Спасение было невозможно: он видел, как после «недолгого бега» волк и волчата устали, и псы набросились на них — видел, как псы впились клыками в своих жертв.
Через всю песнь проходит эта тема пожирания — люди пожирают, уничтожают друг друга, как стая собак уничтожает волков. Остро предчувствуя неотвратимую боль, он просыпается, словно от удара: страшный и пророческий сон. И он больше не может уснуть, растревоженный этим жутким кошмаром.
[Можешь ли ты понять мое состояние, когда, очнувшись от этого страшного сна, я услышал голоса плачущих от голода детей? Можешь ли ты понять, каким, после этого видения, представлялся мне наш конец? Ужасный конец, на который был обречен не только я, но и мои маленькие дети. Неужто это не вызывает у тебя слез?]
Данте дает понять, что всем узникам приснился один и тот же сон, «мысль у всех недавним сном терзалась», но никто не решается рассказать о нем и сдерживает свой страх, будто сохраняя последнюю надежду на то, что опасения напрасны.
[И вместо привычных шагов охранника, несущего еду, было слышно, как дверь закрывают на засов.]
[Они заплакали, они все поняли, увидев, как я каменею от ужаса из-за того, что надвигалось на нас, они увидели этот ужас в моих глазах. И тогда самый маленький, Ансельмуччо, спросил: «Отец, почему ты так смотришь? Что случилось?»]
[Я продолжал молчать, чтобы не тревожить их еще сильнее. Потом в темницу пробились лучи солнечного света — наступил новый день.]
[Я увидел на детских лицах отражение своего ужаса. Я сходил с ума, потому что увидел, что они все поняли, стал кусать руки от боли, от ярости, от бессилия.]
Здесь Данте говорит намеками. Он заставляет нас почувствовать ужас ситуации: Уголино кусает себе руки от боли, а сыновья думают, что от голода, и говорят:
[ «Папа, нам больно видеть это, ешь лучше нас:
ты дал нам жизнь — возьми ее». Что может быть мучительнее для отца, чем услышать такое?]
[ «Тогда я успокоился, сделав над собой усилие, чтобы не умножать их страдания своими. Следующие два дня мы не вымолвили ни слова в этой страшной клетке, понимая, что умираем, сходим с ума от голода и боли. Почему сразу не разверзлась бездна, которая могла бы нас поглотить? Это не было бы так мучительно, как эта медленная агония, когда каждый видел, как самые дорогие ему люди медленно погибают».]
[Умирающий сын взывает к отцу о помощи. Ужасно бессилие отца, который ничего не может сделать, кроме как наблюдать за смертью собственных детей.]
[В течение двух следующих дней от голода умерли все четверо детей.]
[ «Я сошел с ума, ослеп и ослаб от голода. Cледующие два дня после их смерти я провел, ощупывая каждого из них, пытаясь удержать их, позвать по имени».]
Здесь проявляется одна из главных особенностей Данте: он не поучает, не объясняет, он лишь подсказывает, словно спрашивая: «А как поступил бы ты?» Он предлагает нам подумать, что означает эта странная строка, которую литературные критики вот уже пять веков трактуют кто во что горазд. «Злей, чем горе, голод был недугом» — что бы это могло значить? Неужели он съел своих детей? Голод оказался сильнее горя, боли и заставил его совершить то, что предлагал ему Ансельмуччо? Либо (и я предпочитаю думать именно так, я решительно выбираю иную трактовку) мы должны воспринимать эти строки буквально: голод действительно оказался сильнее горя и убил его.
Голод, а не душевные страдания. Данте словно хочет сказать: в такой ситуации Уголино мог бы умереть от горя (можно умереть от горя, глядя на такое), но он умер от голода, именно так нужно понимать эти слова: «Злей, чем горе, голод был недугом».
В новом приступе ярости Уголино начинает вгрызаться в находящийся перед ним череп. И, наблюдая это ужасное зрелище, Данте делает знаменитый выпад против Пизы, он проклинает весь город:
[Раз никто не решается покарать тебя, пусть сдвинутся со своих мест оба острова в устье реки Арно и образуют плотину, чтобы Арно вышел из берегов и затопил тебя и всех твоих жителей.]
[Если граф Уголино действительно предатель (считается, что он продал «замки», уступил собственность коммуны врагам), то следовало наказать его, но не детей!]
Данте называет Пизу «исчадьем Фив», новыми Фивами, подразумевая жестокость античного города. Он говорит: «О исчадье Фив, Угуччоне, Бригата, Ансельмуччо и Гвидо — все они были невиновны; о Пиза, ты не должна была обрекать их на столь ужасную смерть только ради мести их отцу».
Можно было бы сказать: ничего не поделаешь, такова жизнь. Но нет! Этот ужасающий эпизод требует более глубокого осмысления. Пизанцы действительно могли быть милосердны и не проявлять такую жестокость к детям. Но в истории Уголино, как и в историях всех проклятых, есть некий урок, предупреждение, которому нельзя не внять.
Как уже было сказано, тема предательства проходит красной нитью через всю первую часть поэмы. Если человек предает, что он предает, кого предает? Чем больше я читаю «Ад», тем лучше понимаю, что предательство — это не просто нарушение моральных законов. Предательство в первую очередь, — это измена себе и своей природе, предательство своего желания, и всегда — причинение зла самому себе.
Об этом говорил Христос: совершающий грех противостоит самому себе. Грех — это обида, нанесенная Богу (о чем конечно же гласит катехизис) именно потому, что оскорбляет Его творение: оскорбляет природу, оскорбляет человека. Грех оскорбляет Бога, потому что разрушает Его творение, не зря мы говорим: «Che peccato!»[125], сожалея о дурном поступке.
Что есть предательство? Это словно оборотная сторона сущности человека, его способности постичь Бога, вместить бесконечное. Предательство всегда является изменой самому себе и своей природе; предательство своего желания — это всегда причинение зла самому себе.
Последствия предательства ужасны: поскольку человек всегда связан с другими, на нем лежит определенная ответственность. Таким образом, «согласно тайному начертанию провидения» (известное высказывание папы Павла VI), грех каждого отражается неким эхом, он влияет на весь мир. И никто из персонажей «Ада», никто из этих предателей не освобожден от ответственности за то, что увлек за собой тех, кого любил. Франческа говорит об их грехопадении, а Паоло безмолвствует и только рыдает. Одиссей, предавая, увлек за собой свою «малую дружину», верных друзей, последовавших за ним.
Реалистичным, перехватывающим дыхание описанием невероятной жестокости Данте хочет сказать, что предательство губит то, что больше всего любит человек. Одна увлекает за собой любимого мужчину, другой — друзей, третий — невинных детей. Ни в чем не виновных! А Паоло соучаствовал в грехе, как и друзья Одиссея, сделавшие свой выбор. Речь идет о страданиях невиновных из-за чьего-то предательства, греха и зла.
Такова жизнь: за словом «я» стоят те, кто неразрывно связан с нами. Разумеется, слово «я» утверждает уникальность человека; христианство так возносит его, что потусторонний мир понимается им как телесное воскресение: каждый из нас останется там самим собой. (Христианский загробный мир — это не безликая нирвана, нивелирующая всякую индивидуальность. В раю Данте встречает подлинных людей.)
И в то же время каждый из нас, оставаясь самим собой, индивидуумом, уникальной личностью, соединен отношениями. Ты не можешь существовать без пройденного пути, без близких людей, без того, что тебя окружает. И если бы вдруг воображение позволило нам представить себя вне этих наших «я», то разрушилось бы, превратилось бы в ничто.
Я часто говорю своим ученикам: представьте, что вы ни с чем и ни с кем не связаны. Вам надоело постоянно слышать: «Ну понятно, ты сын такого-то. Сразу видно: у тебя походка, как у твоего дедушки, а волосы, как у бабушки, ты кашляешь, как твой дядя…»? Вы хотите сказать: «Хватит, я хочу быть самим собой, хочу избавиться от всех связей, от всего, что выказывает во мне сына, внука и т. д.»? И что бы вы сделали, подари я вам машину времени? Ведь для того, чтобы освободиться, вы должны были бы убить своих родителей еще до того, как они поженились. Без этих связей, сотканных самой жизнью, вы исчезнете. Это самоубийство, вас больше не будет.
[125] Che peccato (ит.) — «какая жалость»; букв.: «какой грех». — Прим. перев.