно тому, как от Отца и Сына исходит Святой Дух); от этого монстра исходит, рождается только зло:
«Одна голова с тремя лицами…» Это отвратительная копия Троицы. Не совсем понятно, как эти лица, начинающиеся от плеч, «смыкаясь на затылке», составляют одну голову. Существовала традиция изображать Люцифера с тремя головами, как Цербера, но Данте говорит об одной голове с тремя лицами.
[то, что находилось спереди, было цвета крови];
[126] Manzoni A. I promessi sposi. Milano: Alberto Peruzzo, 1985. V. 2. Р. 17.
[127] Кинокартина «О людях и богах», режиссер Ксавье Бовуа, Франция, 2010.
[128] В католическом тексте Символа веры описанию природы Святого Духа соответствуют слова: ex Patre Filióque procédit — «исходит от Отца и Сына». — Прим. ред.