Напомню, что когда Данте начинает писать «Новую жизнь», то есть когда собирает в одну книгу все стихи, посвященные Беатриче, она уже умерла. И он стоит на ужасном распутье, как и мы все: опыт словно противоречит ожиданию бесконечного и вечного, которое несут в себе все вещи. Эта девушка, позволившая ему испытать чудо, иными словами, угадать в ней свою спутницу (в отличие от Леопарди, сказавшего: «Угаснула надежда / С тобою повстречаться»[87]), предвидеть счастье, — та самая Беатриче, которая могла превратить его жизнь в блаженство, девушка, казавшаяся свершением всех ожиданий и желаний, умирает. Умирает, исчезает.
И Данте должен ответить на главный вопрос: является жизнь обманом или она каким-то, хотя и таинственным, образом есть свершение некоего обетования. Следующие пятнадцать лет он занимается исследованиями, размышляет и молится, чтобы понять, кем же была эта женщина, повстречавшаяся ему на пути и изменившая его жизнь.
Но было что-то, что Данте уже знал, то, что больше всего поражает и что нам труднее всего принять: понимание единства жизни. В отличие от нас, Данте не страдает раздвоением личности: наши мысли движутся в одном направлении, чувства — в другом, а инстинкты — третьем. Данте же, в отличие от нас, присуще средневековое, христианское восприятие, согласно которому человек целостен, а все факторы, составляющие личность человека, связаны (слово «религия» происходит от латинского religare — привязывать сзади, прикреплять, связывать) судьбой, которая все их собирает воедино и направляет. И действительно, вот что говорит Данте в «Новой жизни»:
И хотя образ ее [Беатриче], пребывавший со мной неизменно, придавал смелости Амору, который господствовал надо мною [желание, стремление к тому, чтобы любовь господствовала над моей жизнью, направляла мою жизнь], все же она отличалась такой благороднейшей добродетелью, что никогда не пожелала [то есть это никогда не произошло], чтобы Амор управлял мною без верного совета разума[88].
Это ключ к пониманию того, как может человек смотреть на свою влюбленность, на свою любовь, объединяя (что для нас так сложно) чувство и разум. «Со мной никогда не случалось, — говорит Данте, — чтобы любовь управляла моим существованием и моей личностью без верного совета разума». Именно эта целостность человека, это сердце (как называет его Библия), это единение чувства и разума — самое важное.
Без него невозможно понять определение, которое Данте дает сладострастникам в этой песни. Это те, «кто предал разум власти вожделений», те, кто любил, отвергая рассудок. Необходимо иметь в виду следующее: Данте рассказывает о любви, пережитой им в рамках целостного самосознания; и разум, и чувство, и инстинкт едины, не могут обойтись друг без друга. Именно потому молодой Данте (невероятно, но ему было всего двадцать лет!) сразу же интуитивно понимает, что привлекательность, которую он находит в этой женщине, может удивительным образом олицетворять привлекательность, которой Бог наделил все сущее. Более того, возможно, Бог обитает именно в этой части реальности и становится спутником через встречу с этой женщиной. Потому она может именоваться Беатриче и действительно быть ею[89].
На вопрос учеников: «А можно ли на самом деле любить так?» — я отвечаю: «Да, дорогие ребята, уверяю вас, можно!» Можно! Конечно, так жить труднее, но это возможно. Данте скажет однажды, что встреча с этой женщиной наделила его способностью прощать, то есть позволила ему понять, что жизнь является милосердием. Потому что суть любви сводится к следующему: чтобы любить, нужно быть очень любимым. Чтобы любить, нужно, чтобы кто-то посмотрел на тебя с любовью, чтобы кто-то смотрел на тебя; потому что это — спасение, это — благо жизни, то, в чем все мы нуждаемся. Что такое спасение в жизни? Это когда кто-то смотрит на тебя, не испытывая отвращения, не страшась твоего зла, твоей слабости, твоей хрупкости. Человек мужает, когда кто-то так смотрит на него. В этом, собственно, и заключается главнейший долг отца и матери. Родители изменяют своему призванию не тогда, когда ошибаются, а когда утрачивают такой взгляд. И воспитатели изменяют своему призванию, утратив такой взгляд. Ведь воспитание заключается именно в этом; именно так поступает Бог. Он смотрит на нас, говоря: «Все хорошо. Я люблю тебя таким. Я люблю тебя таким и не брезгую тобой, не боюсь того, что в тебе есть. Я обнимаю тебя такого, какой ты есть. Я исхожу из того, чем ты являешься, и вместе мы попробуем пройти часть пути, и вместе со Мной ты станешь лучше, ты изменишься». Мне кажется, что в этом весь секрет воспитания: не бросать в ближнего камень его же зла, словно требуя: «Ты должен стать другим, ты должен измениться».
Таков опыт Данте, когда он встречает Беатриче; он живет верой, которая позволяет воспринимать жизнь именно так. Как мы видели в песни второй, он ощущает, что его жизнь находится под чьим-то взором, покровительством — сначала Марии, зовущей Лючию, потом Лючии, которая, в свою очередь, зовет Беатриче, а та — Вергилия. Данте живет с ощущением присутствия этого милосердия, прощения, словно Богородица — это… Нет, не «словно», Богородица — это мать, смотрящая на тебя точно так же, как мать смотрит на свое дитя в день, когда оно появляется на свет. Именно благодаря такому опыту Данте может так воспевать любовь.
Еще одно наблюдение: если Беатриче является воплощением всего этого и в ее власти перевернуть жизнь Данте, тогда целью поэта становится следовать за ней. Потому что в отношениях между мужчиной и женщиной есть нечто таинственное, нечто, наделяющее женщину огромной властью, способной изменить мужчину. Возможно, кто-то со мной не согласится, но, открыв это для себя в «Божественной комедии», я бесконечное число раз убеждался, что это правда, на примере своей жизни и жизни людей, которых я знаю.
Приведу в качестве иллюстрации несколько парадоксальный, но наглядный пример. Когда я читаю лекции на курсах для готовящихся ко вступлению в брак, я всегда начинаю такими словами: «Мне кажется, мужчины сейчас могут пойти выпить или поиграть в бильярд, потому что если все, что я расскажу сегодня вечером, поймут ваши будущие жены, вы будете спасены, если же они этого не поймут, тут вряд ли чем-то поможешь».
Потому что женщина — не знаю почему — способна изменять мужчину гораздо кардинальнее, нежели мужчина может изменять женщину. Конечно, жизнь полна неожиданностей, я не хочу наклеивать ярлыки и упрощать, но факт остается фактом: в свои пятьдесят шесть лет я мог бы написать длинный список мужчин, изменившихся в хорошую или плохую сторону благодаря женщинам, и в то же время я не знаю ни одной женщины, которая хоть сколь-нибудь значительно изменилась под влиянием мужчины.
Есть что-то (чему я не могу дать определения, но, судя по очевидным фактам, это существует) в роли женщины, в огромной возложенной на нее ответственности (вряд ли ею осознаваемой). Как бы там ни было, но об этом свидетельствует даже то, что, обращаясь к Паоло и Франческе («Говорите со мной, расскажите мне!»), Данте получает ответ только от Франчески, а Паоло остается безмолвным.
Я могу вспомнить начало истории человечества, изложенной в Библии, и мне хочется сказать (с легкой иронией, но именно ирония тут очень важна): «Надо же, бедняга Адам был занят своими делами, он и думать не думал об этом яблоке, но Ева стала его подстрекать, говорить: „Ну давай, давай попробуем…“» В каком-то смысле и Библия признает за женщиной эту ответственность, эту таинственную власть над мужчиной. Разумеется, не только в злом: чтобы Бог стал частью жизни человека, понадобилось участие пятнадцатилетней девушки, благодаря которой Бог вошел в жизнь известных всем двенадцати мужчин и в жизнь всего мира.
Во всем этом есть что-то таинственное и истинное, глубоко истинное, что позволяет Данте чувствовать и воспевать силу, привнесшую в его жизнь любовь к женщине. Сила обновления, сила чуда. Представьте, чем для человека, так чувствующего любовь и относящегося к ней так серьезно, была встреча в аду с двумя влюбленными.
Как преподаватель итальянского языка хочу подчеркнуть еще одну мысль: всю историю литературы (и философии) можно было бы изучать в свете любви между мужчиной и женщиной. Другими словами, главной темой литературы всегда оставалась любовь. Отношение автора к этой теме показывает, способен ли он положительно воспринимать жизнь в целом: то, как он говорит о женщине, раскрывает его самого и его понимание жизни больше, чем сказанное им о себе, мире и судьбе. Я всегда предлагаю ученикам вспомнить историю итальянской литературы и сравнить: чем Беатриче является для Данте и чем женщина стала для более поздних авторов.
Возьмем хотя бы Людовико Ариосто и его произведение «Неистовый Роланд», написанное двести лет спустя (в XIV веке). Перед нами еще один персонаж, желающий прожить свою жизнь во всей полноте. Он понимает, как важны для него отношения с женщиной, понимает, что женщина может быть благом и счастьем, и даже имя у этой женщины соответствующее — Анжелика[90]. То есть снова — Беатриче… Потому что ангел — это мост, соединяющий Бога и человека, посланник Бога, благодаря которому возможна связь между человеком и бесконечностью, между человеком и его счастьем, желанным благом. Женщина должна быть ангельским созданием… Но она не ангел. В этом произведении доминирует идея вечного преследования, воплощенного в образе замка Атланта. Анжелика же остается неуловимой! Ее неуловимость доводит Роланда до потери рассудка, до помешательства. Роланд становится неистовым, когда осознает недостижимость Анжелики, то есть той любви, которая спасла бы жизнь: если жизнь не спасена любовью, она превращается в безумие.
Нужно будет дождаться другого великого католического писателя девятнадцатого века, Алессандро Мандзони, который расскажет историю, начавшуюся в сумрачном лесу (влюбленным запрещают брак) и следующую по долгому пути, похожему на путь Данте, чтобы воплотить в жизнь желанное благо. С женщиной, которую не случайно зовут Лючия[91]. Лючия, то есть Беатриче.
И, наконец, вспомним уже упомянутого Леопарди и его отчаянный крик, можно сказать, вполне современный: «Я знал уже, что по нагой земле / Бредешь ты. И нигде Тебе подобных нет»[92].
О женщина, вечная красота, ты должна была бы стать моей спутницей! Viatrice[93] у Леопарди — это, вне всякого сомнения, отсылка к Беатриче. Но этого больше нет, теперь все не так!
Когда Данте пишет: «Я надеюсь сказать о ней то, что никогда еще не было сказано ни об одной женщине»[94], — он осознает, что достиг нового понимания мужчины, нового понимания женщины, невиданного ранее понимания отношений между мужчиной и женщиной. Если Данте может так говорить о Беатриче, то лишь потому, что за ним — тысяча двести лет христианства; такое понимание женщины принесло миру, человечеству, всем нам христианство. И это укоренилось в западном сознании. Ради того, чтобы для каждого мужчины женщина могла стать Беатриче, был проделан долгий исторический путь.
Невиданной для других культур является роль, которую Христос и христианство приписывают женщине. Вот, например, что поразило турецкого писателя во время его путешествия в Вену в 1665 году: «В этой стране можно наблюдать что-то невообразимое. Всякий раз, когда император встречает на улице женщину, он останавливает коня и позволяет ей пройти. Если же он идет пешком, он почтительно приветствует ее. Зрелище действительно невообразимое. В этой стране и во всех землях неверных [то есть в христианских странах] последнее слово за женщиной. Такое почтение и уважение воздается им из любви к Матери Марии»[95].
Вот что написала недавно одна известная исследовательница, весьма далекая от Церкви, о современном положении женщины: «Я знаю, что именно благодаря Иисусу я сейчас пишу то, что я пишу. У Запада, конечно, хватает прегрешений, но отнюдь не эпоха Просвещения наделила женщин правами, поскольку свободу, равенство и возможность свидетельствовать дал им Иисус, дал им возможность отправиться на казнь, восхваляя Его за то, что Он удостоил их права „умереть за Него, как мужчинам“. Таким образом, Запад заново соприкасается с реальностью. Необходимо решительно ответить, верим мы или нет, потому что речь идет о нашей свободе»[96].
Здесь та же мысль: представление того или иного общества о женщине является отражением понимания этим обществом жизни в целом. Поэтому Данте утверждает, что скажет о Беатриче то, «что никогда еще не было сказано ни об одной женщине», — это относится ко всему христианскому миру, ко всем нашим семьям, это сказано о всех наших матерях, о наших любимых. Женщина может быть воплощением, может быть реальным выражением Божественной любви.
Может, но при одном условии. Любовь — это желание, порыв, притяжение, которые ты испытываешь при виде любимой девушки. Недавно меня спросили: «Может ли любовь длиться всю жизнь?» На что я ответил: «Вспомните о том, как вы влюбились, и вы поймете все сами». Природная динамика любви такова, что само присутствие объекта желания заставляет желать его еще больше. Именно поэтому возможно, что завтра любовь может стать сильнее, чем сегодня, а через тридцать лет брака еще сильнее, чем в самом начале, потому что это заложено в ее природе; это непрерывное, безудержное желание, движение к другому, которое никогда не прекратится. Представьте, что девушка или молодой человек (скорее, это может произойти с молодым человеком) скажет вам: «Я буду любить тебя ровно сто два года…», — вы обидитесь, это вызовет ваш гнев. Потому что такое утверждение противоречит самой природе любви, любовь не может ставить себе пределы, нельзя сказать: «Я уже все в тебе любил, я уже достаточно долго тебя любил». Такого не может быть: любовь по своей природе сильнее времени, потому что устремлена в бесконечность; она вечна, как Божественный порыв, которым движется Земля и все вещи. Таков будет рай: исполняющееся желание, чье исполнение лишь усиливает его, превозносит его; это постоянное желание и постоянное его свершение. В этом сущность любви между мужчиной и женщиной, поэтому она вечна. Конечно, любовь должна нести в себе прощение, и чтобы понять это, обратимся к поэме:
Воронка ада все больше сужается по мере того, как наши герои спускаются вниз. Второй круг меньше предыдущего, но и наказание становится все страшнее, а боль все невыносимее.
Минос — судья ада. Когда грешная душа предстает перед ним и исповедуется в своих грехах, Минос обвивает ее своим хвостом, чтобы количеством обвитий указать номер уготованного ей круга.
Минос видит Данте и прерывает свой «жестокий труд», поняв, что перед ним живой человек, он предупреждает его: «Будь осторожен, хорошенько подумай, кому доверился, потому что отсюда не выходят».
Такой же ответ Вергилий дал и Харону: «Успокойся, Сам Бог определил судьбу этого путешествия, поэтому отойди в сторону».
Данте продолжает путь и различает плач и стоны: «Я пришел туда, где меня ранит ужасное стенание».
«…где свет немотствует всегда» — такое определение ада часто повторяется в неизменной форме. Темнота, сумрак леса — это очевидное противопоставление свету рая. И в этом месте, где свет безмолвствует, Данте слышит глухой звук, подобный гулу бури:
[87] Леопарди Дж. К своей Донне / Пер. А. Махова // Леопарди Дж. Стих итальянский напоен слезами. М.: Летопись, 1998. С. 75.
[88] Данте Алигьери. Новая жизнь. С. 35.
[89] Beatrice (ит.) — «дающая блаженство». — Прим. перев.
[90] Angelica (ит.) — «ангельская». — Прим. перев.
[91] Lucia (ит.) — «светлая, светящая». — Прим. перев.
[92] Леопарди Дж. К своей Донне / Пер. А. Г. Наймана // Стих итальянский напоен слезами. С.75. (У Леопарди: Te viatrice in questo arido suolo io mi pensai. Ma non è cosa in terra / che ti somigli. Букв.: «О тебе, блуждающей по этой сухой земле, я думал. Но нет на земле ничего, / Что было бы тебе подобно»). — Прим. перев.
[93] Viatrice (ит.) — «путешествующая, бредущая». — Прим. перев.
[94] Данте Алигьери. Новая жизнь. С. 178.
[95] Цит. по: Lewis B. Il suicidio dell’ Islam. M.: Mondadori, 2002. P. 70.
[96] Magli I. Mandato d’arresto per Benedetto // Il Giornale. 18 settembre 2006.