Помимо авантюристов появлялись и те, кто искренне верил в свои способности. Среди таких можно назвать семнадцатилетнюю Валентину Соколову-Лебедкову, которую даже называли «русской Жанной д’Арк». В 1914 г. она приехала в Петроград из Иркутска, чтобы поступить на курсы, но обнаружила у себя провидческие способности по поводу течения военных действий, якобы предсказав поражение немцев под Варшавой. От гаданий по запросам частных лиц девица отказывалась и отправилась в Варшаву, поближе к фронту, помогать военному командованию советами[1394].
В октябре 1914 г. в Москве появился «трамвайный пророк»: разъезжая в трамваях, он предсказывал скорое окончание войны вследствие самоубийства Вильгельма II[1395]. По городам и деревням ходили шарманщики, продававшие билеты с предсказаниями о военных событиях. Популярностью пользовались гадания, основанные на магии чисел: обыватели искали закономерности, позволявшие определить дату окончания войны. Так была выведена формула определения даты мира на основе Франко-прусской войны 1870–1871 гг.: если сложить оба числа, то сумма первых двух чисел полученного результата будет означать день, а сумма оставшихся — месяц окончания войны, т. е. 10 мая. Действительно, 10 мая 1871 г. был подписан мирный договор между Францией и Пруссией. Будучи уверенными в том, что современная война не продлится дольше текущего года, петроградцы решили, что Германия подпишет капитуляцию 11 ноября 1915 г. (1914 + 1915 = 3829; 3 + 8 = 11; 2 + 9 = 11)[1396]. Как известно, Германия действительно подписала в Компьенском лесу перемирие 11 ноября, фактически означавшее окончание войны, но только в 1918 г. Таким образом, жаждавшие скорейшего мира предсказатели ошиблись ровно на три года.
Журналы публиковали примеры «знаков», указывающих на неизбежность заключения мира с Германией. «Синий журнал» опубликовал в 1916 г. статью с интригующим названием «Интересная связь между законами природы и божественными указаниями», в которой автор обращал внимание читателя на то, что если загнуть длинную полоску бумаги определенным способом и обрезать, то получится девять обрезков, один из которых образует крест, а остальные восемь образуют слово hell, что по-английски означает «ад», а по-немецки «светло». В этом автор статьи увидел указание бога на то, что Германии пора заканчивать войну[1397].
В погоне за счастьем и удачей, если не помогали духи, карты и лотерейные билеты с предсказаниями, люди пытались в силу своих возможностей и в меру известных суеверий самостоятельно влиять на судьбу. Так, например, россияне бросились скупать «брутовские рубли» — бумажные деньги, подписанные кассиром Государственного банка Брутом, который повесился в 1914 г., по слухам, проигравшись в карты. Согласно суеверию, некоторые вещи, оставшиеся от самоубийц, приносят счастье, вот обыватели в условиях распространения мистицизма и поддались массовой психологии. Появлялись в печати и разоблачающие публикации. В 1915 г. рядом столичных газет освещалась история «деятельности» и суда над известной брачной аферисткой Ольгой Штейн, умудрявшейся периодически выходить замуж за состоятельных мужчин, получая от них различные титулы и состояние. Отмечалось, что причина популярности Штейн у сильного пола была в ее спиритуалистических способностях: она одними глазами гипнотизировала своих жертв и внушала им свои желания[1398]. На популярность оккультизма среди городских слоев реагировала литература. Так, модная писательница Е. А. Нагродская в четырехактной пьесе «То, чему не верят» описала страстное увлечение мистицизмом молодой девушки, которая вступила в тайное оккультное общество, на деле оказавшееся бандой аферистов.
В результате роста подобных явлений 9 января 1915 г. приказом по полиции было запрещено заниматься хиромантией и гаданием на картах. Петроградская обывательница в письме приветствовала данную меру: «Зато запретили хиромантов. Спасибо большое, а то эта дрянь заползала в семьи, разрушая их, играла роль сводней, а в последнее время сочиняла предсказания насчет войны»[1399]. В следующем месяце власти взялись за шарманщиков. Нужно заметить, что в отношении последних были подозрения и иного рода: «Земщина» сообщала о появлении на Дальнем Востоке шпионов, которые якобы под видом шарманщиков (в шарманки будто были вставлены фотографические аппараты) собирают сведения о переброске войск[1400]. 19 февраля 1915 г. от имени товарища министра внутренних дел всем губернаторам было отправлено циркулярное письмо: «Прошу воспретить бродячим шарманщикам продажу публике билетов с предсказаниями о войне и мире»[1401]. Некоторые губернаторы пошли еще дальше и тут же издали запрет на всякую публикацию статей, оттисков и прочего с предсказаниями о войне[1402]. Конечно, эффект от запретительных мер был нулевой, так как война и усугублявшийся внутренний кризис в империи рождали спрос на поиск ответов в оккультных сферах.
В марте 1915 г. известный в Москве хиромант В. Д. Филимович, автор книги «Чистая хиромантия», пытался выпускать «научно-популярную газету» «Вестник оккультизма и спиритизма», в которой подводил научную базу под мистические учения. В ней хиромант рекламировал свои лекции, а также делал прогнозы. В частности, опубликовал «ономантический гороскоп» Вильгельма II, в котором предсказывал смерть последнего в 1917 г.[1403] Торговцы книгами (книгоноши) жаловались, что на серьезную литературу спрос был крайне низким, а вот брошюры про оккультизм, апокрифические жития, книги про магов и волшебников разбирали куда охотнее[1404].
М. Палеолог обращал внимание, что в великосветском обществе Петрограда разговоры о мистике были очень модными, при этом не только связывал моду на них с текущими событиями, но и считал, что тяга к тайным знаниям является национальной чертой русского народа: «Со времени Сведенборга и баронессы Крюденер все спириты и иллюминаты, все магнетизеры и гадатели, все жрецы эзотеризма и чудотворцы встречали радушный прием на берегах Невы». Посол избегал подобных обществ, но иногда оставался, чтобы понаблюдать за поведением и настроениями собравшихся. Так, он описал обстановку в гостиной одной своей знакомой в ноябре 1915 г.: «Сегодня вечером, довольно поздно, я заглянул на чашку чая к госпоже С. У нее уже были гости, примерно человек двенадцать. В весьма оживленной беседе принимали участие все собравшиеся. Говорили о спиритизме, привидениях, гадании по ладони, предчувствиях, телепатии, метемпсихозе и колдовстве. Почти все присутствовавшие мужчины и женщины поделились историями и случаями из собственного опыта. Когда я появился, эти волнующие проблемы уже горячо обсуждались в течение двух часов, поэтому, выкурив сигарету, я удалился — как только разгорается разговор подобного рода, он может продолжаться до утра»[1405].
Впрочем, среди «мистиков»-аристократов не было единства. В. М. Пуришкевич, считавший мистицизм «высоким жизненным направлением, связанным со всем творческим и возрождающим, что только есть в жизни и природе человека», разоблачал салоны типа графини Игнатьевой, где «самым мелким и пошленьким характером отличался мистицизм наших аристократических кругов, которые связали свое поверхностное и модное увлечение оккультными науками и спиритизмом в одну нелепую смесь с распутинством и спиритическими сеансами»[1406].
В ноябре 1916 г. Палеолог зафиксировал беспокойство среди петроградских элит по поводу неизбежности революции. Уверенность в последней была вызвана известиями о смерти во Франции мага Папюса, который в октябре 1905 г. якобы предсказал царю и царице, что революция не повторится в России, пока он жив. В высшем свете столицы о нем ходила следующая легенда. Во время разгара всеобщей забастовки 1905 г. «маг был немедленно приглашен в Царское Село. После краткой беседы с царем и царицей он на следующий день устроил торжественную церемонию колдовства и вызывания духов усопших. Кроме царя и царицы, на этой тайной литургии присутствовало одно только лицо: молодой адъютант императора капитан Мандрыка, теперь генерал-майор и губернатор Тифлиса. Интенсивным сосредоточением своей воли, изумительной экзальтацией своего флюидического динамизма духовному учителю удалось вызвать дух благочестивейшего царя Александра III, несомненные признаки свидетельствовали о присутствии невидимой тени. Несмотря на сжимавшую его сердце жуть, Николай II задал отцу вопрос, должен он или не должен бороться с либеральными течениями, грозившими увлечь Россию. Дух ответил: „Ты должен во что бы то ни стало подавить начинающуюся революцию, но она еще возродится и будет тем сильнее, чем суровее должна быть репрессия теперь. Что бы ни случилось, бодрись, мой сын. Не прекращай борьбы“. Изумленные царь и царица еще ломали голову над этим зловещим предсказанием, когда Папюс заявил, что его логическая сила дает ему возможность предотвратить предсказанную катастрофу, но что действие его заклинания прекратится, лишь только он сам исчезнет физически. Затем он торжественно совершил ритуал заклинания»[1407].
Известность Г. Распутина также была связана со слухами о его мистических силах, способностях предсказывать будущее. Лично встречавшиеся с ним люди рассказывали, что он обладал даром гипнотического воздействия на собеседника. О том, что Распутин брал уроки гипноза, рассказывал в 1917 г. С. П. Белецкий[1408]. В определенных кругах распространялись слухи, что Распутин с помощью внушения манипулирует Николаем II. В других случаях речь шла о том, что царская семья стала жертвой группы гипнотизеров-шпионов. Дж. Маннгерц обратила внимание на распространенные с начала войны слухи об использовании немецкими солдатами гипноза в качестве оружия[1409]. Неудивительно, что Распутина-гипнотизера считали также и немецким агентом.
Ходили слухи о неуловимости Распутина, чудесных спасениях от покушений. Поэтому как только 17 декабря 1916 г. появилось известие об убийстве Распутина, тут же родился слух, что он жив-здоров. По другой версии, Распутин хоть и умер физически, но его душа успела вселиться в одного из членов правительства. Обычно упоминали фамилию Протопопова. Хотя чаще всего данные утверждения встречаются в саркастическом контексте, широкая распространенность этого мнения в частной корреспонденции с учетом иррационализации общественного сознания позволяет предположить в ряде случаев их искренность. Так, если в письме сенатора И. С. Крашенинникова от 20 января 1917 г. указывается на то, что Протопопов всего лишь «перешел на амплуа Распутина», то в письме другого автора передается слух о том, что он «заявил где надо, что в него вселился дух Распутина»[1410]. В. М. Пуришкевич также передавал молву, что во время отпевания Распутина с Протопоповым случился припадок — он упал на колени перед гробом и начал кликушествовать и кричать: «Я чувствую, что на меня сошел дух великого старца»[1411]. Великая княгиня Мария Павловна Мекленбург-Шверинская рассказывала в январе 1917 г. Палеологу, что «императрица вполне овладела императором, а она советуется только с Протопоповым, который каждую ночь спрашивает совета у духа Распутина»[1412]. О том же сообщал Дж. Бьюкенен: «Протопопов, на плечи которого упала мантия Распутина, был теперь более могущественен, чем когда-либо. Будучи не совсем нормален, он, как говорят, на своих аудиенциях у императрицы передавал ей предостережения и сообщения, полученные им в воображаемом разговоре с духом Распутина»[1413].
Убийство Распутина некоторыми интерпретировалось в эсхатологическом ключе как предзнаменование скорой гибели России. Опять вспоминали Папюса — якобы в 1915 г. он написал императрице письмо, заканчивавшееся словами: «С каббалистической точки зрения, Распутин подобен сосуду в ящике Пандоры, содержащему в себе все пороки, преступления и грязные вожделения русского народа. В том случае, если этот сосуд разобьется, мы сразу же увидим, как его ужасное содержимое разольется по всей России»[1414].
Иррационализация сознания горожан нашла неожиданное выражение в политической риторике, которая с 1916 г. стала наполняться соответствующей терминологией. Вероятно, отчаявшись объяснить происходящее в стране рационально, обыватели приступили к поиску мистических улик. Так, устав от «министерской чехарды», они в частных письмах друг другу называли правительство «спиритическим», причем в это слово вкладывалось одновременно несколько значений: министерство, состоявшее из духов, и министерство, занимавшееся спиритическими, а не правительственными делами. Примером употребления словосочетания «спиритическое министерство» в первом значении служит письмо за подписью «Лида», отправленное из столицы 13 января 1917 г.: «Все наши ожидания так и остались ожиданиями, что вполне соответствует русской действительности. Быть может теперешнее объединенное спиритическое министерство удивит мир своими решениями, продиктованными посторонними силами, но и не думаю. Ведь подобное стремится к подобному, следовательно и духи должны быть равного качества. Вот уж тогда в пору петь „уж не жду от верха ничего я“»[1415]. В последней строчке перефразированы слова из известного в начале ХX в. романса на стихотворение М. Ю. Лермонтова «Выхожу один я на дорогу»:
Оба значения словосочетания «спиритическое министерство» вытекали из представлений российских подданных о министрах как временных ставленниках Г. Распутина и министрах, не способных самостоятельно действовать. Так, петербуржец характеризовал нового министра просвещения, доктора медицины Н. К. Кульчицкого, попадавшего по следующему описанию под понятие «духа»: «Про Кульчицкого одна особа, хорошо его знающая, рассказывала, что он круглый дурак и ничтожество (будто бы в Казани его звали „пареной репой“). Кассо выдвинул его как подставное лицо, чтобы спихнуть кого-то и сдать Кульчицкого потом в Совет министерства. Назначение объясняется тем, что К. был в фаворе у Р-на (Распутина. — В. А.)»[1416]. В другом письме Кульчицкого прямо называли спиритуалистом и даже связывали его с сектантским кружком Д. С. Мережковского: «Новый министр спирит; в свое время привлекался к суду по делу 193 (революционная пропаганда), но затем покаялся; должен был подвергнуться суду по делу Мережковского, но по милости министра Кассо был спасен переводом на должность попечителя Петроградского учебного округа, изгнание его с которой было первым делом Игнатьева»[1417]. Любопытно, что в английском языке слово «spirit» имеет еще одно значение, весьма актуальное для городских слоев эпохи сухого закона, — алкоголь. В народе был распространен образ царя-пьяницы и такого же правительства.
Некоторые современники предсказывали, что накануне революции Россию захлестнет нашествие массы юродивых, сопоставляя современность с событиями Смуты XVII в.: «Да, у нас даже не будет самозванца, будет только взбунтовавшийся народ да юродивый, будет даже много юродивых. Мы не переменились со времени наших предков… по части мистицизма…»[1418] Это оказалось верным наблюдением: временам социально-политических кризисов соответствуют кризисы психологические. Далеко не все субъекты оказываются способными выдерживать крутые виражи динамики массовых настроений, в результате чего на почве мистицизма у многих развиваются психические отклонения. Современник был не прав лишь в том, что самозванцы накануне революции тоже появлялись.
Любопытным источником по формам мистического юродства в российском обществе являются доносы, поступавшие в Департамент полиции, а также письма, приходившие на имена высших должностных лиц. Как правило, их авторами во все времена являются люди определенного психического склада, предрасположенные к известным заболеваниям, обычно из числа низших слоев общества. В годы войн и революций их активность резко возрастает. В ряде случаев авторы обрушивали проклятия на представителей власти, требовали прекратить войну, пугая страшными пророчествами. Показательно, что даже в письмах очевидных сумасшедших прослеживается некоторая общая мысль о современном положении, о бедах, вызванных войной. Иоганн Цейтнинг рассылал «божественные предсказания» министрам и Николаю II, в которых в вольной форме пересказывал стихи из книги пророка Исайи, угрожая судом божьим тем «сильным народам», которые продолжают войну: «Он „Агнец-Спаситель“ будет судить по людям и наказать сильных народов, которые охотно воевают и обличит многие племена. Потом они перекуют мечи свои на орала и копья свои на серпы, не поднимает народ на народа меча и не будет больше учится воевать. Тогда Бог через Агнца-Спасителя основает „Велико-Миро-Славию“ и будет государить мир народов»[1419].
Накануне Февральской революции 1917 г. Департамент полиции разбирал один из случаев самопровозглашенного лжецаря. 28 декабря 1916 г. и затем повторно 3 января 1917 г. на имя главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта А. А. Брусилова пришло письмо за подписью Царя Иоанна (орфография и пунктуация оригинала сохраняются):
Далее «царь» поручал образовать «ответственный» кабинет министров из числа депутатов Государственной думы и провести в стране реформы.
По всей видимости, автором письма был провинциальный священник из г. Вязники Владимирской губернии или церковнослужитель, который в целом верно выразил общие настроения низов: прекращение войны без аннексий и контрибуций. Примечательно, что автор считает Брусилова главнокомандующим всей армией и флотом. В низах такие слухи распространились в период активного пропагандирования успехов русской армии во время Брусиловского наступления и чуть позже, когда появился слух, что Николай II передает Брусилову свои полномочия главнокомандующего. Также обращает на себя внимание доверие, которое «царь Иоанн» выражает Государственной думе и ее председателю, а вот из всей прессы автор письма доверяет лишь официальным изданиям — Сельскому и Церковному вестникам. В 1916 г. в типографии «Сельского Вестника» вышла пропагандистская брошюра «Деревня и война», которая в упрощенной форме объясняла причины дороговизны[1421]. Проводилась простая мысль, что дороговизна вызвана тем, что масса людей, ранее задействованных в хозяйственной жизни, теперь оказалась на войне. Авторы тем самым хотели отвратить читателей от конспирологических версий, однако эффект получался иной: народ решил, что раз причины всех бед в мобилизации людей, то их нужно вернуть, а войну закончить. Примечательно, что, как отметила М. Стокдэйл, популярность «Сельского Вестника» возрастала в крестьянской среде в 1914–1916 гг. благодаря государственным субсидиям, с помощью которых власти пытались привить народу патриотизм[1422]. Число подписчиков этого проправительственного издания увеличилось с 34 000 летом 1914 г. до более 150 000 к началу 1916 г., но результат оказался неоднозначным[1423].
Сохранявшие рациональное мышление современники фиксировали массовую мистификацию сознания и рассматривали ее в русле проходивших психических процессов в обществе. Известный лингвист, почетный член Петербургской академии наук Д. Н. Овсянико-Куликовский в 1916 г. в статье «Что такое мистика?» относил ее к архаичной форме сознания, считал «первобытным психоневрозом» и в качестве одного из последствий ее массового распространения называл подавление индивидуального сознания коллективным[1424]. Симптомы массового «мистического психоневроза» обыватели обнаруживали в современную им эпоху.
Таким образом, рост обывательского мистицизма в годы Первой мировой войны был связан как с предшествовавшими войне процессами модернизации, выразившимися в культурной сфере в сочетании традиций восточного мистицизма, русского сектантства, европейского декаданса, так и с естественным развитием мистической религиозности, фатализма в военное время. Мистификация массового сознания создавала благоприятную атмосферу для развития соответствующих слухов. Вместе с тем отдельные проявления мистицизма в условиях ухудшения психологической атмосферы общества обнаруживают пограничные состояния психики адресантов, что предполагает обращение к вопросу психического состояния российского общества рассматриваемого периода.
«Красный смех»: война и психические расстройства
Войны и революции относятся к тем массовым историческим явлениям, которые нельзя понять без изучения социально-психологических процессов. В противном случае возникает опасность конспирологических интерпретаций. Однако анализ массовых настроений, в силу специфической источниковой базы и неразработанной методологии, вызывает определенные трудности и часто недооценивается историками. В свое время С. П. Мельгунов высокомерно отозвался о «психологическом подходе» в истории российской революции: «Пусть социологи и моралисты ищут объяснение… в искажении идеологических основ человеческой психики и мышления. Пусть психиатры отнесут все это в область болезненных явлений века; пусть припишут это влиянию массового психоза. Я хотел бы прежде всего восстановить реальное изображение и прошлого, и настоящего»[1425]. Как результат — Мельгунов и Февральскую революцию, и октябрьский переворот рассмотрел в качестве «заговоров элит», упустив из виду вызревание объективных предпосылок в виде социокультурных трансформаций общества. Ради справедливости отметим, что современные Мельгунову «психологические теории» грешили некоторой односторонностью, неверифицируемыми обобщениями. Так, в 1923 г. П. А. Сорокин делал вывод о том, что в революции происходит «„примитивизация“ механизма нервной системы», которая «не может не вести к „примитивизации“ всей психической жизни и деятельности»[1426]. Система аргументации Сорокина, или, например, отказ от таковой у Н. И. Кареева, приходившего к аналогичным заключениям[1427], не может удовлетворить современного историка, что тем не менее не означает ошибочности выводов русских социологов.
В конечном счете даже советская историография, рассматривавшая революцию как проявление классовой сознательности беднейших слоев населения, стала допускать роль стихийных процессов, поднимала проблему нравственного и морального облика революционных масс, «психологического климата», о чем писали П. В. Волобуев, Г. Л. Соболев, Ю. И. Кирьянов, В. Ф. Шишкин, Б. Ф. Поршнев, А. Я. Грунт и др.[1428] В современной историографии эпохи войн и революций возрастает интерес к ее психоэмоциональному измерению. Исследования В. П. Булдакова, Б. И. Колоницкого, И. В. Нарского, М. Д. Стейнберга, Р. Г. Суни, У. Розенберга, А. Майера, П. Холквиста и некоторых других авторов в той или иной степени затрагивают проблематику «истории эмоций», вне которой едва ли возможно понять феномен насилия, выходящего за рамки политической истории[1429].
Серьезной проблемой изучения эмоциональной истории является то, что эмоции мимолетны, быстро приходят на смену друг другу, кроме того, зафиксированные в источниках личного происхождения, в большой степени относятся к сфере субъективных переживаний. Одним из выходов является исследование не самих эмоций, а их психических последствий. Любая затянувшаяся эмоция приводит к эмоциональному перегреву. В случае позитивных эмоций возникает эустресс, при негативных — дистресс[1430]. Оба вида стресса отрицательно сказываются на нервно-психическом состоянии индивидов. На протяжении Первой мировой войны резкие колебания массовых настроений — от сильного воодушевления, порожденного оптимистическими слухами, до глубокой депрессии, вызванной слухами пессимистическими, — расстраивали психическое здоровье населения, что подтверждается как объективными статистическими данными (динамикой поступлений душевнобольных в городские психиатрические лечебницы), аналитическими заметками врачей-психиатров, так и наблюдениями рядовых обывателей.
Проблема психического здоровья общества включает в себя не только реакции на относительно кратковременные события (война, революция), но и на процессы культурной модернизации, изменения длительных структур повседневности. Не случайно Й. Радкау период с 1880‐х до 1930‐х гг. определил как «эпоху нервозности», признавая в то же время, что во многом этот дискурс искусственно подогревался как определенной модой в обществе на неврастению, так и самими публикациями на эту тему[1431]. А. Бринтлингер считает, что российские психиатры на рубеже веков «агрессивно» писали историю психиатрии в целях самолегитимации[1432]. Близкую позицию занимает И. Сироткина, рассматривая развитие в России патографического жанра как стигматизацию психиатрическим сообществом определенных групп населения[1433]. Особенно доставалось творческой интеллигенции, которую обвиняли то в слабости воли, то в патологическом альтруизме. М. Миллер пишет о формировании в начале ХX в. в России феномена «политической психиатрии»: тенденции использовать психиатрические диагнозы и теории в целях политической борьбы[1434].
На связь психических заболеваний и массовых действий, таких, например, как, войны и революции, психиатры обратили внимание достаточно давно. Еще в 1880‐х гг. один из основоположников русской психиатрии В. Х. Кандинский писал о феномене психических эпидемий, распространение которых объяснял «душевной контагиозностью» — инстинктом подражания, объяснявшего заразительность чувств и эмоций, — и в качестве примеров приводил массовые религиозные движения, а также революции[1435].
Изучение влияния политических катаклизмов на психическое состояние общества вели во Франции в XIX в. Ж.-Э. Бельхом, исследуя последствия Великой французской революции, использовал термин «политический психоз». При этом другие психиатры, как, например, Ж.-Э. Эскироль, В. Гризингер, отмечали, что революции не приводили к увеличению числа душевнобольных в клиниках, хотя и окрашивали бред сумасшедших в те или иные идеи[1436]. В разгар первой российской революции в 1905 г. во Франции вышла книга О. Кабанеса и Л. Насса «Революционный невроз», через месяц, в декабре 1905 г., переведенная и изданная на русском языке. Написанная как популярное социально-психологическое исследование, книга переносила акцент с психического на нервное расстройство. Вместе с тем путаница в определении революционного состояния общества в качестве психоза или невроза свидетельствовала об относительности их использования по адресу исторических реалий. Так, например, к невротической сфере можно отнести обстоятельства появления патологии, вызванной внешними травмирующими факторами, к психической — некоторые ее симптомы (бред, слуховые и зрительные галлюцинации, внезапные вспышки агрессии и пр.). По всей видимости, с учетом того что неврозы и психозы не перетекают друг в друга, революционная эпоха способствует проявлению того и другого у лиц, имеющих к ним предрасположенность. Таким образом, нервно-психические больные являются своеобразной лакмусовой бумажкой в исследовании социально-психологических процессов в переломные эпохи. Бред сумасшедших отражает, в частности, наиболее волнующие общественные темы, а локальные вспышки заболеваний — кризисные этапы революции.
Среди российских психиатров первым к проблеме влияния революции на душевное здоровье общества обратился Ф. Е. Рыбаков, который на клиническом материале 1905–1906 гг. отметил следующие характерные признаки «революционного психоза»: быстрое начало и развитие болезни; заметно выраженный элемент психического угнетения; резко выраженные явления страха, тревоги и ожидания чего-то ужасного; нестойкость и изменчивость бредовых идей; наклонность к послабляющему течению; обилие галлюцинаторных и иллюзорных явлений[1437]. Вместе с тем Рыбаков не считал, что политические события вызывают новую форму болезни, а полагал, что они всего лишь дают определенную окраску заболеванию. При этом Н. М. Скляр раскритиковал позицию Рыбакова, отметив, что неврозы и психозы революционного времени ничем существенным не отличаются от заболеваний мирной эпохи и развиваются исключительно у лиц, имеющих к ним предрасположенность, а также сделав вывод, что политические события нельзя рассматривать в качестве главной причины психического расстройства[1438]. А. Н. Бернштейн поставил под сомнение тезис об увеличении числа душевнобольных под влиянием политических событий на материалах статистики центрального приемного покоя для душевнобольных в Москве за октябрь 1905-го — февраль 1906 г.[1439] При этом большинство психиатров соглашалось с тем, что политические события определенным образом «проявляют» болезни.
Отдельная дискуссия развернулась на тему, какая часть общества — политически-активная или пассивная — оказывается в зоне риска. Ф. Е. Рыбаков и А. С. Шоломович полагали, что больше всего заболеваний среди пассивных участников политической жизни (для которых грандиозные события оказались неожиданной психологической травмой), С. Ярошевский считал, что склонность к расстройству в первую очередь проявляют политически-активные субъекты (продолжительная вовлеченность в подпольную революционную работу расстраивает нервы и психику)[1440]. У подобных дискуссий имелась и политическая подоплека: консервативно настроенные авторы считали, что революцию «делают» маньяки-сумасшедшие, либерально настроенные врачи указывали, наоборот, на отрицательные последствия для душевного здоровья населения реакционной политики власти. Земский врач В. И. Яковенко предложил собственное решение вопроса о связи революции/реакции с душевным заболеванием: он заявил, что невротики тяготеют к революционной деятельности, а алкоголики-дегенераты — к консервативной[1441].
[1394] Ювачев И. П. Война и вера // Исторический вестник. 1915. № 2. С. 586–587.
[1395] Городцов В. А. Дневники ученого. Кн. 1. С. 125.
[1396] Биржевые ведомости. Веч. вып. 1915. 29 июня.
[1397] ГА РФ. Ф. 1с/97. Оп. 4. Д. 19. Л. 90 об.
[1398] Биржевые ведомости. Веч. вып. 1915. 5 февраля.
[1399] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1010. Л. 85.
[1400] Земщина. 1915. 18 июля.
[1401] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 73. Д. 86. Л. 2.
[1402] Там же. Л. 4.
[1403] Вестник оккультизма и хиромантии. 1915. 1 марта.
[1404] Книга и читатель, 1900–1917: Воспоминания и дневники современников / Сост. А. И. Рейтблат. М., 1999. С. 8.
[1405] Палеолог М. Дневник посла… С. 402–403.
[1406] Дневник члена Государственной Думы В. М. Пуришкевича. Рига, 1924. С. 135.
[1407] Палеолог М. Дневник посла… С. 642.
[1408] Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства. Л., 1925. Т. 4. С. 501.
[1409] Mannherz J. Hipnosis in Russian Popular Culture during the Era of War and Revolution // Russian Culture in War and Revolution, 1914–1922. Book 1. Popular Culture, the Arts, and Institutions. Bloomington, Indiana, 2014. P. 108.
[1410] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1069. Л. 186.
[1411] Дневник члена Государственной Думы В. М. Пуришкевича. Рига, 1924. С. 143.
[1412] Палеолог М. Дневник посла… С. 724.
[1413] Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата… С. 200.
[1414] Палеолог М. Дневник посла… С. 704.
[1415] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1068. Л. 95.
[1416] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1069. Л. 186.
[1417] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1068. Л. 86.
[1418] Палеолог М. Дневник посла…
[1419] ГА РФ. Ф. 102. ДП-OO. Оп. 245. Д. 33. Т. 5. Л. 77.
[1421] См.: Деревня и война. Пг., 1916.
[1422] Stockdale M. Mobilizing the Nation: Patriotic Culture in Russia’s Great War and Revolution, 1914–20… P. 10.
[1423] Ibid. P. 12.
[1424] Овсянико-Куликовский Д. Что такое мистика? // Вестник Европы. 1916. № 10. С. 172–173.
[1425] Мельгунов С. П. Красный террор в России. М., 2017. С. 79–80.
[1426] Сорокин П. А. Социология революции. М., 2004. С. 165.
[1427] См.: Кареев Н. И. Общие основы социологии. Пг., 1919.
[1428] См.: Историческая наука и некоторые проблемы современности. Статьи и обсуждения. М., 1969; Российский пролетариат: облик, борьба, гегемония. М., 1970; Волобуев П. В. Пролетариат и буржуазия России в 1917 г. М., 1964; Соболев Г. Л. Письма в Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов как источник для изучения общественной психологии в России в 1917 г. // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1968. Т. 1. С. 159–173.
[1429] См.: Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997; Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Война, породившая революцию. М., 2015; Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть: к изучению политической культуры российской революции 1917 г. СПб., 2001; Колоницкий Б. И. «Товарищ Керенский»: Антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа». М., 2017; Нарский И., Хмелевская Ю. «Упоение» бунтом в русской революции (на примере разгрома винных складов в России в 1917 году) // Российская империя чувств: Подходы к культурной истории эмоций. Сб. статей / Ред. Я. Плампер, Ш. Шахадат, М. Эли. М., 2010. С. 259–281; Rosenberg W. «Reading Soldiers» Moods: Russian Military Censorship and the Configuration of Feeling in World War I // The American Historical Review. 2014. Vol. 119. № 3. P. 714–740; Mayer A. The Furies: Violence and Terror in the French and Russian Revolutions. Princeton University Press, 2000; Steinberg M. D. Proletarian Imagination. Self, Modernity, and the Sacred in Russia, 1910–1925. Itaca; London, 2002; Holquist P. Making war, forging revolution: Russia’s Continuum of Crisis, 1914–1921. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2002; Suny R. G. Thinking about Feelings. Affective Dispositions and Emotional Ties in Imperial Russia and the Ottoman Empire // Interpreting Emotions in Russia and Eastern Europe. DeKalb, 2011; Aksenov V. Rumors and Mythologems of the Russian Revolution // Russian Studies in History. 2017. № 56: 4. P. 225–249.
[1430] В медицине, физиологии, психологии встречаются разные определения дистресса и эустресса. В одном случае эустресс рассматривается как мобилизующее организм напряжение, в то время как дистресс — напряжение, нарушающее работу различных систем организма; в другом случае имеется в виду эмоциональная природа: эустресс вызывается положительными, а дистресс — отрицательными эмоциями. В настоящей книге используется второй подход.
[1431] См.: Радкау Й. Эпоха нервозности. Германия от Бисмарка до Гитлера. М., 2017.
[1432] Brintlinger A. Writing about Madness: Russian Attitudes toward Psyche and Psychiatry, 1887–1907 // Madness and the Mad in Russian Culture / Ed. by A. Brintlinger, I. Vinitsky. Toronto; Buffalo; London, 2007. P. 173.
[1433] См.: Сироткина И. Классики и психиатры: Психиатрия в российской культуре конца XIX — начала XX века. М., 2008.
[1434] Miller M. Psychiatric Diagnosis as Political Critique: Russia in War and Revolution // Russian Culter in War and Revolution, 1914–1922. Book 2. P. 246–255.
[1435] Кандинский В. Х. Общепонятные психологические этюды // Санкт-Петербургская психиатрическая больница св. Николая Чудотворца. К 140-летию. Т. III. В. Х. Кандинский. СПб., 2012. С. 111–112.
[1436] Более подробный историографический обзор изучения «революционного психоза» см.: Осипов В. П. О политических или революционных психозах. Казань, 1910.
[1437] См.: Рыбаков Ф. Е. Душевные расстройства в связи с текущими политическими событиями // Русский врач. 1905. № 51. С. 1593–1595; 1906. № 3. С. 65–67; № 8. С. 221–222.
[1438] Скляр Н. М. О влиянии текущих политических событий на душевные заболевания // Русский врач. 1906. № 8. С. 222–224.
[1439] Бернштейн А. Н. Психические заболевания зимой 1905–1906 гг. в Москве // Современная психиатрия. 1907. Апрель. С. 49–67.
[1440] Шоломович А. С. К вопросу о душевных заболеваниях, возникающих на почве политических событий // Русский врач. 1907. № 21. С. 715–720; Ярошевский С. Материалы к вопросу о массовых нервно-психических заболеваниях // Обозрение психиатрии. 1906. № 1. С. 1–9.
[1441] Яковенко В. И. Здоровые и болезненные проявления в психике современного русского общества // Журнал Общества русских врачей в память Н. И. Пирогова. 1907. № 13. С. 269–276.